Встретимся в синий час

Сара Сук

Встретимся в синий час

Meet Me at Blue Hour by Sarah Suk

Text copyright © Sarah Suk, 2025

Cover design copyright © Lewisite, 2026

© Мария Мельникова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Soda Press

Кван Чэ Ли, посвящается тебе.

Вот по каким звукам я тебя помню: музыка из караоке, шум мотора грузовика, твой голос, рассказывающий твои любимые исторические байки

1

Йена

Вот такие звуки здесь применили для забвения: свистки паровоза, шорох чемодана на колесиках, который везут по гравию, стук дождевых капель о раскрытый зонтик. Мне это казалось ужасно романтичным, такие звуки можно слушать бесконечно – чем я и занималась. Из всех кассет эта пока что оставалась моей любимой. Но для Пациента 1562 это было больше чем звуки на пленке. Это были воспоминания, которые он хотел стереть.

– Интересно, о чем это?

Я вытаскиваю наушники, пристраиваю провод на шее и прислоняюсь спиной к стене – я сижу на полу в окружении картонных коробок, полных кассет. Даниэль Флорес, мой супервайзер, высовывается из-за кучи коробок – на самом ее верху в небезопасном положении примостился ноутбук.

– Ты о чем? – спрашивает Даниэль. Темная кудрявая прядь упала ей на лоб. Даниэль сдувает ее с глаз.

– О Пациенте 1562. – Я открываю плеер, висящий на поясе моих джинсовых шорт, вынимаю кассету, с мечтательным вздохом укладываю ее обратно в пластиковую коробочку. – Интересно, что за воспоминание он стер. Звучало так красиво, но наверняка это было что-то грустное, раз он захотел забыть.

Даниэль прижимает пальцы к вискам и медленно, глубоко выдыхает.

– Йена, ты хочешь сказать, что все это время ты слушала кассеты вместо того, чтобы, на секундочку, заниматься своей работой?

– М-м-м… Нет. В смысле, не все время.

Меня всего неделю назад приняли в клинику Sori of Us, или, если короче, просто клинику Sori, на должность ассистента архивариуса – звучит круто, но про саму работу этого никак не скажешь, и мой супервайзер от меня не то чтобы в восторге. Не могу сказать, что у меня совсем нет задатков для получения звания работника месяца и все такое, но откуда взять мотивацию на архивацию тысяч кассет, если можно вместо этого просто сидеть и их слушать?

Даниэль не успевает обрушить на меня свою неуклонно растущую – и вызывающую у нее мигрень – ярость. В дверь негромко стучат, и на пороге появляется доктор Мира Пэ с коробкой из Dunkin' Donuts. Я поспешно вскакиваю, отцепляю от пояса плеер, прячу его за спину, а наушники стискиваю в кулаке. Доктор Пэ улыбается нам, а потом замечает выражение лица Даниэль.

– Просто хотела проверить, как у вас тут дела, – говорит она жизнерадостно, но при этом бросает на меня весьма колючий взгляд.

– Здрасьте, доктор Пэ. У нас все отлично, – отвечает Даниэль. Благослови ее Господь. Она, конечно, задвинута на правилах, но не стукачка. – Это пончики?

Даниэль торопливо принимает коробку двумя руками. Доктор Мира Пэ, основательница клиники и одна из ведущих исследовательниц в области стирания памяти, пользуется абсолютно заслуженным уважением у всех в Sori и за ее пределами. Она гений, босс, первопроходец, и я больше ни у кого не видела такого идеального маникюра.

– Даниэль, надеюсь, моя дочь не слишком тебя напрягает, – говорит она.

Ах да. Еще она моя мама.

Даниэль со смехом отмахивается:

– Нет-нет, что вы. Она отлично справляется.

– Просто замечательно, – добавляю я. – В Воспоминарии все прекрасно, как всегда.

Брови доктора Пэ взлетают вверх, и я быстро поправляюсь:

– То есть в Архиве. В Архиве все прекрасно, как всегда.

Я называю это помещение по-разному. Официально оно именуется Аудиоархивом, но для меня это Библиотека звуков, Обитель забытого и – мое любимое – Воспоминарий, комбинация слов «воспоминания» и «колумбарий», место, где стертая память обретает последний приют. Раньше Воспоминарий представлял собой битком набитую кладовку с хлипкими полками при клинике – и впечатляющее собрание картонных коробок, доверху набитых кассетами, в маминой пусанской квартире. Они стояли под боком у холодильника, заполняли гостевую спальню, служили подставкой под телевизор и кофейным столиком в гостиной. Даже сейчас дома я иногда натыкаюсь на кассеты – утраченные воспоминания, забившиеся между диванных подушек или за тостер.

