Читать книгу РАСКОЛОТОЕ НЕБО ЗАЙНАП (Сара ГОР) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
РАСКОЛОТОЕ НЕБО ЗАЙНАП
РАСКОЛОТОЕ НЕБО ЗАЙНАП
Оценить:

3

Полная версия:

РАСКОЛОТОЕ НЕБО ЗАЙНАП

— Ты только родись, — говорила она. — А дальше я сама. Я тебя отсюда увезу. Только родись.

Она стала послушной. Такой послушной, что хозяин перестал на неё смотреть, а ей это и было нужно. Она делала всё, что велят, и ждала зимы, когда всё решится.

* * *

Рожать она начала в январе, под утро. Повитуха пришла сразу, с ней ещё две старухи, и печь топили так, что в горнице стало жарко. Азраил не спал: он сидел у себя и курил, и через стену слышно было, как он кашляет.

Зайнап лежала на своей кровати и считала такты ходиков, как счи-тала в первый раз. Только тогда она была одна, а теперь вокруг неё ходили и говорили. Ей было страшно не от боли; она всё время воз-вращалась в то утро, когда сын лежал у неё на руках и не дышал.

— Ты мою руку держи, — сказала повитуха. — И не робей, девка, у тебя кость хорошая.

К полудню она родила. Ребёнок закричал тонко и сердито, и Зай-нап в первый миг не поняла ничего, кроме того, что он кричит.

Повитуха обтёрла его и положила ей на грудь.

— Ну вот. Дочка.

29

Дочка была маленькая, красная, с чёрным пушком на голове, и держала кулачок у самого лица. Зайнап лежала и боялась шевель-нуться.

Азраил вошёл, когда её обмыли. Он постоял у кровати, посмотрел на свёрток у неё на груди и ничего не сказал. Губы у него сжались, и борода пошла набок.

— Девка, — сказал он наконец.

И вышел.

С этого дня всё вернулось на своё место. Повитуху больше не звали, сыр в кладовой для неё пропал, и через две недели Зайнап снова пошла на ферму к коровам. На девочку хозяин почти не смот-рел; когда та кричала ночью, он стучал костяшками пальцев в стену и требовал унять.

Имени ей долго не выбирали: Азраил махнул рукой, и Зайнап звала её просто дочкой.

Спала она в ящике из-под муки, выстланном старой кофтой, и Зайнап вставала к ней по ночам. В этих ночах ей впервые за годы некогда было думать о том, чтобы утро не наступило.

А хозяин между тем стал следить за ней послабже: работник из сеней перебрался к себе, и калитку на ночь больше не запирали. Девка в доме, при ней ребёнок на руках; далеко такая не уйдёт.

Зайнап это заметила. С того дня она начала собираться: сушила на печи сухари, откладывала по куску сыра, разузнала у баб на ферме, какая дорога куда идёт и где стоят колодцы. Один раз, осторожно, она спросила у ссыльной чеченки, не слыхала ли та про Султана из их аула. Женщина долго молчала, потом сказала, что многие ушли на фронт и многие не вернулись, и что спрашивать об этом надо в районе.

Куда идти, Зайнап не знала. Но знала твёрдо, что не останется. Теперь у неё была дочь, и уходить надо было вдвоём.

* * *

В феврале Азраила вызвали в район на три дня, и в первую же ночь под окном её тихо позвали по имени.

Она вышла. У плетня стояла Марьям, в накинутом на голову платке, и от неё пахло морозом.

30

— Не бойся. Я на минуту. — Марьям оглянулась на тёмные окна. — Я тебе должна сказать, пока меня саму не стало.

Зайнап молчала.

— Деньги те были не твои. И уж точно не мои. — Марьям гово-рила шёпотом, сбиваясь. — Он пришёл ко мне вечером, один. Ска-зал: завтра пойдёшь и скажешь, что девка украла твои деньги. Я спрашиваю: какие деньги, Азраил-ага? А он вынул из кармана те самые три сотни, что я за телёнка взяла, и положил передо мной. Он их сам из-под матраса вытащил, пока я за водой ходила, а жестянку потом в твой сарай поставил, за печку. Я всё видела и молчала.

— Зачем? — спросила Зайнап.

