Двор Пепла и Лжи

Сара Моррисон

Двор Пепла и Лжи

Пролог

Мне тогда казалось, что я уже знаю, что такое тяжелая жизнь.

В четырнадцать весен я таскала воду с дальнего родника, потому что наш колодец сгнил. Я растирала в ступе горькие коренья для отцовского кашля, который глушил хрипы в его груди, но не мог прогнать болезнь. Я знала вкус голода, когда последнюю лепёшку отдавала ему, а сама пила кипяток, притворяясь сытой. Я думала, это и есть ад – эта медленная, изматывающая борьба с тишиной в нашей полутёмной хижине, с его угасающим взглядом, с постоянной усталостью в костях.

Я не знала, что ад может прискакать на черных конях и быть одетым в черные плащи.

В тот день я шла от родника, два тяжелых ведра оттягивали руки. Воду я несла аккуратно, стараясь не расплескать ни капли. В голове крутился список дел: растопить печь, сварить отцу еду, перевязать ему старую рану на ноге, которая никак не хотела затягиваться.

Потом я услышала первый крик. Звук, от которого кровь стынет, даже если ты не понимаешь, что это. Звук живой плоти, встречающегося со сталью.

Я замерла на краю деревни. И увидела их.

Тени в плащах цвета воронова крыла. Их было много. Они двигались быстро и безжалостно. Я увидела, как старик Эндер, что всегда давал мне мёд, рухнул на грязь, и больше не шевельнулся. Увидела, как одна из теней за волосы оттащила от дома кричащую тетушку Келлу и прикончила её ударом в спину. Моё сердце сжалось. Ведь это мать моей подруги Кары.

Подростков, детей моего возраста и младше, хватали, связывали и швыряли, как мешки, на повозки. Их плач резал воздух.

Тело кричало БЕГИ! Ноги сами рванули было в лес, к спасительной чаще.

Но я обернулась. И увидела наш дом. Нашу покосившуюся хижину на окраине.

Отец.

Деревянные ведра грохнулись о землю. Я побежала. Сквозь дым, который уже начал стелиться по улице, сквозь мелькающие чужие фигуры, сквозь хаос и ужас.

Наш дом уже пылал. Огонь лизал соломенную крышу, вырывался из окна. Дверь была распахнута.

– Отец!

Ворвавшись внутрь, я задохнулась от дыма и ужаса. Он лежал посреди комнаты, там, куда, должно быть, упал, пытаясь встать с постели. На его простой рубахе, уже не серой, а черной от копоти, расползалось алое пятно.

– Папа… Нет, нет, нет…

Я рухнула на колени рядом с ним, трясущимися руками пытаясь прижать ладони к ране. Кровь была горячей, липкой, её было слишком много. Она просачивалась сквозь пальцы.

Он закашлялся. Его глаза, всегда такие усталые, но добрые, нашли меня в дыму.

– Ас… Астрид…

– Не говори! Молчи! Я помогу, я… – Я рыдала, слёзы оставляли чистые дорожки на закопченном лице.

Он сжал моё запястье.

– Беги в лес … – прохрипел он. Каждое слово давалось мукой. – Спасайся… Не смотри назад…

– Я не оставлю тебя!

– я должен… сказать… – его взгляд помутнел, он боролся с тьмой, наваливавшейся изнутри. Он собрал последние силы, чтобы прошептать самое важное. – Астрид … я…

Его глаза закатились, став белесыми и пустыми. Хватка ослабла. Рука безжизненно упала в лужу его же крови.

Он не договорил.

Я застыла, вцепившись в его уже холодеющую руку. Вокруг трещал огонь, снаружи доносились крики, лязг, ржание коней. Ад был здесь. Он вошёл в дверь и забрал единственное, что у меня было.

А потом тень перекрыла пылающий дверной проем. Высокая, в чёрном плаще, заляпанном грязью и кровью. Он смотрел на меня безразличными, оценивающими глазами, как мясник смотрит на скот.

Я не помню, как в моей руке оказался отцовский охотничий нож. Тот самый, с которым он ходил в лес. Я встала между ним и телом отца. Слёзы высохли. В горле стоял ком, а в груди – ледяная пустота.

– Ты… я убью тебя – выдавила я, и мой голос прозвучал чужим, низким, полным пепла и ненависти.

Мужчина лишь усмехнулся.

– Хорошо, – произнёс он хрипло. – В этом есть огонь. Бери её.

