Двор Пепла и Лжи

В центре зала, на низком каменном возвышении, ждал Кратос. Шрам, рассекавший его лицо от виска до скулы, в холодном свете шахт казался ещё глубже, словно пропасть, отделявшая его от всего человеческого. Рядом с ним стояли другие – мужчины и пара женщин с такими же каменными лицами и оценивающими взглядами. Наставники.

– Доброе утро, наши будущие тени, – голос Кратоса, ироничный и леденящий, отрезал последние шёпоты. – Надеюсь, вы выспались и полны сил для познания. Познавать вы будете одно: как забирать жизни. Это ваша новая грамота. Вы должны будете освоить каждое оружие, что висит на этих стенах. Каждую технику, которой мы вас научим. И начнём мы с самого простого, верного и тихого друга. С кинжала.

Он сделал паузу, дав своим словам просочиться в наше сознание, отупелое от недосыпа и боли.

– Но прежде чем вам вручат даже этот детский инструмент, – продолжал он, – запомните железное правило. Попытка напасть на кого-либо из наставников или стражей, жестоко карается. Неважно, из ярости, отчаяния или глупости. Я с огромным удовольствием продемонстрировал бы это наглядно. – Его холодный взгляд скользнул по шеренгам, выискивая малейшую искру неповиновения. – Есть желающие?

В зале воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь сдавленный кашель кого-то в задних рядах. Никто не пошевелился. Даже самые отчаянные, чьи кулаки были сжаты, понимали: это самоубийство. Кратос позволил себе короткую, гадкую ухмылку, уголок его нешрамованной губы дрогнул вверх. Он наслаждался этим страхом.

– Разумно. Тогда приступим.

К нам подошли помощники и начали всучать в руки деревянные, грубо обтесанные муляжи кинжалов. Они были тяжелыми и неудобными, но баланс был примерно как у настоящего оружия.

– Ваша задача на сегодня – метание, – пояснила одна из наставниц, женщина с лицом, будто высеченным из гранита. Её звали Мастро. – Не думайте о тонкостях. Добейтесь, чтобы клинок воткнулся в цель. Любой ценой. Мишени перед вами.

По всей длине зала были расставлены соломенные манекены и круглые деревянные щиты с нарисованными концентрическими кругами. Духота стояла невыносимая.

Я встала перед щитом, сжимая деревянную рукоять. Первый бросок был неуклюжим. Кинжал кувыркнулся в воздухе и шлепнулся на пол, не долетев двух шагов до цели. Резкое движение плечом дернуло воспаленную кожу на шее. Острая, жгучая боль пронзила тело, заставив меня на мгновение зажмуриться.

Я представляла себе не мишень, а лицо Кратоса. Лицо того кузнеца. Лицо неведомого врага, сжегшего мой дом.

Я вкладывала в каждый бросок всю свою ненависть, всю свою беспомощность, всю тоску по отцу. Кинжалы летели с силой, но совершенно беспорядочно. Один вонзился в пол у самого основания щита.

К концу дня у меня не было ни одного удачного попадания даже в область мишени. Моя злость, оказалась бесполезной без умения, без контроля.

Вокруг царила такая же картина. Звон падающего дерева, сдавленные ругательства. Лишь у немногих, обычно тех, кто, видимо, уже имел какую-то сноровку в деревне (охотничьи дети, дети мясников), получалось более-менее метко поражать цель. На них наставники иногда бросали короткие, ничего не значащие кивки.

Когда нас, уставших до полного истощения, снова построили, чтобы вести обратно, я с удивлением заметила перемену. Нас не повели одной большой толпой. Стражи начали разделять нас, направляя разные группы в разные коридоры.

Нас разделили. Теперь в камере было по пятнадцать человек.