— Чтобы ты пошла за него. Он так и сказал: мне эта девка нужна, а по доброй воле она не пойдёт. — Марьям заплакала. — Он обе-щал, что тебя не тронут, что дело закроют и что мне деньги вернут с добавкой. Я старая, доченька. Я испугалась. Мне тут жить, и корова у меня одна.

Зайнап стояла и слушала. Внутри у неё сделалось очень тихо. Она вспомнила, как тогда стояла в комнате и смотрела на карточку отца, лежавшую лицом вниз, и как сказала «да». Из-за трёх сотен. Из-за жестянки из-под чая.

— Он тебе отдал?

— Отдал. Больше, чем было. И корову не забрал, я думала, забе-рёт.

— Ты знала, как он со мной живёт?

— Знала.

— И молчала.

— Молчала. — Марьям вытерла лицо рукавом. — А ты меня не прощай. Не надо.

Зайнап посмотрела на неё: на старуху, у которой тряслись руки, на её платок, на снег под её валенками. Злобы у неё не было, и жало-сти тоже. Было другое, холодное и ясное, как утро.

— Иди домой, — сказала она. — И вот что запомни: теперь ты мне должна.

Марьям часто-часто закивала, как тогда у колодца, и ушла, при-гибаясь у плетня.

31

Дома Зайнап села на пол, у ящика, где спала дочка, и просидела так до света. Она думала не о Марьям. Она думала о том, что чело-век, который однажды положил в чужой сарай жестянку, чтобы взять её себе, не отдаст ей ни себя, ни дочь. С таким не спорят и не бегут очертя голову.

Уходить надо было так, чтобы он узнал об этом последним.

* * *

Зима тянулась медленно. Зайнап работала, молчала и пригляды-валась.

Она изучила хозяина, как изучают погоду. В конце каждого месяца он уезжал в район на два или три дня и брал с собой работ-ников; по понедельникам с утра уходил к бригадиру; по субботам до полуночи сидел у соседа, и оттуда его привозили. Она знала, где он держит деньги, где ружьё, где ключи, знала, что собака теперь ходит за ней по двору, потому что кормит её она.

Дочка росла. Зайнап выучилась делать всё одной рукой: и доить, и месить, и воду носить, а другой придерживала ребёнка у груди. Повитуха посмотрела девочку, сказала, что та крепкая, и ушла; больше её не звали.

В конце февраля Азраил вернулся из района довольный, сел за стол и сказал:

— По весне поедем с тобой в сельсовет. Запишем девку. И тебе бумаги выправлю, как жене.

Зайнап опустила глаза и ответила:

— Хорошо.

А ночью лежала и считала. Пока она без бумаг, её нет ни для кого, кроме него; а как запишут, её будут искать по всей области, и с ребён-ком на руках далеко не уйдёшь.

Ждать было нельзя. Весной начнётся сев, её погонят в поле, дочку оставлять станет не с кем, а по аулам пойдут люди с бумагами. Ухо-дить надо было в тот месяц, когда он уедет.

Собиралась она неделю. Сшила из старой наволочки сумку, поло-жила в неё сухари, кусок сыра, соль, спички, три тряпицы на пелёнки, стёганую кофту и книгу с карточками. Держала сумку в

32

сарае под старой кошмой. На ночь, когда все спали, выносила во двор по куску хлеба и сушила на печи новые сухари.

В среду хозяин снова собрался в район: утром запрягли арбу, работники положили мешки, и к обеду во дворе стало пусто. Зайнап доила коров и смотрела, как арба выезжает за плетень. Она не обер-нулась ему вслед, чтобы не сглазить.

Весь день она делала всё, как всегда: подоила, подмела, сварила, поставила ему ужин — на случай, если вернётся, — а сама ничего не ела. Дочку накормила досыта, завернула в тёплую тряпицу и привя-зала к себе под халат, так что её и видно не было.

В полночь в ауле погасили огни.

Зайнап вышла в сени, оттуда во двор. Собака подняла голову, звякнула цепью и опять легла. Снег под ногами скрипел, но мороза не было: шла оттепель, и в темноте пахло весной. Она прошла вдоль плетня к калитке, отворила её тихо, без стука, и вышла на улицу.

У поворота стояла Марьям. Она ждала, привалившись к плетню, и в руках у неё был узелок.