Из-за его спины шагнули ещё двое. Я замахнулась ножом, зарычала, как затравленный зверь. Но как, я, четырнадцатилетняя девочка могла противостоять им. Они были быстрее, сильнее. Удар по голове погрузил мир в темноту.

Последнее, что я чувствовала, прежде чем сознание угасло, – это запах гари, крови и то, как мои пальцы разжимаются, выпуская рукоять ножа.

Глава 1

Сознание вернулось ко мне волнообразно, принося с собой одно ощущение: боль.

Она раскалывала череп изнутри, пульсируя в висках в такт замедленному, гулкому стуку сердца. Я застонала, даже не открывая глаз, и попыталась приподняться на локте. Мир накренился, и желудок, пустой и скрученный в тугой узел, судорожно сжался. От голода сводило мышцы. Сутки. Как минимум я была без сознания .

С трудом разлепив веки, я попыталась оглядеться. Зрение затуманено, в глазах пестрит. Я лежала на чем-то жестком и тонком – старая, пропахшая потом и пылью подстилка из грубой мешковины, брошенная прямо на холодный каменный пол.

Комната. Серая. Сырая. Без окон. Сводчатый потолок, с которого капала влага, оставляя темные подтеки на стенах. Воздух пахнет плесенью, человеческим страхом и холодным камнем. Тюрьма. Похоже на глубокий подвал или погреб.

Вокруг – другие фигуры. Подростки, юноши и девушки. Все примерно моих лет, от четырнадцати до семнадцати. Одни сидели, обхватив колени, уткнувшись в них лицами. Другие лежали, словно разбитые куклы. Третьи, самые тихие, просто смотрели в пустоту широкими, невидящими глазами. Все были грязные, в саже и запекшейся грязи с дорог, в разорванной домашней одежде.

– Астрид? Ты жива?

Голос был шепотом, хриплым от слёз и дыма. Я резко повернула голову, мир снова поплыл и увидела её. Кара. Моя подруга и Дочь тёти Келлы. Мы вместе бегали к реке летом, делились секретами. Её веснушчатое лицо было бледным, как мел, в рыжих волосах – солома и пепел.

– Кара… – мой голос скрипел, как ржавая дверь. – Тебя тоже…

Она кивнула, губы её задрожали. Она подвинулась ко мне, помогая приподняться. Её пальцы были ледяными.

– Где мы? Что происходит? – прошептала она, но я лишь покачала головой. Я не знала. Я помнило только огонь, кровь отца… и пустоту после.

Я попыталась осмотреться более внимательно. Дверь – тяжелая, дубовая, с железными засовами снаружи. Ни щелей, ни глазков. Никакой мебели, только эти жалкие подстилки. Мальчик напротив, тощий и долговязый, безостановочно дрожал. Девочка в углу тихо плакала.

Мы просидели так, кажется, вечность. Время в камере без света текло иначе, его можно было отсчитывать только по мучительным спазмам голода и по каплям воды с потолка. Может, прошло пять часов, может, десять.

Первый громкий звук, нарушивший гробовую тишину, заставил всех вздрогнуть. Лязг железных засовов, скрип тяжелых петель.

Дверь распахнулась. В проеме стоял мужчина в черных, простых, но прочных одеждах, похожих на форму стражников, но без опознавательных знаков. Его лицо было изрезано шрамами.

– Подъем! – его голос прозвучал как удар топора по полену. Грубый, резкий— Встать! Быстро!

Мы зашевелились, некоторые поднялись слишком резко и пошатнулись от слабости. Я встала, опираясь на стену, и потянула за собой Кару. Её ладонь была липкой от пота.

Мужчина-шрам окинул нас оценивающим, презрительным взглядом.

– В строй. По росту. Живо!

Мы беспомощно засеменили, толкаясь, пытаясь построиться в нечто, отдаленно напоминающее линию. Мальчики, многие из которых были выше и крепче нас, выглядели не менее перепуганными. В их глазах читался тот же животный ужас.

Нас вывели из камеры и повели по длинному, слабо освещенному коридору. Стены были из того же грубого камня, под ногами – утоптанная земля, иногда ступени, ведущие то вверх, то вниз. Воздух становился еще холоднее. Факелы в железных держателях бросали пляшущие тени, которые превращали наших конвоиров в уродливых великанов. Мы шли молча, и только приглушенные всхлипы и шарканье ног нарушали тишину.

Наконец, мы вошли в зал. Это было обширное подземное пространство с высоким потолком, также высеченное в скале. В центре горел огромный костер в яме, дым уходил в черную дыру в своде. Огонь освещал стены, на которых висело оружие: мечи, копья, топоры, дубинки – все виды, от простых до причудливых.

Нас грубо построили в три шеренги перед костром. Жар пламени бил в лицо.

И тогда вышел он.

Тот самый, с безразличными глазами, что стоял в дверном проеме горящего дома. В свете огня он казался еще страшнее. Его черные одежды теперь выглядели как простой, но качественный камзол воина. Его лицо было тоже в шрамах, а кожа грубая, словно он был в десятках битв.

Он обошел наш строй, и его взгляд, тяжелый и пронизывающий, касался каждого, будто ощупывал слабые места. Он остановился перед нами. Когда он заговорил, его голос, низкий и ровный, заполнил весь зал, отражаясь эхом от каменных стен.

– Вы здесь – не дети. Вы здесь – не личности. Вы – пленники воли. Моей воли. Воля эта – закон. – Он говорил без повышения тона, но каждое слово падало, как камень в колодец нашего сознания. – Забудьте, кто вы были. Это сгорело в ваших деревнях. Здесь вам нельзя говорить без приказа. Нельзя перечить. Нельзя проявлять характер. Здесь есть только дисциплина, послушание и воля к жизни. Я ваш наставник Кратос.

Он сделал паузу, дав словам просочиться в наши кости.

– Здесь вы будете учиться. Искусству войны. Искусству убийства. Вы отучитесь от жалости. От нытья. От слабости. Тот, кто хочет выжить, будет беспрекословно выполнять всё и стараться. И тогда… возможно… вас ждет награда. Еда. Тепло. Уважение. Жизнь.

В задних рядах кто-то всхлипнул. Это был тот самый тощий мальчик. Звук, тихий, но отчаянный, прорвавшийся сквозь сжатые губы.

Кратос, даже не взглянул в ту сторону. Просто кивнул почти незаметно.

Двое стражников из теней шагнули к мальчику. Один из них, без выражения на лице, нанес точный, страшный удар кулаком в солнечное сплетение.

Его глаза округлились от непонимания и дикой боли. Он сложился пополам, как подкошенный колос, и рухнул на каменный пол, задыхаясь, ловя ртом воздух, который не мог втянуть.

Меня передернуло.

Но не от страха, а внезапной ярости. Она вспыхнула в груди, сжимая горло. Мои пальцы вцепились в ладони так, что ногти впились в кожу.

– Вот ваша первая демонстрация, – голос Кратоса прозвучал как прежде, ровно и спокойно – Слабые здесь не нужны.

Вместо того чтобы вести нас обратно в камеру, Кратос поднял руку, и стражи замерли, блокируя выходы из зала.

Первый урок ещё не окончен. Прежде чем вас накормят крохами с нашего стола, нужно решить вопрос собственности.

Ледяная тишина воцарилась в зале, нарушаемая лишь потрескиванием костра.

– Вы должны забыть, – продолжил Кратос, медленно прохаживаясь перед нашим строем, – забыть свои имена. Забыть, кем вы были. Эти имена умерли вместе с вашими домами. Здесь у вас не будет прошлого. Только будущее, которое мы вам определим.

Он остановился и жестом призвал кого-то из теней. К костру подошли несколько стражников, ведя с собой двух других мужчин в кожаных фартуках, похожих на кузнецов. Один нёс железный ящик. Другой раздувал мехом небольшой горн, уже раскалённый докрасна, стоявший прямо у края главного костра. В ящике что-то металлически звякнуло.

– Вам дадут номера, – объявил Кратос, и в его голосе прозвучала почти что преподавательская снисходительность. – Это ваши новые имена. И это – самое простое, самое милосердное, что вам предстоит здесь выдержать. Просто примите это. Проявите хоть каплю храбрости.

Мой живот сжался в тугой, болезненный комок. Предчувствие, острое и тошнотворное, поползло по спине.

– Этот номер, – Кратос выдержал драматическую паузу, – будет доказывать, что вы наша собственность. Наши пленники. И если в ваших пустых головах зародится мысль о бегстве… – вас найдут. По этому клейму. И вернут. А то, что с вами сделают потом, заставит вас молить о смерти.

Нас грубо перестроили, вытянув в одну длинную, дрожащую змею из двух-трех сотен человек. Я оказалась где-то в середине, Кара – прямо передо мной. Она обернулась, её глаза были огромными от ужаса.

– Астрид… – прошепелявила она.