Само помещение казалось чуть меньше, но обустроенным. Грубые каменные стены были те же, но на полу лежали не просто грязные подстилки, а что-то вроде тонких, спрессованных тюфяков, набитых соломой. Они всё равно были жёсткими и колючими, но это уже был шаг вверх от голого камня. В дальнем углу, у стены, была одна каменная раковина с желобом для стока. Вода из неё текла тонкой, ледяной струйкой. Рядом, за невысокой каменной перегородкой в полчеловека ростом, находилось углубление в полу – туалет. Это было гораздо лучше, чем ведро в углу.

После кошмара первой камеры это казалось почти роскошью. Здесь была хоть какая-то граница между жилым пространством и отхожим местом. Была вода, чтобы умыть лицо и промыть воспалённое клеймо.

Вечером принесли ту же самую жидкую, серую, вонючую кашу. Запах от неё был таким, будто варили старые носки. Кара, едва сделав первый глоток, снова разрыдалась. Слёзы капали прямо в её деревянную миску.

– Я не могу… – всхлипывала она, содрогаясь. – Это невозможно есть. Я умру с голоду.

Я подвинулась к ней, стараясь говорить тихо.

– Ешь, Кара. Просто не думай о вкусе. Представь, что это лекарство. Лекарство от слабости. Завтра… – я сама в это слабо верила, но нужно было её успокоить, – завтра, возможно, принесут что-то другое. Что-то получше. Комнату же нам поменяли.

– Нет, не принесут.

Голос прозвучал напротив нас. Спокойный, но усталый. Это был парень лет семнадцати, с пшеничными, грязными, но когда-то светлыми волосами и умными, серыми глазами, которые казались старше его лица. Он медленно доедал свою порцию, не морщась.

Я насторожилась, встретившись с его взглядом.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что это Школа Теней, если ты слышала о такой. Нас выращивают как будущих наемных убийц в личных целях— ответил он, отставив пустую миску. —Кормить лучше будут только тех, кто пройдёт в третий ранг. А до этого… – он пожал плечами, – …они считают, что и половины нас до него не доживут. Зачем тратить хорошую еду на тех, кто, скорее всего, станет трупом?

Кара побледнела ещё сильнее, её губы задрожали.

– Третий ранг? Школа Теней? – прищурилась я, изучая его. Он говорил не как запуганный пленник. – Откуда ты всё это знаешь? И кто ты?

– Меня зовут Тристан, – сказал он. – Вернее, звали. Сейчас у меня, – он отодвинул ворот робы, показывая аккуратное, уже заживающее клеймо на ключице, – номер 97. А знаю я потому что эта школа существует многие годы. И как бы она не была не законна, выбраться отсюда невозможно. Единственный вариант дойти до 4 ранга и работать уже на них, копя на свободу.

В его словах была пугающая логика. Я подвинулась чуть ближе понизив голос.

– Так значит ты знаешь как здесь выжить, Тристан ?

Он чуть улыбнулся углом губ, оценивая, что я использую не его номер, а имя.

Кара смотрела на нас обоих все еще испуганно.

– Школа Теней, это не просто тюрьма – сказал Тристан. – дойдя до 4 ранга ты вряд ли останешься человеком. Здесь ломают тебя как личность, ты и понятия не имеешь что здесь придёться пройти. На входе – перепуганные дети. На выходе – идеальные, Наёмники, шпионы, палачи. Тех, кто не может перестроиться, кто ломается, кто слишком слаб – отсеивают. – Он сделал многозначительную паузу. Мы все понимали, что значит отсеивают в этом месте. – Есть ранги. Первый – мы. Сырьё. Второй – те, кто показывает минимальные успехи в залах. Третий – те, кто начинает показывать настоящий потенциал. Их лучше кормят, селят по двое-трое. Дальше – не знаю. Но путь только один: вверх. Или вниз. В могильную яму.

В камере воцарилась тишина. Его слова висели в воздухе.

– Я видел как ты кинула того кузница в огонь. Уважаю. Но лучше не высовывайся больше. Я вижу у тебя голова на плечах. В одиночку здесь сдохнешь. А вдвоём… втроём… – он кивнул на Кару, – …шансов чуть больше. Пусть даже на сотую долю.

Я медленно кивнула, протягивая ему свою руку

– Астрид, – сказала я тихо. – А это – Кара.

Он коротко пожал мою руку.

– Значит, нам нужно попасть в третий ранг, – еще раз повторила я, убирая руку.

– Нам нужно не умереть до того, как у нас появится шанс попасть в третий ранг, – поправил он. – А для этого нужно учиться. Не просто метать кинжалы. Нужно учиться их правилам. Играть в их игру. Пока у нас нет другого выбора.

Лёжа на своём тонком тюфяке, я смотрела в потолок, ощущая пульсацию клейма. Тристан был прав. Нужно было играть. И первое правило игры только что прояснилось: чтобы получить больше, нужно стать ценнее. А чтобы стать ценнее, нужно перестать быть просто злым, испуганным зверем. Нужно стать учеником. Даже если уроки преподают демоны. У нас есть шанс получить свободу.

Глава 3

Месяц.

Это слово в Школе Теней не означало смену лун или красоту календаря. Оно означало циклы боли. Тридцать повторяющихся дней, выжженных в память мышечной усталостью, свежими синяками, ссадинами и той вечной, ноющей болью в основании шеи, которая стала частью моего дыхания.

Нас учили всему. Метали мы уже не деревянные болванки, а тяжелые, неуклюжие железные заготовки, баланс которых приходилось чувствовать кожей ладоней. Потом были короткие мечи – отработка стоек, ударов, блоков на изнуряющих спаррингах, где победа означала лишь право не быть избитым дополнительно за слабость. Были шесты – для развития ловкости и чувства дистанции. Нас гоняли на силовые упражнения до тошноты, заставляли ползать по веревочным сетям и каменным выступам под потолком тренировочных ям, обучая незаметности и умению падать.

Я выматывалась так, что к вечеру не было сил даже жевать ту самую вонючую кашу, которая, впрочем, стала немного гуще. Тело менялось. Мускулы, особенно на плечах и спине, стали тверже, плотнее. Движения – резче. Я научилась гасить падение перекатом, выдерживать долгие стойки, чувствовать, откуда последует удар, по едва уловимым напряжениям в теле противника. Я стала сильнее. И, кажется, ловчее.

Но не Кара. Ей было невероятно тяжело. Каждое новое умение давалось ей ценой слез и унижений. Она боялась высоты, ее тошнило от переутомления, а в спаррингах она замирала, как перепуганный кролик. Я и Тристан, как могли, подстраховывали ее: я – грубой силой, отвлекая внимание наставников, он – тихими подсказками, как сделать упражнение чуть легче. Но мы были не волшебники. Она таяла на глазах, – ее дух гас, словно свеча на сквозняке.

И вот, ровно через месяц, Кратос объявил новое правило. Голос его был будничным, как если бы он сообщал о смене погоды.

– Достаточно детских игр с мишенями из соломы. Вы усвоили азы. Теперь – практика. Ошибки больше непозволительны. Сегодня вы получаете настоящее оружие.

Сердце у всех ёкнуло. Вместо грубых заготовок нам вручили отточенные, лёгкие, с идеальным балансом стальные кинжалы. Они холодно блестели в тусклом свете и казались неестественно живыми в руке.

– И мишени сегодня будут другие, – продолжил Кратос, и в его голосе прозвучала та же леденящая душу повседневность. – Мишень будет держать в руках каждый из вас.

– Выстроиться в два круга. Внутренний круг – мишени. Внешний – метатели. Три броска по очереди. Цель – вот эта деревянная пластина, – он показал на небольшую дощечку, которую теперь каждый должен был держать перед собой на вытянутых руках. – Промах – позор для метателя. И… невезение для мишени.

Первые же минуты урока превратились в чистый ад. Дрожащие руки, зажмуренные глаза, сдавленные всхлипы. Кинжалы со звоном вонзались в дерево, иногда опасно близко к пальцам. Один парень, метавший, так трясся, что клинок срикошетил от края дощечки и оцарапал предплечье девочки, стоявшей напротив. Та вскрикнула, уронив пластину. Её и метавшего немедленно выволокли из круга для «корректирующего наказания». Их крики из соседнего помещения были частью урока.

Очередь дошла до меня.

Метать должна была я. Внутри круга, с дощечкой в дрожащих руках, стояла худенькая шестнадцатилетняя девочка, чьё лицо я запомнила по общей камере. Её звали Лира, кажется. Она смотрела на меня широкими, полными ужаса глазами, потом зажмурилась, её губы беззвучно шептали молитву или проклятие.

Кинжал в моей руке внезапно показался неподъёмным. Я ощутила каждый грамм его веса, каждую засечку на рукояти. Я видела не деревяшку, а её пальцы, её лицо. Ярость и холодный расчёт, которые я взращивала весь месяц, куда-то испарились. Остался лишь холодный, липкий страх – не за себя, а за неё.

Я долго целилась. Слишком долго. Слышала, как наставник Мастро шипит: «Давай, Сто Сорок Пять, или займём её место твоей подружкой!»

Я глубоко вдохнула, выдохнула, погасив дрожь в руке. Представила не её, а лицо Кратоса на дощечке. И бросила.

Клап! Кинжал вонзился в самый край деревянной пластины, в сантиметре от её большого пальца. Лира аж подпрыгнула от толчка, открыла глаза, увидела торчащий клинок, и облегчённо выдохнула, почти плача. Я прошла на её место, ощущая, как колотится сердце.

Моим метателем оказался он.

Белобрысый, коренастый парень лет шестнадцати. Мы сталкивались с ним пару раз. Последний раз – неделю назад, когда он в очереди за едой, выхватил миску прямо из рук Кары. Я не стала жаловаться – это было бы слабостью. Я просто врезала ему локтем под дых, отобрала миску и, пока он давился кашлем, отдала её Каре. Стражники, видя, что дело не дошло до массовой драки, лишь усмехнулись и развели нас. Но я запомнила его взгляд – полный немой, кипящей злобы. Ларс. Номер Шестьдесят Два.

Теперь он стоял напротив, поймав мой взгляд. Его губы растянулись в злобной, кривой ухмылке. Он нарочито медленно подбросил кинжал, поймал его, ощущая тяжесть стали.

Я поджала губы, подняла дощечку.

Он метнул. Движение было резким, но с явным, умышленным перекосом. Кинжал не полетел в центр мишени. Он пролетел выше, прочертив в воздухе быструю, блестящую дугу.

Я не успела отдернуть руку.

Острая, режущая боль пронзила ладонь левой руки, чуть ниже большого пальца. Клинок насквозь пробил мягкие ткани и с глухим стуком воткнулся в деревянную пластину, которую я всё ещё держала. На мгновение воцарилась тишина, а затем хлынула кровь, заливая рукоять и мои пальцы.

Я зашипела, как раненый зверь, из глаз брызнули слезы от дикой, жгучей боли. Правой рукой я схватилась за торчащий клинок, с силой выдернула его из дерева и плоти, и с отвращением швырнула на каменный пол. Звон стали о камень прозвучал на весь зал.

Кратос, наблюдавший за всем, медленно приблизился. Его взгляд скользнул по моей окровавленной ладони, потом перешёл на Ларса, который пытался придать лицу нейтральное выражение, но в глазах читалось дикое удовлетворение.

– Шестьдесят Второй, – голос Кратоса был спокоен. – Твой бросок был отвратителен. Неточен. Слабо контролируем. – Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться. – В следующий раз, когда Сто Сорок Пять будет метать в тебя… – он повернулся ко мне, и в его глазах на миг вспыхнул тот же интерес, что и в день костра, – …а она будет метать в тебя обязательно… я ожидаю, что она покажет тебе, как это нужно делать. Только мишень будет твоя голова. Голод на трое суток. Ступай.

Ларс побледнел, его ухмылка исчезла, сменившись бледной яростью. Он швырнул свой второй кинжал на пол и, бросив на меня взгляд, полный немого обещания мести, быстро покинул круг.