Но по мере того как росла репутация Sori, росла и ее площадь. В этом году у клиники наконец-то появилось новенькое помещение для хранения пленок, новенькие стеллажи и новенькая вакансия для человека, который будет за все это отвечать, – архивариуса. А также вакансия ассистента архивариуса.

Архивариуса на неполный рабочий день нашли быстро, а должность ассистента учредили специально для меня, потому что доктор Пэ ни за что на свете не могла позволить своей единственной дочери окончить школу, не имея ни планов на колледж, ни четкой картины будущего. Если у меня нет плана, значит, мама составит его для меня и заставит выполнять – поэтому, получив школьный диплом, я была вынуждена собрать вещи и прилететь из Ванкувера в Пусан, чтобы все лето трудиться в клинике.

– Не сочтите за наглость, но нам действительно нужен второй человек? – спросила Даниэль, когда я только приступила к работе. – Я могу заниматься Архивом и одна.

– Я в этом не сомневаюсь, Даниэль, но только подумай, насколько быстрее все будет с ассистентом, – сказала доктор Пэ. – К тому же я надеюсь, ты благотворно повлияешь на мою дочь. Йена, ты знала, что Даниэль – писательница? И она приехала сюда из Америки – будет год учиться в Национальном университете Пусана! Я на последнем курсе точно так же поехала по обмену за рубеж. Разве не замечательно? Может быть, однажды и тебе так захочется?

Деликатность однозначно не входит в число достоинств доктора Пэ.

Сейчас я смотрю, как они жизнерадостно болтают. По тому, как мама косится на меня, как она повышает голос, спрашивая Даниэль об учебе, я понимаю: она желает, чтобы я прислушалась, заинтересовалась, захотела все то, что есть у Даниэль, – предмет для изучения, энергию для достижения цели. Чтобы я захотела хоть чего-нибудь. Неважно чего.

Вместо этого я смотрю в потолок и представляю себе, как тянут свою песню поезда в дождливый день. На мгновение я вырываюсь из комнаты, полной пустых полок и картонных коробок. Я попадаю в чью-то жизнь, воображаю себе то, чего Пациент 1562 уже не вспомнит.

– Ну что ж, продолжай в том же духе, Даниэль, – говорит доктор Пэ, когда беседа начинает затухать. – Придешь сегодня на корпоративный ужин?

Даниэль качает головой:

– К сожалению, нет. Нужно писать большую курсовую.

Доктор Пэ понимающе кивает:

– Я и сама не смогу прийти. Надо много всего подготовить к предстоящему исследованию. Йена, а как насчет тебя?

Я удивленно моргаю, пытаясь понять, что пропустила.

– Извини, что?

– Ежемесячный корпоративный ужин, который устраивает Джоанн. Ты пойдешь?

– Ах, это. Нет.

Я даже не утруждаюсь подыскать объяснение. Что мне сказать? Никаких других планов и другой работы у меня нет. Я просто не люблю корпоративные ужины, да и никого в клинике не знаю.

– Хорошо, – после короткой неловкой паузы говорит доктор Пэ. – Увидимся вечером дома, Йена. Меня не жди. Я задержусь в офисе.

Чтобы посчитать, сколько раз с тех пор, как я приехала в Пусан, мы ели вместе, мне бы даже не пришлось загибать все пять пальцев на руке. Я уже поняла, что приходить на работу рано и уходить с работы поздно – мамин естественный распорядок дня.

– Будет исполнено, доктор Пэ. – Одной рукой я салютую маме, а в другой продолжаю держать за спиной плеер.

Она уходит, а Даниэль открывает коробку с пончиками и протягивает мне.

– Похоже, твоя мама так и не оставила затею с университетом, – говорит она.

– Даже ты заметила? – Я беру пончик в форме медвежьей мордочки и мрачно смотрю ему в глаза. – Господи, как у нее развились навыки общения.

– Чисто ради любопытства, а чем ты хочешь заняться? – спрашивает Даниэль. – Потому что очевидно: работать здесь ты не хочешь.

– Я еще молодая. Ты знала, чем хочешь заняться, когда тебе было семнадцать?

– Да. Я хотела писать.