— Не кричи, — сказала она шёпотом. — Я тебя не видела. Вот, возьми, тут лепёшки и сыр, творог. — Она посмотрела на халат, под которым спала девочка. — Дай Бог дойти.

— Спасибо, — сказала Зайнап.

— Иди, доченька. И не оглядывайся.

Зайнап кивнула и пошла.

Она не оглядывалась. За спиной остались тёмные плетни, коло-дец, дом под железной крышей, который был виден даже в тем-ноте. Она шла по той же дороге, что и год назад, и ноги помнили её наизусть; только в этот раз она шла не бегом и не наугад.

Шла она на восток, к большаку, а оттуда — в район: там железная дорога, там спрашивают про людей, там, говорили, живут разные конторы, где можно спросить про своих.

Через час она села у столба, чтобы передохнуть, и расстегнула халат. Дочка спала, дышала носом и не проснулась.

— Ну вот, — сказала ей Зайнап. — Мы ушли.

Она встала и пошла дальше.

* * *

33

Взяли её на другой день, к полудню, за холмом.

Она увидела арбу раньше, чем услышала: белый хвост пыли над дорогой. Зайнап сошла с обочины и побежала в степь, прижимая дочку обеими руками, но степь была ровная, как стол, а у них были кони. Первый работник догнал её через сотню шагов.

Она упала на колени и согнулась над ребёнком, чтобы его не задели.

Азраил шёл к ней пешком, не торопясь. Он не кричал и не ругался; он остановился над ней, посмотрел и сказал одно слово:

— В арбу.

Он не сказал больше ничего. Дочка плакала, и Зайнап кормила её при всех, а работники смотрели в сторону.

Во дворе их уже ждали. Повитуха стояла у крыльца, и за плетнём у соседей стояли женщины.

Азраил слез с арбы, снял с гвоздя ремень и велел повитухе взять девочку. Зайнап вцепилась в ребёнка, но её разжали. Она не кричала, чтобы не пугать дочку, и слышала только, как та кричит в чужих руках.

Бил он её молча и долго, не разбирая, куда: по спине, по бокам, по рукам, которыми она закрывала голову. Она упала на землю, и тогда он бросил ремень и велел работникам оттащить её в сарай.

Сарай был тот же, в котором она когда-то нашла свой угол: та же солома, та же дверь на деревянной засовке. Только засовку теперь прибили снаружи и навесили замок.

Она лежала на соломе и слушала, как в доме затихает плач.

Первый день ей не дали ни еды, ни воды. На второй принесли в плошке воду и лепёшку и поставили у порога, не сказав ни слова; она узнала руку Марьям и заплакала в первый раз.

Молоко у неё пропало на четвёртый день. Она лежала и давила грудь руками, и всё равно ничего не было; и от этого ей было хуже, чем от спины.

На пятый день Азраил отворил дверь и стал на пороге. Она под-няла голову.

— Девка у повитухи, — сказал он. — Жива. Её поят козьим моло-ком из рожка, спит она в зыбке. За ней смотрят.

34

— Отдай мне её, — сказала Зайнап.

— Отдам. — Он смотрел на неё сверху, и левый глаз его был спо-коен. — Как станешь как надо.

— Что мне делать?

— Работать. Молчать. И чтоб я больше не слышал ни про какую дорогу.

Он вышел и задвинул засов.

Зайнап сидела на соломе и смотрела на дверь. Она думала о том, что дочку поят из рожка и что та уже, наверное, забыла её руки. К вечеру она услышала во дворе детский крик: повитуха прошла с девочкой на руках мимо сарая, к колодцу, и обратно. Зайнап встала, вцепилась в дверь, нашла щель в досках и стала смотреть: старая несла её дочку, прижимая к себе, и ничего не слышала.

Она простояла у щели, пока не стемнело.

* * *

На шестой день её выпустили.

Утром загремел засов, работник молча поставил у двери ведро воды и велел идти доить. Спина не разгибалась, и первые дни Зайнап ходила, держась за плетень. Работы ей стали давать больше преж-него: дом, коровы, дрова, вода. К вечеру она валилась на солому, и за ней снова гремел засов.

Так прошёл месяц.

Говорить ей было не с кем. Марьям приносила еду и убегала; соседки перестали выходить к колодцу, когда она там. Только один раз, на прополке, ссыльная чеченка сказала ей через грядку: «Терпи, сестра. Всех нас тут держат», — и больше не сказала ничего.