Кровь продолжала хлестать. Я прижала рану правой ладонью, пытаясь сдавить, но боль была острой.

Ко мне тут же бросились двое. Кара, с лицом, искажённым ужасом, и Тристан – его серые глаза были обеспокоины. Он, не говоря ни слова, схватил полу своей серой туники и, прижав её к зубам, рванул снизу вверх. Раздался сухой звук рвущейся ткани.

– Дай руку, – коротко бросил он.

Я разжала пальцы, обнажив глубокий, неровный разрез. Тристан, не моргнув, туго обмотал мою ладонь полосой грубой ткани, делая несколько витков и затягивая узел так, что я вскрикнула от новой волны боли.

– Туже. Иначе не остановится, – сказал он и я кивнула, стиснув зубы. Он дотянул, зафиксировал.

– Тебя отведут в лазарет. Шить будут, – сказал он, глядя, как алая кровь тут же проступает сквозь ткань. – Главное – не занеси грязь.

Кара стояла рядом, её руки дрожали. Она смотрела то на мою перевязанную руку, то на спину удаляющегося Ларса, и в её глазах, помимо страха, впервые вспыхнуло что-то похожее на ненависть.

Стражник грубо взял меня за плечо, чтобы вести прочь. Проходя мимо Кратоса, я встретилась с ним взглядом. В его взгляде не было ни сочувствия, ни осуждения. Была лишь оценка. Как оценивают инструмент после первого испытания на прочность.

Лазарет оказался холодной комнатой с запахом крови и трав. Молодая девушка лет двадцати, с добрым лицом, не глядя мне в глаза, зашила рану грубыми, но крепкими стежками. Боль была огненной, но я молчала, глядя в потолок.

Она отложила инструменты, вытерла руки о грубый фартук и внимательно, посмотрела на меня.

– Всё. Кость не задела, сухожилия целы. Срастётся, – сказала она, и в её голосе не было привычной всем нам ледяной пустоты.– Пока ты здесь… Ты можешь принять душ. В соседней комнате. Для пациентов.

Я замерла, не веря своим ушам. Душ? Горячая вода? Мысли о боли мгновенно отступили, сменившись таким желанием, что у меня перехватило дыхание. Я лишь смогла кивнуть, и от этой крошечной, неожиданной доброты у меня к горлу подкатил ком. Я чуть не расплакалась, но сдержалась. Слёзы здесь были слабостью, которую нельзя показывать даже добрым людям.

Комната для омовений была крошечной, с каменным полом и простой медной лейкой над дренажным отверстием. Но когда я повернула рычаг, оттуда полилась горячая вода. Настоящая, почти обжигающе тёплая. Я сбросила с себя грязную, пропотевшую, пропитанную кровью и пылью робу и встала под поток.

Ощущение было божественным. Горячие струи смывали с кожи липкий слой пота, страха и боли. Я закрыла глаза, прислонилась лбом к прохладному камню стены и просто дышала, позволяя воде согревать окоченевшие мышцы спины, смывать грязь с волос. На мгновение я даже забыла о пульсирующей ране на руке.

Потом я взяла кусок грубого, серого мыла и принялась смывать с себя этот ад. Особенно волосы. Когда-то пшенично-медовые, они за этот месяц превратились в грязно-серые, слипшиеся пряди. Я намылила их раз за разом, и вода, стекавшая по телу, становилась мутно-серой. Но потом, под струями, сквозь пену начал проглядывать родной цвет – тусклый, но всё тот же медовый оттенок. Это было поразительно. Как будто я смывала не просто грязь, а тонкий слой этой каменной тюрьмы, ненадолго возвращая себе что-то от прежней Астрид.

Выйдя из душа и обернувшись в чистую, грубую, но сухую простыню, я почувствовала себя снова человеком. Кожа дышала, мышцы были расслаблены теплом.