– Ладно, ты плохой пример для иллюстрации моей мысли. – Я пожимаю плечами. – Я пока не знаю. И может быть, не узнаю никогда. К тому же какая разница? Ничто не длится вечно. То, что сегодня у меня есть некая мечта, вовсе не значит, что она будет хоть чего-то стоить завтра, поэтому какой смысл строить планы?

Даниэль склоняет голову набок:

– Интересно.

– Что?

– Ничего. Просто это полная противоположность жизненной философии твоей мамы, – говорит она. – Я в жизни не встречала столь страстно преданного своему делу человека. Есть некоторая ирония в том, что ее дочь пошла совершенно иным путем.

Она говорит это непринужденным тоном, словно просто констатирует факт, но что-то в ее выборе слов задевает меня.

Я отгоняю неприятное чувство и запихиваю в рот пончик-мишку. Отряхиваю руки, глотаю, широко улыбаюсь Даниэль:

– Продолжим разбирать пленки?

– Продолжим? – Даниэль строго смотрит на меня.

– Я могу прилежно трудиться, когда хочу.

И я прилежно тружусь до конца смены. Помогаю Даниэль сортировать пленки по номерам пациентов и году стирания, выбраковываю те, которым – если свериться с базой данных на ноутбуке Даниэль – больше десяти лет. Но, даже работая, разбирая коробку за коробкой, я не могу перестать думать о том, что она сказала.

Полная противоположность страстной преданности. Это напрягает меня больше, чем хотелось бы. Неужели я и вправду такая?

Странно. Раньше я такой не была.

Все начинается со звука.

Это официальный девиз клиники Sori, он стоит в заголовке на главной странице сайта, его печатают на визитных карточках. Sori по-корейски значит «звук», и это слово намекает на сам процесс стирания памяти. Чтобы что-то забыть, пациент должен предоставить набор звуков, связанных с воспоминанием, от которого хочет избавиться. Это могут быть голосовые сообщения, песни, фоновые шумы, что угодно. Чем конкретнее они привязаны к воспоминанию, тем лучше, но подойдут и звуки общего характера, способные запустить достаточно ассоциаций. Процесс, по сути, начинается не когда пациент садится в процедурное кресло, а с собирания звуков.

Здесь также есть намек на новые начинания, которые обеспечивает стирание памяти, – для клиники это главное. Новая жизнь и исцеление.

Понимаю, это может стать серьезным искушением.

Июльская вечерняя жара ложится на кожу липкой испариной, я иду вдоль пляжа Хэундэ, в одной руке – телефон, на другой болтаются сандалии. Я нажимаю на «вызов», смотрю на экран – секунду спустя там появляется знакомое папино бородатое лицо.

– Привет, Йена Пэ! Как дела? – говорит он.

На заднем плане – полки в гостиной нашей ванкуверской квартиры, до отказа забитые растениями в горшках и книгами по садоводству. Даже по фейстайму я вижу, что растения, как обычно, лучатся здоровьем – папа, прирожденный садовник, заботится о них, как о родных детях, хотя проседающим полкам тоже не помешал бы уход. А еще я замечаю на спинке дивана незнакомый женский кардиган. О нем я не спрашиваю.

– Или лучше спросить – где ты? – продолжает папа. – Явно в каком-то красивом месте.

– Привет, папа. Я на Хэундэ. – Я убираю голову из кадра, чтобы показать папе океан за моей спиной, снимаю панораму людного пляжа, чтобы он увидел всех, кто гуляет по песку, делает селфи и сидит под зонтиками. Сегодня тут не протолкнуться, но мне плевать. – Люблю иногда сюда приходить после работы.

– Joketda[1], – мечтательно произносит папа. – Знаешь, что это значит?

– Я тебя умоляю, это совсем просто. Ты мне дико завидуешь, верно? – Я хитро усмехаюсь.

– Ух ты, похоже, корейский у тебя здесь здорово улучшился. – Папа, кажется, впечатлен.

В детстве оба родителя говорили со мной по-английски, так что мой уровень корейского находится где-то между «начальным» и «еле-еле» – не помогла даже корейская школа по субботам, куда я недолго ходила. В Sori это не проблема, здесь все общаются на двух языках (а мы с Даниэль общаемся исключительно на английском, притом что корейским она владеет явно гораздо лучше меня), но для жизни за пределами клиники мне, наверное, не помешает подтянуть свои познания.

– Ну так как дела? – снова спрашивает папа. Он пытается говорить непринужденно, но по тому, как он чуть наклоняется вперед, по тому, как сдвигаются его брови, я понимаю: он догадывается, что что-то не так. Он в этом мастер. Впрочем, думаю, его должен был насторожить сам тот факт, что я ему позвонила. С тех пор как я уехала в Корею, мы мало разговаривали, обходились техническими сообщениями вроде «жива-здорова, домой добралась». – У тебя все хорошо?

– Пап, я безответственная? – спрашиваю я.

Он оторопело моргает и на мгновение застывает перед экраном.

– Пап?

– Извини, я на связи. Просто не понимаю, что ты имела в виду.

– Да ничего, ерунда. Просто тут мне супервайзер сказала… Ну, конкретно она сказала, что я – полная противоположность преданности делу, а это, по сути, означает, что я безответственная. А еще она сказала, что мне не хватает страсти! Представляешь? Так грубо, правда?

Папа молчит. Я хмурюсь и трясу телефон, чтобы не зависал.

– Алло?

– Я здесь, – отвечает он. И, помолчав, говорит: – Йена, я уверен, что она не имела в виду ничего обидного. Возможно, она просто хотела отметить твою вольную, беспечную натуру.

Я прищуриваюсь:

– Ты с ней согласен.

Папа вздыхает:

– Понимаешь, Горошинка, ты и впрямь ничем и никем надолго не увлекаешься. По крайней мере с тех пор, как Лукас уехал. Ты после этого сильно изменилась.

Ну вот. Сколько лет прошло, а от звука его имени желудок все равно куда-то проваливается. Я отворачиваюсь от экрана и говорю:

– Не понимаю, о чем ты.

Все начинается со звука.

Для нас с Лукасом Паком все началось с потрескивания попкорна в автомате кинотеатра – там и родилась наша дружба. С одиннадцати до четырнадцати лет мы были неразлучны. Он был моим лучшим другом, а я – его лучшей подругой, мы поклялись в этом на мизинчиках и больших пальцах, наша связь была скреплена велосипедными поездками, разбитыми коленками, вечерами перед телевизором, секретами, известными лишь нам двоим. Я почти читала его мысли, а он почти читал мои – так хорошо мы знали друг друга.

А потом он, не сказав мне ни слова, пропал, и я поняла, что совсем его не знала. Тот Лукас, с которым я дружила, ответил бы на мои встревоженные сообщения, на мои звонки, предупредил бы, прежде чем уехать из провинции и словно по волшебству исчезнуть из моей жизни. Раз – и нету.

До меня доходили слухи, что он с семьей перебрался в Альберту. Честно говоря, если бы я об этом не узнала, то решила бы, что Лукас умер. Как можно вот так взять и бросить лучшую подругу? Даже почти четыре года спустя это не укладывается у меня в голове, от одной мысли о Лукасе я становлюсь мрачнее тучи. И чувствую себя из-за этого полным ничтожеством. Пора бы уже двигаться дальше.

– Я его уже почти забыла, – вру я. – И я в состоянии чем-то увлечься. Просто я пока не нашла достойный объект. Но увлечься я могу.

– Что ж, надеюсь, Корея тебе в этом поможет, – искренне говорит папа. Потом он откашливается. – А как дела у мамы?

Говорить с папой о маме и наоборот – пожалуй, одно из самых моих нелюбимых занятий, но я не хочу больше думать о Лукасе, поэтому позволяю папе сменить тему.

– У нее все в порядке. Она, конечно, не в восторге от того, как я распоряжаюсь своей жизнью, но в остальном все прекрасно.

– Наверняка она меня винит в том, как ты распоряжаешься своей жизнью, – фыркает папа.

– Пап, пожалуйста. – Я закатываю глаза. Я не собираюсь признаваться, что вообще-то именно так мама и говорила раз или два. Возможно, больше. Кто будет считать? Точно не я. – Я же просила не втягивать меня в ваш развод и все эти сопутствующие ему сложные отношения?

– Просила.

– Ну вот.

Мы еще какое-то время болтаем о более безобидных вещах, например, о том, как идут дела в папиной садоводческой фирме и прекратит ли когда-нибудь Грег – соседский кот, который захаживает к нам в гости на несколько недель, – оставлять на балконе дохлых мышей. Потом мы прощаемся, я завершаю звонок и стою, глядя на воду.

Возможно, и папа, и Даниэль не так уж и неправы. В старших классах я тусовалась на вечеринках и в школьных клубах, однако отношения с друзьями никогда не заходили дальше совместного веселья и лайков в инстаграме[2]. И никаким хобби я не могла заниматься дольше недели. Раньше меня это не напрягало. Я даже об этом не думала – все просто шло так, как оно шло. Но, с другой стороны, раньше никто вот так не говорил об этом вслух.

– Кем бы ты был из персонажей? – помню, однажды спросила я у Лукаса, когда мы, как обычно, смотрели вместе кино.

Мы уютно устроились на диване с огромной миской соленых крендельков и начали марафон по всем трем фильмам «Властелин колец». Больше всего мне нравились даже не сами фильмы, а представлять, как я попадаю в них и прохожу сюжет в роли главного героя.

– Не знаю, зато знаю, кем была бы ты. – Лукас ткнул в мою сторону крендельком и ухмыльнулся. – Арагорном.

Сердце у меня затрепетало. Арагорн был моим любимцем.

– Потому что у нас обоих обалденные волосы?

– И это тоже. Но еще потому, что ты самый верный и преданный человек из всех, кого я знаю, и ты готова встать на защиту любого.

Не забрал ли Лукас с собой моего внутреннего Арагорна, когда исчез? Меня бесит эта мысль, бесит то, что я могла так сильно от него зависеть, в то время как он не зависел от меня совсем. Нельзя, чтобы люди, которым на тебя наплевать, крали частичку тебя.

Я отворачиваюсь от воды – солнце печет затылок – и бреду по песку, с каждым шагом ощущая в себе новообретенную уверенность. Пусть папа думает, что после отъезда Лукаса я изменилась, – я покажу ему, как он не прав, докажу, что Лукас для меня – пройденный этап. Я еще удивлю и папу, и Даниэль.

2

Лукас

В любой незнакомой ситуации важно составить план. Так ты сведешь к минимуму вероятность ошибки.

Я открываю в телефоне заметки – там мой план действий по прибытии в Корею. Он гласит:

Прилететь в аэропорт Инчхон.

В самолете просмотреть мамино новое меню для ресторана. Написать замечания, чтобы отправить по электронной почте, когда появится вай-фай.

Часовой перерыв между рейсами.

Перекусить, размяться, почистить зубы.

Отписаться маме и папе, как проходит путешествие.

Отправить электронное письмо. Прилететь в Пусан.

Прибытие в аэропорт Кимхэ 18:00.

Еще раз отписаться маме и папе.

Дядя будет меня ждать в зале прилета.

Разумеется, даже такой простой план может пойти наперекосяк. Например, дядя забудет за тобой приехать, хотя и обещал.

– Ой, Лукас! Ты уже здесь? – раздается в трубке гулкий жизнерадостный дядин голос. Говорит он по-корейски.

– Да, уже здесь. А ты? – отвечаю я тоже по-корейски, осматриваясь вокруг. Рука, которой я сжимаю ручку чемодана, вспотела. Я откатываю чемодан к скамейке, подальше от толпы. Дядю я не видел давно и не уверен, что он меня узнает. С тех пор как я последний раз был в Корее, я, наверное, вырос в два раза. – На мне серая футболка. – Стоит это сказать, как мимо проходят еще пятеро парней в серых футболках. Отличная примета.

– Да, извини. Я почти на месте. Я собирался ждать тебя прямо у дверей с табличкой в руках, но твой дедушка захотел кофе. – Дядя посмеивается.

– Погоди. Дедушка с тобой? – удивляюсь я. – Я же велел ему ждать меня дома!

– И думал, я тебя послушаю? – произносит скрипучий голос сзади.

Я разворачиваюсь – мне ухмыляется до боли знакомое лицо. В каждой руке у дедушки по стаканчику с кофе. Он отдает один из них мне и похлопывает меня по спине.

– Много сливок и сахара, как ты любишь, чудище этакое.

В груди становится тесно от чувств. Это оттого, что дедушка помнит, какой кофе я пью? Или все дело в его голосе, таком родном, в том, как он мешает английский с корейским, как всегда, когда мы с ним разговариваем? Я заключаю его в объятия.

– Я же тебе говорил не приезжать, – начинаю было я, но не могу сдержаться – губы сами растягиваются в улыбке.

– Ага, ага, я тоже рад тебя видеть. – Дедушка отступает на шаг и окидывает меня взглядом. – Так вот как выглядит выпускник старшей школы. Честно признаться, я рассчитывал на что-то более впечатляющее.

– Да что ты такое говоришь? Я поверить не могу, что этот шикарный молодой человек – мой племянник! – Из-за дедушкиной спины появляется дядя, в руках у него бумажный лист с надписью «ЛУКАС ПАК».

– Ох, дядя. Ты и вправду сделал табличку. – От смущения к щекам у меня приливает жар.

– Конечно сделал. Ты же в первый раз прилетел ко мне в Пусан, – отвечает дядя. – Честно говоря, не ожидал, что родители разрешат тебе путешествовать одному. Я же знаю, как бережно они к тебе относятся. Самое меньшее, что я могу для тебя сделать, – так это достойно встретить.

«Бережно» в случае моих родителей, пожалуй, преуменьшение. Кстати, о родителях: я быстро пишу им, что встретился с дядей, и засовываю телефон в карман.

Дядя забирает мой чемодан и куда-то идет.

– Пошли, машина там! Дедушка уж так тебя ждал. И у него сегодня хороший день. Должно быть, потому что он знал, что ты приедешь.

Отхлебнув кофе, дедушка неторопливо следует за дядей. Я пристраиваюсь в хвост процессии.

Я не видел дедушку всего шесть месяцев, но мы еще никогда не расставались так надолго. До того как уехать в Корею к дяде, дедушка жил со мной и родителями в Канаде. Все мое детство он был рядом. Без него в доме как-то странно. Я смотрю на дедушкину спину, пытаясь приметить все изменения, которые в нем произошли.

Возможно, он стал ниже. Возможно, прибавилось седины.

Возможно, его Альцгеймер прогрессирует.

Я гоню эту мысль прочь. Нет, я не буду волноваться об этом. Я уже достаточно наволновался с тех пор, как в конце прошлого года дедушке поставили официальный диагноз. К тому же я прилетел в Корею не переживать о том, что дедушке хуже.

Я прилетел, чтобы дедушке стало лучше.

Мы втискиваемся в дядину машину, дедушка садится спереди, я, с огромной табличкой «ЛУКАС ПАК», – сзади. Поколдовав с магнитолой, дедушка включает The Beatles.

– Знаешь, Лукас, твой дядя так удивился, что я умею пользоваться Bluetooth. – В голосе его звучит самодовольство. – Верно, Тэхун?

– Да, удивился. Честно признаться, с техникой он управляется лучше меня, – отвечает дядя. – Он сказал, что это ты его всему научил, Лукас.

– Да ладно, – говорю я.

– Удивительная штука, – заявляет дедушка. – Я мог смотреть твой выпускной с другого края света по стриму. Будущее наступило!

Дядя фыркает.

– Видел бы ты, как он сидел, приклеившись к экрану. А когда ты вышел на сцену, достал телефон и начал все записывать.

– Знаю. Он прислал мне то, что получилось, по какао-току[3], – смеюсь я. – Очень расплывчатое видео.

Если что-то и могло помешать дедушке вернуться в Корею, то только страх пропустить мой выпускной. Он всегда обожал отмечать важные моменты в жизни семьи и очень хотел присутствовать на церемонии. «Закончить школу можно всего раз», – говорил он. Но время и обстоятельства распорядились так, что дедушке лучше было уехать до выпускного.

– Это расплывчатое видео – доказательство твоего образования, – строго говорит дедушка. – Важнее этого ничего нет. Сделай погромче, Тэхун.

Дядя делает музыку погромче, и дедушка начинает подпевать. Я откидываю голову на спинку сиденья, усталость после целого дня дороги начинает давать о себе знать. Я плохо сплю в самолетах, но в машине на меня неизменно нападает дремота, как на младенца в колыбели, что покачивается туда-сюда.

Я закрываю глаза и засыпаю под дедушкино пение.

В пять утра я внезапно просыпаюсь, хватая ртом воздух, весь в испарине от ночного кошмара. Я лежу на диване в дядиной гостиной, завернувшись в одеяло. Несколько секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как я тут оказался. Я смутно помню, как мы приехали, взяли в ближайшем ресторане сундубу[4] еды навынос, зашли в квартиру, как я настоял на том, чтобы спать на диване, хотя дядя упорно предлагал расположиться в его комнате. Скорее всего, я отключился, едва опустил голову на подушку.

Я сажусь, выпутываю ноги из одеяла. Этот кошмар я видел уже много раз. В нем я плыву по черной-пречерной воде, и что-то обвивается вокруг моих лодыжек и колен и утягивает вниз, вниз, вниз, в бездну. Иногда у меня получается вырваться, иногда нет, но я неизменно ощущаю ужас и панику.