– Молчи, – прошептала я в ответ, больше движением губ, чем голосом. – Просто смотри в пол.

Процедура началась. Первого мальчика из начала очереди, того, что стоял ближе всех к костру и к горну, двое стражников взяли под руки. Он затрясся, как в лихорадке, но не сопротивлялся, парализованный страхом. Его подтащили к самому жару.

Третий мужчина в фартуке грубо оттянул ворот его рубахи вниз, обнажив шею и верхнюю часть спины. Один из стражников надавил ему на затылок, заставив согнуться, выставив кожу на растерзание.

Второй кузнец тем временем вынул из ящика длинный железный прут. На его конце была массивная цифра «1». Он положил прут в раскалённые угли горна. Металл почти мгновенно накалился докрасна, потом до ослепительного белого свечения.

Запахло раскалённым железом. И страхом.

Кузнец щипцами извлёк прут из огня. Белая цифра «1» пылала в полумраке зала. Он подошёл к мальчику, чья спина теперь была облита светом костра и дрожала.

– Держи, – бросил он стражам.

Прикосновение было быстрым.

Шшшшип!

Звук был ужасающим. Таким же, каким бывает, когда капля воды падает на раскалённую сковороду, только в сто раз громче, сочнее и… живей. За шипением последовал дикий, животный вопль, вырвавшийся из глотки мальчика. В воздух тут же ударил едкий, запах палёной кожи и мяса.

Мальчика отпустили. Он рухнул на колени, схватившись за шею сзади, его тело билось в беззвучных рыданиях. На его коже, прямо у основания шеи, дымился чёрный, чёткий шрам в форме цифры.

В зале пронёсся сдавленный стон ужаса. Несколько человек в очереди зашатались. Кара вцепилась мне в руку так, что её ногти впились мне в кожу.

Кратос наблюдал, сложив руки на груди. Его выражение лица не изменилось.

Взяли второго. Он видел и слышал всё, что происходило с первым. И когда к нему потянулись руки стражников, в нём что-то сорвалось.

– Нет! Нет, не надо! Отстаньте! – он закричал, начал вырываться, бить ногами.

Это только усугубило всё. Его скрутили сильнее, ударили по почкам, чтобы лишить сил. Прижали к каменному полу лицом вниз. Клеймо поставили так же, пока он хрипел от боли и ярости. Его крик был короче, но от этого не менее душераздирающим.

Третий в очереди, тщедушный паренёк, просто закатил глаза и обмяк, потеряв сознание, ещё до того, как к нему прикоснулись.

Повезло, – промелькнула у меня искажённая завистью мысль. Хотела бы я так же. Отключиться. Уйти в никуда. Не чувствовать, не слышать этих звуков. Чтобы этот кошмар происходил не со мной, а с кем-то другим, с пустой оболочкой.

Но моё тело, моё проклятое, цепкое за жизнь тело, отказывалось отключаться. Оно всё чувствовало с болезненной остротой. Каждый новый шипящий звук. Каждый новый вой. Каждую волну тошнотворного запаха жжёной плоти, которая становилась всё гуще, превращая воздух в бульон из страдания.

Очередь двигалась с адской медлительностью. Вот уже поставили клеймо пятнадцатому. Двадцатому. Плач, крики, мольбы сливались в один сплошной фон ужаса. Некоторые падали в обморок после, некоторых уносили, потому что они не могли идти. Я смотрела, как цифры на прутьях сменяли друг друга. 25… 30… 40…

Когда до Кары оставалось всего пять человек, её хрупкое самообладание рассыпалось в прах. Она начала метаться глазами по сторонам, дыхание участилось, переходя в панические всхлипы.

– Нет, нет, нет… – зашептала она, отступая назад и натыкаясь на меня. – Я не могу, Астрид, я не могу, я не вынесу этого…

– Кара, тихо, – я прошипела, хватая её за запястье. Мои пальцы сомкнулись, как стальные тиски. – Если побежишь сейчас, они тебя поймают. И сделают ещё хуже. Понимаешь? Хуже.

Но она не слышала. Её зелёные глаза, широкие и залитые слезами, видели только приближающийся горн, шипящее железо и окровавленную спину предыдущего мальчишки. В них был животный ужас.

– Отпусти! – она взвизгнула, внезапно вырвав руку и отпрыгнув в сторону, намереваясь броситься в темноту за спинами других пленников. – Я убегу! Я убегу!

Страх придал ей силы, которых я в ней не подозревала. Но бежать было некуда. Из тени у дальней стены уже отделилась массивная фигура стража и направилась к нам быстрыми, решительными шагами. Если он схватит её во время побега, последствия будут немыслимыми. Я вспомнила того мальчика, которого пнули под дых просто за плач.

Не раздумывая, я шагнула к Каре, обхватила её сзади одной рукой, а другую – ладонь – плотно прижала к её лицу, закрывая и рот, и нос.

– Успокойся! – прошипела я ей прямо в ухо, чувствуя, как её тело бьётся в истерической дрожи.

Она захрипела, забилась, пытаясь вдохнуть. Её пальцы царапали моё предплечье. Я сжала её сильнее, ненадолго перекрывая доступ воздуха, ровно настолько, чтобы сознание отступило под накатившей волной паники и кислородного голодания.

Её сопротивление ослабло. Глаза закатились. Тело обмякло, стало тяжёлым и безвольным. Я ослабила хватку, поддерживая её, чтобы она не рухнула. Слабый, но ровный пульс бился у неё на шее под пальцами.

Страж, подошедший к нам, оценивающе посмотрел на меня, потом на бесчувственную Карю.

– Обморок? – хрипло спросил он.

– Да – коротко бросила я, опуская взгляд. – Она не побежит.

Страж фыркнул, но кивнул. Когда подошла её очередь, её, безвольную, просто подхватили под мышки двое. Оттянули ворот, обнажив бледную, веснушчатую кожу на верхней части спины. Раскалённое железо с шипением коснулось её плоти. На её коже остался чёткий, дымящийся шрам. Номер 144. Она ничего не почувствовала. По крайней мере, я надеялась на это.

Потом настал мой черёд.

Страх, который я подавляла всё это время, ударил в грудь ледяной иглой. Но вместе с ним поднялось и другое, более знакомое и чёрное чувство. Ярость. Она кипела у меня в животе, жгла горло, сжимала челюсти. Ярость на этих людей в чёрном, на Кратоса, на этот каменный ад, на раскалённое железо, на запах горелой плоти. Ярость на весь мир, который отнял у меня всё и теперь собирался выжечь из меня последнее – моё имя.

Меня грубо взяли под руки. Холодный воздух коснулся спины, где порвали ткань. Сильная рука вдавила мой затылок вперёд. В поле зрения попала раскалённая до бела цифра «145» на конце железного прута. Она плыла ко мне, излучая невыносимый жар, искажая воздух.

Боль, когда железо впилось в кожу, была за гранью любого воображения. Казалось, в позвонок вонзается раскалённое сверло, прожигая плоть, нервы. Звук шипения моей собственной кожи заполнил зал. Я не хотела кричать. Я хотела сжать зубы и перетерпеть.

Но тело предало меня. Воздух, с силой вырвавшийся из лёгких, превратился в короткий, сдавленный крик, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы.

А потом прут убрали. И на смену шоковой волне боли хлынула волна неконтролируемой ненависти. Она затопила разум, вытеснила страх, оставив только ярость. Этот крик, что сорвался с моих губ, превратился уже не в стон боли, а в дикий, хриплый рёв.

Я ещё чувствовала, как меня отпускают. Но я уже не стояла на месте. Я развернулась, и моё тело двинулось само.

Тот мужчина в кожаном фартуке, тот самый, что только что поставил мне клеймо, отвернулся, чтобы бросить прут обратно в горн. Он не ожидал нападения сзади.

Я вцепилась ему в грудки побелевшими пальцами. Зрение было затуманено слезами и яростью. Я рванула его на себя, а затем со всей силы, какой только могла, толкнула от себя – прямо в сторону пылающего костра в центре зала.

Он отлетел, споткнулся о каменный край ямы и с коротким, нечеловеческим визгом рухнул в самое пекло. На мгновение его фигура исчезла в столбе пламени, и раздался душераздирающий, истошный крик, перекрывающий все предыдущие.

Стражи бросились к костру. Кто-то схватил длинный шест, начал вытаскивать его. Им удалось выволочь его через пару секунд, но это были уже секунды в аду. Он катался по камням, его фартук и одежда дымились, кожа на руках и лице была покрыта страшными, пузырящимися волдырями. Его крики стали тише, переходя в хриплый стон. Запах горелой человеческой плоти, теперь уже не с поверхности кожи, стал в сто раз гуще и отвратительнее.

Я стояла, тяжело дыша, дрожа от выброса адреналина. Ярость ушла так же быстро, как и пришла. Я ждала, что сейчас на меня набросятся, изобьют, может, даже прикончат на месте.

Но вместо этого по залу раздался медленный, мерный звук. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Это хлопал Кратос. Он приближался ко мне, и на его обычно бесстрастном лице играла тень чего-то, что можно было принять за… интерес. За одобрение.

Он остановился передо мной, его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по моему лицу, по дымящемуся клейму на моей шее, по моим окровавленным, сжатым в кулаки рукам.

– Браво, – произнёс он тихо, но так, что слово прокатилось по замершему залу. – Наконец-то. Наконец-то хоть у кого-то ярость проявляется не в слезах и не в брыкании, а в действии. Ты способна на большее, чем просто терпеть. Ты способна отдавать боль. Способна убивать, Сто Сорок Пятый номер.

Но затем его голос стал твёрже, ледяным.

– Сохрани эту ярость. Но направляй её только по моей указке. Больше – никакой подобной вольности. Поняла?

Я не смогла вымолвить ни слова. Я лишь кивнула, чувствуя, как дрожь снова пробирается в мои колени.

Кратос удовлетворительно хмыкнул и кивнул стражам.

– Отведите её к остальным. А этого… – он бросил взгляд на обгоревшего кузнеца, которого уносили, – …в лазарет. Если выживет – повезло.

Глава 2

Вечером, если это слово вообще подходило для вечного полумрака подземелья, в камеру вкатили чан. Два стража, молчаливые и мрачные, поставили его у двери. Внутри была серая, жидкая масса, больше похожая на кипяченую воду с проплывающими в ней комками овса и чего-то неопознаваемого. Каша.

Никто не жаловался. Мы, подходили по одному, и нам черпали по одной деревянной миске этой бурды. Жадно, не глядя, почти не жуя, мы проглатывали её. Она была тёплой, и одного этого было достаточно, чтобы желудок, сжавшийся в голодный узел, перестал сводить судорогой. Мы лизали миски дочиста, пальцами сгоняя последние крупицы. Даже крошечная крупинка на дне была сокровищем.

Потом нас оставили. В темноте, на наших жалких подстилках, пропитанных чужим потом и страхом. Я сидела, прижавшись спиной к холодной стене, стараясь не касаться тлеющей раны на шее. Боль была тупой, пульсирующей, но уже не такой острой. Тело начинало принимать ожог как часть себя.

Рядом завыла Кара.

Она лежала на боку, скрючившись калачиком.

– Кара, – прошептала я, не поворачивая головы.

– Болит… – выдавила она сквозь вой, голос сорванный, детский. – Всё болит… и внутри… всё пусто…

Я поняла. Физическая боль была не самой худшей. Главная боль сидела глубже. теперь мы – Собственность. Номер. Вещь.

У меня тоже всё болело. И спина. И душа. Но во мне, помимо пустоты, жило ещё кое-что. Угольки той ярости, что вырвались наружу днём. Они тлели глубоко внутри, согревая ледяную пустоту изнутри.

Мы не разговаривали больше. Вой Кары постепенно стих, перейдя в прерывистую, болезненную дрожь. В камере стояли звуки подавленных стонов, сдержанных рыданий, скрежета зубов от боли. И всепоглощающая тьма.

Сон накатывал. Сознание, измождённое болью и шоком, не могло сопротивляться, и мы проваливались в него.

***

Утро началось с лязга засовов и резких окриков стражников.

В этот раз нам всем раздали серую, одинаковую форму и дали три минуты чтобы переодеться.

Нас, сонных, снова выстроили и повели по лабиринту коридоров. На сей раз мы шли не в тот огромный зал с костром, а в другое, не менее масштабное, но иначе обустроенное помещение. Зал для занятий.

Здесь пахло потом, пылью и холодным металлом. Свет проникал из каких-то узких шахт в потолке, выхватывая из полумрака ряды деревянных манекенов, мишени на стенах и стойки с оружием. И людей. Много людей.

К нашему потоку из камеры присоединялись другие. Всего нас собралось, как и в первый день, около трех сотен. Здесь, при чуть лучшем освещении, я смогла рассмотреть лица. Это были такие же дети и подростки, как мы. Изможденные, испуганные. На всех – одинаковые серые робы и свежие, у многих ещё воспалённые клейма на шеях или предплечьях. Некоторые держались микроскопическими группами по двое-трое – бывшие соседи, братья с сестрами, уцелевшие вместе. Но большинство стояли поодиночке.