Женщина-целительница ждала меня с аккуратно сложенным комплектом чистой серой формы. Такая же, как у всех, но не пропитанная потом и страхом.

– Вот. Носи, – протянула она.

– Спасибо, – мой голос прозвучал хрипло от непривычки к вежливости. – Большое спасибо.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Как тебя зовут, девочка? – спросила она тихо, пока я натягивала свежую робу.

Я заколебалась. Сказать номер? Или…

– Астрид, – выдохнула я, рискуя. В этой чистой комнате, пахнущей травами, а не кровью, хотелось услышать своё имя.

– Красивое имя. Меня зовут Ильва, – представилась она. – Я здесь… уже давно.

– Вы… вы тоже отсюда? Из Школы? – не удержалась я.

Ильва печально улыбнулась.

– Да. Не у всех получается стать хорошей тенью. Но Школе нужны не только тени. Нужны те, кто эти тени чинит. Кто латает их, чтобы они снова могли резать. – Она посмотрела на мою перевязанную руку. – Если девочка доживает до третьего ранга, но… не проявляет таланта в чистых боях, не имеет вкуса к убийству… её могут перевести сюда. В целители. Или в обслуживающий персонал. Это не свобода. Но это возможность накопить сумму для свободы. И это даёт доступ к теплой воде, – она добавила с горьковатой иронией.

Мысль ударила в голову, как молния. Кара. Она не была бойцом. Она таяла здесь с каждым днём. Но если бы у неё был шанс… если бы её могли перевести сюда…

– Ильва, – сказала я, подбирая слова. – А если… если есть кто-то. Слабый духом. Не для боя. Молодая. Ей очень тяжело. Можно ли… как-то ей помочь попасть сюда? В будущем?

Ильва посмотрела на меня долгим, понимающим взглядом.

– Ты говоришь о той, что всегда с тобой? Рыжеволосой?

Я кивнула.

– Ей нужно дожить до третьего ранга, – сказала Ильва тихо и очень чётко. – Это главное. А потом… если она не пройдет отбор в боевые группы, можно будет попробовать. Но для этого ей нужно выжить. И не навлечь на себя особого гнева наставников. Поняла?

Я поняла. Это был не путь к спасению, а ещё одна сложная стратегия. Но это был шанс. Лучший из возможных в этом аду.

– Поняла. Спасибо тебе , Ильва.

– Возвращайся в строй, Астрид. И береги ту девочку. А себя – тем более.

Меня снова повёл стражник по знакомым коридорам.

Вернувшись в камеру, я снова ощутила контраст. Запах пота, немытого тела. Кара и Тристан сразу же подошли. Лицо Кары светилось облегчением, когда она увидела мою чистую форму и аккуратную повязку.

– Ты… ты помылась? – прошептала она с такой завистью и тоской, что стало больно.

– Да. И есть способ… – я опустила голос, – …способ, как тебе может быть, не обязательно становиться убийцей. Но об этом позже. Нужно сначала выжить.

***

Вечером, пока мы жевали вечернюю кашу – ту самую серую, безвкусную массу, – Тристан тихо сказал, глядя в стену.

– Видели, как Мастро сегодня смотрела на левшу из десятого отряда? У неё палец на рукояти ножа подрагивал. Значит, у того парня потенциал в скрытных убийствах. Или серьёзный недостаток. Завтра поставим на него мысленную отметку. Избегать или учиться.

Сначала я думала, он параноик. Потом поняла – он выживает. Здесь каждый справляется по своему. Его оружием была информация. Он запоминал всё: распорядок патрулей, любимые ругательства наставников, у кого из стражников после смены болят ноги и он менее внимателен. Он делился этим со мной и Карой, создавая нашу общую карту этого ада.

Однажды, когда Кара, подавленная, тихо плакала в уголке, я не знала, как её успокоить. Тристан, не глядя на нас, начал рассказывать про созвездия, которые были видны в узкую шахту в потолке зала для наказаний. Он описал Охотника, Пса, Лиру так детально, будто держал звёздную карту в руках.