Азраил иногда сам проверял её. Подходил во дворе и стоял.

— Никуда не собираешься?

— Нет.

— Скажи как надо.

— Я не убегу.

— Хорошо, — говорил он и уходил.

В конце апреля он велел наколоть дров у повитухи и послал её туда. Зайнап наколола, воды принесла, а потом заглянула в дом. Девочка лежала в зыбке, в шапочке с монетками, и сосала палец.

35

Зайнап наклонилась над ней и позвала её по имени, которого у неё всё ещё не было. Девочка посмотрела на неё и заплакала — так, как плачут на чужих.

* * *

Перед сенокосом Азраил отворил дверь и кликнул её. У крыльца стояла повитуха с девочкой на руках.

— Держи, — сказал он. — Только помни, что я тебе сказал.

Зайнап взяла дочку. Та была тяжёлая, тёплая и пахла чужим домом: козьим молоком, дымом и старой тряпкой. Она сначала заплакала, потом затихла и стала её разглядывать.

Вещи из сарая перенесли в её комнату, в дом. Калитку с того дня опять запирали на ночь, и в сенях снова спал работник.

С того лета в доме стало иначе. Зайнап работала, молчала и не поднимала глаз; хозяин был ею доволен. Девочка спала в ящике из-под муки, потом в зыбке, которую ей сделал сосед за два трудодня; она ползала по полу, потом начала ходить за матерью, держась за подол.

И только ночами, когда в доме все спали, Зайнап лежала с дочкой под боком и думала. Не о дороге и не о побеге: про это она запретила себе думать. Она считала, сколько дочке месяцев, и какие у неё стали руки и ноги, и как она растёт. Время шло, и когда-нибудь девочка пойдёт сама.

* * *

Прошло два года.

Дочка росла во дворе: бегала босиком, разговаривала с курами, собирала в подол камешки и пряталась за плетнём, когда во двор выходил хозяин. Азраила она боялась тихо, не по-детски: скрипела дверь, и она умолкала и садилась на пол. Зайнап её этому не учила, она и сама так делала.

Хозяин старел. Ему шёл седьмой десяток; ходил он тяжело, по утрам долго кашлял, и в единственном глазу у него появилась муть. Но власть его от возраста не слабела: женщин он по-прежнему, хоть и редко, приводил, в доме держал порядок и разговоров не тер-пел. Зайнап выучилась молчать так, что её перестали замечать. Она делала всё, что велят, и её оставили в покое.

36

Как-то он застал девочку у стола со счетами; она водила по костяшкам пальцем и что-то шептала под нос. Он постоял, посмот-рел и сказал:

— Считает.

Больше ничего не сказал и вышел.

Марьям к тому времени совсем сдала: видела плохо, из дома почти не выходила. Зайнап иногда заносила ей хлеб и соль, когда хозяин посылал за чем-нибудь, и старуха хватала её за руку и всё пыталась что-то сказать, но слёз у неё уже не было, а слов не нахо-дилось.

Зайнап думала об одном. По ночам, когда в доме затихало, она лежала и слушала за стеной его кашель и думала: он не вечен.

* * *

В ту зиму на ферме начали говорить другое. Сперва шёпотом, потом в голос: в районе меняют бумаги; в комендатуру стали звать реже; некоторым уже пришли письма из дома; а один ссыльный будто бы получил разрешение и уехал к родне.

Зайнап слушала и не верила. Но в субботу в аул приехал ссыль-ный из соседнего совхоза, и в коровнике при всех сказал: теперь, кто хочет, может спрашивать про своих. В районе на это есть человек, который ведёт списки.

Она ходила вокруг этого разговора неделю, а потом дождалась, когда тот ссыльный остался у колодца один, и спросила: не слыхал ли он про Султана из Наьсаре, из тех, кого выслали в сорок четвёр-том.

Он покачал головой.

— Про многих слыхал, — сказал он. — Про такого не слыхал. Но я в район поеду на той неделе, спрошу у писарей, они там всяких знают.

— Спроси, — сказала Зайнап.

Ночью она достала из книги карточки. Отцову она помнила хорошо, а на второй, где они стояли у плетня вдвоём, лицо Султана с годами стёрлось: она уже не могла вспомнить его, не глядя.

37

Она держала карточку в руках долго. Потом положила обратно в книгу и решила, что с этого дня будет спрашивать всякого, кто куда-нибудь едет.

* * *

На следующее утро Азраил сидел за столом, а девочке было велено сидеть тихо. Она всё-таки вертелась: пока Зайнап наливала ему чай, девочка споткнулась о порог и выронила кружку на пол.

Кружка разлетелась на мелкие черепки. В доме стало так тихо, что слышно было, как за стеной пережёвывает жвачку корова.

Азраил не закричал. Он поставил свою пиалу, посмотрел на черепки, потом на девочку, и, не сказав ни слова, пошёл к гвоздю у двери.

— Она не нарочно, — сказала Зайнап. — Она маленькая. Я тебе достану такую же, я в район схожу, попрошу.

Он снял ремень и сложил его вдвое.

Девочка попятилась к печи и смотрела на него, на его руку с рем-нём, и не плакала: её научили молчать.

Зайнап стала между ним и дочкой.

— Бей меня.

Он отстранил её рукой, как отстраняют ветку, взял девочку за руку и вытащил её на середину горницы. Он бил недолго и с рас-чётом: три раза по спине и два по ногам. Она всё-таки закричала, коротко и тонко, и от этого крика у Зайнап в глазах стало бело.

Нож лежал тут же, на столе, у лепёшки: она резала хлеб и не убрала его.

Она не помнила, как взяла нож. Помнила только, как оказалась у него за спиной, и как он начал поворачиваться, и как поворачивался медленно, потому что годы у него были уже не те.

Она ударила его в живот, ниже ремня, и толкнула нож обеими руками, как толкают тугую дверь.

Он не вскрикнул. Он посмотрел на неё с удивлением, будто вещь, которой он пользовался двадцать лет, вдруг заговорила. Потом посмотрел на свою руку, на пальцы, запачкавшиеся кровью, и стал медленно садиться на пол, как садится уставший человек.

38

Девочка кричала, прижавшись к печи. Зайнап стояла и держала нож в опущенной руке, и с ножа капало на пол.

За плетнём уже кричали. Кто-то стучал в калитку, кто-то бежал по улице, и в сенях хлопнула дверь.

Зайнап посмотрела на мужа, на кровь, которая растекалась по половицам, и на дочку. Потом перешагнула через него, взяла девочку за руку и пошла к двери.

* * *

Двор был полон.

Женщины стояли у плетня и у колодца, мужчины поднимались на крыльцо. Кто-то заглянул в горницу, отшатнулся и сказал одно слово:

— Кровь.

— Повитуху! — закричали с улицы. — И коня за фельдшером, в район!

Двое зашли внутрь, и слышно было, как они кряхтят, поднимая Азраила с полу и укладывая его на лавку. Пришла повитуха с охап-кой чистых тряпок; её пропустили, и дверь за ней прикрыли. Из-за двери слышно было, как хозяин стонет.

Зайнап стояла на крыльце с ножом в опущенной руке, и никто к ней не подходил. Один работник крикнул от калитки:

— Чего стоите? Держите её!

Никто не двинулся. Мужики были заняты, а женщины смотрели на неё молча, и в этом молчании не было ни страха, ни ненависти. Одна баба, с которой они вместе доили, сказала негромко:

— Иди, девка. Пока не опомнились.

Зайнап обвела их глазами и вспомнила про книгу. Она вернулась в дом, прошла через горницу, где на лавке лежал Азраил, взяла из-под матраса книгу и тёплый платок для дочки и вышла тем же путём, через его кровь.

Дочка держалась за её руку и всё оглядывалась. У плетня стояла Марьям и кланялась им вслед, а больше никто ничего не сказал.

Они прошли всю улицу. За аулом Зайнап обернулась: белый дом под железной крышей, курган за плетнями, журавль колодца. Потом взяла девочку на руки и пошла в степь, не по дороге, а вдоль неё, по траве.

39

* * *

К вечеру они прошли вёрст двенадцать и вышли к знакомому повороту за холмом. Девочка спала у неё на плече; Зайнап села на камень у обочины.

Домой нельзя было: там кровь и милиция. К Марьям нельзя было: старуху заклюют свои же. В район — можно, но и туда уже, навер-ное, к утру поедет бумага.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner