
Полная версия:
РАСКОЛОТОЕ НЕБО ЗАЙНАП
Зайнап подошла к окну. За плетнями и крышами лежала степь, а в другую сторону шла дорога, и по ней уходили подводы.
15
— Я хочу домой, — сказала она. — Я хочу вернуться.
— Домой? — Он усмехнулся спокойно, будто ждал этих слов. — Это уже не твой дом. Твой дом теперь здесь. А я тебя не обижу. Будешь мне хорошей женой.
— Я не выйду за вас. Я люблю другого.
Глаз у него сделался холодным, как речная галька.
— Любишь. А кто даст тебе хлеба? Кто защитит? Где он сейчас? Война всё решила. А я здесь. И у меня есть всё.
— Мне от вас ничего не нужно, — сказала Зайнап, и голос у неё дрогнул.
— Пока не нужно. — Он отошёл к окну и встал от неё на шаге, как встают от чужой женщины. — Подумай. Осень придёт, а топить тебе будет нечем. У меня дров на три зимы, мука, керосин, коровы. Я никуда не спешу. Знаю, что обо мне говорят, пусть говорят. Тираны выживают, Зайнап, а слабые погибают. Ты будешь жить. Со мной.
Зайнап не ответила. Она вышла в сени, и работник подал ей пла-ток, будто она его там забыла. Овчарка проводила её до калитки хриплым лаем; хозяин из дома не вышел.
В ауле её видели. Две женщины у колодца умолкли, когда она про-ходила, и заговорили снова, уже тише, и Зайнап поняла, что теперь про неё знают все.
Вечером в сарай пришла Марьям с лампой и села на порог.
— Ну что?
— Он сказал, что без него я здесь пропаду. — Зайнап лежала на матрасе, укрывшись с головой. — Что зимой топить будет нечем. Дров у него на три зимы, мука, керосин, коровы. Говорил тихо и не тронул меня ни разу.
Марьям долго молчала, потом переставила лампу с колена на пол.
— Азраил человек непростой. Его тут боятся, и не зря боятся. Он и не без греха, доченька. Не верь ему.
— А куда мне идти? — спросила Зайнап. — Что мне делать?
Марьям не ответила. Она поднялась и ушла к себе, и через стену было слышно, как она гремит заслонкой у печи.
* * *
Кончилось это на восьмой день.
16
Зайнап возвращалась с фермы и ещё от калитки услышала в доме чужие голоса. У плетня стоял конь под седлом, а в комнате сидели двое: один в кожаном шлеме и с бумагами на коленях, другой, в сапо-гах, стоял у двери и посматривал на её узел.
Марьям сидела на табурете, вцепившись в подол, и лицо у неё было мокрое. Деньги, вырученные за телёнка, лежали у неё в жестянке под матрасом. Жестянку нашли в сарае, за печкой, пустой.
— Вчера после обеда где была? — спросил человек в шлеме, не поднимая головы от бумаг.
— На ферме. Коров доила. — Зайнап смотрела на жестянку в его руках: та самая, из-под чая, с вмятиной на боку. Марьям держала в ней деньги и прятала под матрасом, в сарае жестянка не лежала никогда.
— В сарае твоём нашли. Отпечатки, так сказать, — он усмехнулся своей бумаге. — Вещи твои где?
Они вытряхнули узел на пол: две рубахи, ложка, сухая лепёшка, книга. Книгу человек в шлеме полистал и бросил на матрас, и кар-точка отца выехала из страниц и легла лицом вниз.
— Я не брала! — сказала Зайнап, и голос сорвался. — Это ложь!
— Чего кричишь, — сказал тот, что стоял у двери.
Марьям заплакала в голос.
— Я… я сама не знаю… Он так сказал…
Зайнап обернулась к ней и всё поняла.
В это время за спинами заскрипела дверь, и в комнату вошёл Азраил. Шапку он снял в сенях и держал её в руке; человек со шле-мом встал и поздоровался первым.
Ему коротко объяснили, в чём дело. Он выслушал, не перебивая, потом посмотрел на Зайнап. Глаз у него был спокойный, как вода в колодце.
— Долг я за неё отдам, — сказал он Марьям. — А жить она будет у меня. В моём доме.
Он повернулся к людям в форме и добавил уже другим голосом, ровным и негромким, что подводить сироту под статью в такое время никому не выгодно.
Человек в шлеме закрыл папку.
17
— Как хотите. Дело ваше.
Зайнап стояла и смотрела на них. Она слышала, как под её ногами скрипят половицы, и как за стеной мычит корова, и как в голове у неё остаётся одна только мысль: другого пути нет.
— Что вы делаете? — спросила она.
Азраил проходил мимо и ответил негромко, так, чтобы услышала только она:
— Я тебя спасаю.
Она посмотрела на Марьям, на её мокрое лицо, на книгу, брошен-ную на матрас, и на карточку отца, лежавшую лицом вниз.
— Да, — сказала она тихо.
* * *
Свадьбы не играли.
Азраил надел чистую рубаху и накануне принёс в сарай узел: тёмно-синий ситец на платье, платок с каймой, новые чувяки. Пла-тье висело в боках, платок пах нафталином. Марьям смотрела, как Зайнап всё это меряет при лампе, и вытирала глаза, но не сказала ничего.
В сельсовете было накурено и холодно. Председатель, лысый, с пером в кулаке, долго вертел её бумаги и поглядывал на Азраила; в графе о летах поставил то, что было велено, и подтолкнул ей ведо-мость. Зайнап расписалась, не сбившись, и это оказалось самое про-стое из всего, что было в тот день.
Во дворе под навесом поставили стол. Пришли человек десять: старики в чистых халатах, работники, две соседки. Варили бара-нину, пили чай из пиал. Музыки не было и песен тоже. Зайнап сидела между Азраилом и старой женщиной, которую ей представили как тётку, и держала пиалу, к которой ни разу не пригубилась. Марьям постояла у плетня, поглядела и ушла, не дождавшись конца.
Говорили о сене, о весеннем севе, о том, что вода в этом году будет поздняя. Потом старик с седой бородой поднял пиалу и пожелал хозяину сына, и все закивали; Зайнап смотрела в скатерть и думала о том, что в сарай ей теперь нельзя будет вернуться даже в гости.
К ночи гости разошлись.
* * *
18
Он погасил лампу. В комнате стало темно, и только из-за ставни лежала на полу полоса света.
Он снял с её головы платок. Потом стянул через голову платье, и ситец упал ей под ноги, и хозяин отступил на шаг и смотрел долго и внимательно, как смотрел в первый раз у коровника, когда остано-вился над ней и спросил, откуда она будет.
* * *
Утром Зайнап встала рано. За окном ещё синело, вода в ведре подёрнулась ледком. Она растопила печь, поставила чугунок, под-мела полы, вынесла золу. Руки делали всё сами, а в голове было пусто и тихо.
Хозяин встал, когда завтрак уже стоял на столе. Он ел не спеша, поглядывая на её бледное лицо и синяки под глазами, и молчал. Зай-нап тоже молчала. Потом она взяла ведра и пошла на ферму.
В коровнике новость уже знали. Бабы косились на неё, кто с завистью, кто с жалостью, и одна спросила нарочно громко, как теперь в хоромах живётся. Зайнап не ответила и взялась за подой-ник. Коровы, навоз, силос, приёмный пункт: утро прошло как всякое другое утро, только обратно она бежала.
Дома её ждали коровы, куры, вода из колодца, ужин. К вечеру она валилась с ног, а работы всё не убавлялось.
* * *
Азраил сидел за столом и ел. Зайнап поставила перед ним чугу-нок и тарелку, подала лепёшки, подлила чаю и собралась идти к печи, но он отодвинул еду.
— Где мои рубашки? Не глажены.
— Я только пришла с фермы, — сказала Зайнап.
— Ты моя жена! — крикнул он и стукнул ладонью по столу так, что чашка подпрыгнула. — Ты должна всё делать. Или ты хочешь, чтобы я тебя высек?
Зайнап посмотрела на него, на его крупные сухие руки, лежавшие на скатерти, и пошла в кладовую за утюгом. Угольный утюг долго грелся на печи; она расстелила на столе рядно, налила в утюг угли и стала гладить. Рубашки были из хорошего полотна, каких она в жизни не гладила.
19
Она гладила до темноты. Он ушёл спать, не сказав ей ни слова, а она всё стояла у стола и водила тяжёлым утюгом по воротнику, и полотно под ним делалось гладким и блестящим.
* * *
Год шёл за годом, и дни стали похожи один на другой.
Провинность находилась всегда: разбитая чашка, остывший чай, плохо подметённый двор, телёнок, которому не дали вовремя пойла, рубашка, у которой не так легла складка. За всё было одно и то же. Он не кричал и не торопился: снимал с гвоздя у двери ремень, делал своё дело молча и вешал ремень на место. Потом дом стоял тихий, как всегда.
Зайнап научилась не плакать при нём: слёзы она считала дерзо-стью, а хозяин дерзости не прощал. Она стояла и терпела, а после шла к колодцу и долго тёрла лицо холодной водой, пока не сходила краснота.
Работы было на трёх баб: хозяйские коровы и куры, вода, стирка на весь дом, хлеб, дрова, сено, а сверх того совхоз, куда она по-преж-нему ходила за доярку. Спала она часов по пять и к концу второго года стала похожа на собственную тень: худая, молчаливая, с воспа-лёнными глазами.
Соседки её жалели. У колодца вздыхали, качали головами, одна, помоложе, как-то сунула ей в руку лепёшку с сыром и тут же огля-нулась, не видел ли кто. Но помочь не смел никто. Азраила в ауле боялись пуще милиции: у него водились деньги и знакомые в рай-оне, и об этом знали все. Кто вступился бы, у того к утру нашлась бы беда: то скотина затопчет чужой посев, то пропадёт казённое зерно, то вызовут в район по бумаге. Помощь Зайнап обошлась бы дороже, чем она стоила, и это тоже понимали все. Её утешали одним словом: «Терпи».
Марьям, которая могла бы сказать за неё слово, сама тряслась от страха. Она стала заходить редко, приносила в узелке сыр или лепёшки, говорила шёпотом, стоя у порога, и уходила, не присев. Однажды она сказала: «Кто бы помог, доченька…» — и не догово-рила.
20
Ночи были хуже дней. В своей комнате, за стеной от хозяина, Зай-нап ложилась лицом в подушку и плакала навзрыд, уткнувшись в неё, чтобы не услышали; подушка становилась мокрой насквозь, и к утру глаза заплывали. Всё чаще, лежа без сна, она думала не о том, как убежать, а о том, чтобы утро не наступило. Она смотрела в тём-ный потолок и просила, чтобы всё это кончилось само. Потом вспо-минала мать на досках в вагоне — та ещё дышала, и Зайнап отвечала ей шёпотом, — и злилась на себя за эти мысли.
Так прошло два года.
* * *
И в ту зиму Зайнап поняла, что беременна.
Сначала её мутило по утрам от запаха керосина, и она думала, что надорвалась на сене. Потом догадалась и до вечера боялась поднять глаза: ей казалось, что по лицу видно. Спать она легла рано, отвер-нувшись к стене, и всю ночь пролежала с ладонью на животе. Утром сделала всё, что всегда: подоила, подмела, поставила чай. Азраил ничего не заметил.
Он узнал о ребёнке на четвёртом месяце, от баб, как узнавал обо всём в ауле. Вечером он сел за стол, долго смотрел на неё, потом сказал:
— Ну, родишь.
Больше он об этом не говорил, и Зайнап до самых родов не ска-зала никому, даже Марьям.
Родила она в конце зимы, в ночь, когда мело так, что из окна не было видно плетня. Рожала одна, в комнате с ходиками, а хозяин спал за стеной. Утром он вышел к столу, посмотрел на младенца, завёрнутого в старую нательную рубаху, и велел зарезать ягнёнка. Ремень с гвоздя он убрал в кладовую.
Зайнап не могла на него надышаться. Она подолгу смотрела на его растопыренные пальцы, на пушок на голове; когда он спал, она прикладывала ухо к его груди и слушала, как часто и ровно там всё стучит. С ним она перестала думать о том, чтобы утро не наступило.
К лету её погнали на уборку. Марьям с рассвета тоже уходила в поле, оставить сына было не с кем, и Зайнап носила его с собой. Она
21
стелила ему под скирдой старую кофту и бегала через полосу: то грудь дать, то отогнать мух, то поправить тряпицу.
Жара стояла такая, что к обеду небо делалось белым, как зола. Мальчик дышал тяжело и часто и весь покрывался потом. Зайнап обтирала ему лицо углом платка и шептала, чтобы не слышали жницы:
— Сынок… держись.
По краю поля проехал на арбе Азраил; рядом с ним сидел брига-дир, оба о чём-то говорили. Он смотрел поверх снопов, будто её тут не было, и она его не окликнула.
* * *
Дома сын не взял грудь. Голова и ладошки у него горели, он дышал так, будто ему на грудь положили камень, и не плакал, только перебирал пальцами.
Зайнап пошла в комнату хозяина.
— Азраил. Вставай. Он горит! Ему плохо!
Он поднялся на локте, посмотрел на неё, потом на сына у неё на руках.
— Оставь его. Завтра посмотрю.
— Он умирает! — крикнула она.
Азраил отвернулся к стене и через минуту задышал во сне тяжело и спокойно.
Зайнап просидела с ним до света. Она меняла ему на голову мок-рую тряпку, поила с ложечки водой и пела под нос песню, которую певала над ней мать. Перед рассветом дыхание у него сделалось мел-ким, как у ласточки.
Она ещё долго носила его по комнате, прижав к груди, и угова-ривала, и только когда в окне стало светло и она увидела его лицо, всё поняла.
Она вышла во двор. Солнце поднималось, хозяин ещё спал, и Зай-нап стояла на пороге с сыном на руках и смотрела, как розовеет пле-тень.
Хоронили его на другой день, на краю аула, где лежали чужие старики, и Азраил ушёл с кладбища раньше всех. До дома Зайнап шла одна.
22
* * *
После него детей больше не было. Сначала Азраил молчал об этом, потом начал говорить. Он говорил за столом, спокойно, как о погоде.
— Видишь? Бесплодная. Никому не нужна.
Зайнап смотрела в свою тарелку и молчала.
Потом в доме стали появляться чужие женщины. Азраил приво-дил их вечером, иногда по одной, иногда с работниками, и велел накрывать на стол. Зайнап подавала им чай, резала баранину, а потом уходила к себе; утром она мыла посуду после них и открывала окна, чтобы выветрился табак. В ауле об этом не говорили с ней ни слова, и она тоже молчала.
Шли годы. В доме ничего не менялось: коровы, вода, дрова, ужин, ночи в подушку. Зайнап сперва перестала считать года, а потом пере-стала и замечать их.
* * *
Дурнота началась на покосе.
Утром она наклонилась над подойником, и её повело так, что молоко пошло мимо, на солому. Доярка рядом сказала, что это от жары, и дала попить. На другой день повторилось, и на третий тоже. Тогда Зайнап села на чурбак и стала считать — выходило, что уже второй месяц.
Она не сказала никому. Днём работала как всегда, а вечером, когда хозяин уехал к соседу, села в своей комнате на пол, у кровати, и поло-жила обе ладони на живот.
— Ребёнок, — сказала она в темноту. — Мой ребёнок.
И тут же вспомнила другое: скирду, белое небо, рубаху, которой она обтирала ему лицо, и то, как он дышал у неё на руках всё мельче и мельче. Второго такого ей было не пережить. Она сидела на холод-ном полу и понимала, что если останется, будет то же самое: поле, зной, чужие люди, которые боятся помочь, и хозяин, который пово-рачивается к стене. Уходить надо было теперь, пока не видно, пока она может идти.
23
Той ночью она вспомнила того, о ком не вспоминала годами: его голос, как он звал её по имени, как пахли его руки. Жив ли он и где он, она не знала. Но другой дороги у неё не было.
Собиралась она неделю, понемногу, чтобы никто не заметил. Отложила в узел кусок хлеба, горсть сушёного сыра, спички, варёное яйцо, тёплые носки. В книгу, между страниц, к карточке отца поло-жила ещё одну карточку, свою и его, снятую до войны у плетня. Всю неделю она подкармливала хозяйскую овчарку: бросала ей кости и корки, и собака уже не рычала, а виляла хвостом.
Ждала она той ночи, когда Азраил уедет в район: в конце месяца он всегда уезжал за товаром и брал с собой двух работников.
Уехал он в четверг. Двор к вечеру опустел. Зайнап выждала, пока в ауле погаснут огни, накинула на плечи старое одеяло, взяла узел и вышла.
Луна стояла высоко и светила так, что было видно каждую тра-винку у плетня. Овчарка подняла голову, звякнула цепью и опять улеглась; Зайнап прошла вдоль стены, мимо сарая, мимо колодца, где всё ещё скрипела журавлём соседка, и вышла на дорогу.
Сначала она шла, потом побежала. Дорога была пыльная, белая, и по обе стороны от неё лежала степь. Аул за спиной становился меньше, потом стал просто тёмным пятном, потом пропал.
— Я бегу, — шептала она на бегу. — За жизнью. За ним.
К свету она прошла не меньше двадцати вёрст. Ноги у неё стёр-лись в кровь, в горле пересохло, и дурнота подступала волнами. Один раз она села на камень у дороги, выпила из фляжки всю воду и пошла дальше; потом вода кончилась совсем.
Уже перед рассветом степь сделалась серой, ветер пошёл низом и погнал по дороге пыль. Зайнап шла и считала шаги, чтобы не думать о ногах. На повороте дорога раздвоилась: одна уходила к станции, другая — за холм, к другим аулам. Она остановилась, посмотрела на обе и выбрала ту, что шла за холм.
Она сделала несколько шагов и упала на землю, и степь закача-лась у неё перед глазами и стала тёмной.
* * *
24
Очнулась она в комнате, где было тепло и пахло молоком и сухой травой. Потолок был низкий, выбеленный; под ней лежал матрас, а поверх — чистое, хоть и латаное одеяло. На табурете стояла плошка с водой, и вода была налита до краёв.
Она попробовала сесть, и всё поплыло.
— Очнулась, дочка? — Женщина лет сорока пяти, в платке и стёганом халате, сидела у изголовья. — Ты была без сил. Мы тебе помогли.
— Спасибо… — Зайнап сказала это и сама услышала, как слабо звучит её голос. — Кто вы?
— Да кто мы. Живём тут за холмом. Увидели тебя на дороге, не могли бросить. Мужики на арбе привезли.
Ноги у неё были обмотаны чистыми тряпками; женщина уже про-мыла их и смазала чем-то жирным. Зайнап потрогала тряпки, потом спросила тихо:
— Это какой аул?
— Аул наш. Тебя тута никто не знает. — Женщина посмотрела на неё внимательно, и Зайнап испугалась, что сейчас пойдут рас-спросы.
Расспросов не было. Женщина подала ей чашку с молоком и велела лежать.
Лежала она два дня. На третий встала и стала помогать: подоила корову, подмела двор, принесла воды. Её гнали обратно, но она не слушалась. Женщина поглядывала на её живот и ничего не спраши-вала; один раз только сказала: «Ешь больше, доченька. Тебе не одной теперь».
* * *
Вечером её позвали за стол.
В доме жили вчетвером: старик с седой бородой, его жена, та самая женщина, их сын с женой и двое ребятишек. Из посуды была одна большая чашка на всех; лепёшки пекли на золе, чай пили с молоком. Зайнап села с краю и положила руки на колени.
Старик спросил, откуда она и куда шла. Она рассказала коротко: Ингуши, февраль, теплушка, мать, станция. Про хозяина в ауле ска-зала только, что вышла замуж за одного человека и что его больше
25
там нет. Её не расспрашивали дальше. Старик покачал головой и пододвинул ей лепёшку.
— Ешь, — сказал он. — Поешь, потом говори.
Когда убрали посуду, Зайнап сказала:
— Вы меня спасли. Я этого не забуду. Но я должна идти дальше.
Старик отставил чашку и посмотрел на неё поверх огня.
— Мы понимаем. Если нужна помощь, скажи.
Она попросила немного еды на дорогу и чтобы её не искали. Ста-руха тут же собрала ей узелок: лепёшки, сыр, горсть соли, спички. Старик вывел её за плетень и показал рукой, куда идти: за холм, потом по дороге до развилки, а оттуда — на большак, где ходят машины.
— Про тебя мы никому не скажем, — сказал он. — Иди с Богом.
* * *
Уходить она собралась ночью. Её не удерживали и не провожали далеко; старуха только сунула ей в руки свой старый платок и посто-яла на пороге, пока Зайнап не скрылась за углом.
Она шла по знакомым и разом чужим дорогам: тут были такие же плетни, такие же плоские крыши и такие же колодцы, как в её ауле, только здесь у неё не было ни одного человека.
Мысли остались одни и те же. Мальчик, лежавший у неё на руках. Хозяин, отвернувшийся к стене. И Султан, которого она не видела уже сколько лет и который, может быть, давно мёртв.
— Я тебя найду, Султан, — сказала она вслух. — Живой или нет, а найду. Ты моя последняя надежда.
Дорога поднималась на холм. За холмом лежала степь, серая, про-сторная, и впереди, в темноте, шумел большак.
* * *
Её искали.
Азраил вернулся из района в субботу, к вечеру увидел пустую комнату и не стал ни кричать, ни метаться. Он сел на коня и поехал по дорогам. У него водились деньги и знакомые в районе и в двух аулах, и на третий день у всех колодцев, на станах и на разъездах спрашивали про молодую женщину с узлом, из ссыльных, ингушку.
26
Зайнап ничего этого не знала. Она шла два дня и две ночи, спала в копнах и под мостом, ела лепёшки из старухиного узелка и пила воду там, где её давали. К вечеру третьего дня она вышла на большак и увидела впереди разъезд: водокачку, будку стрелочника, три пути и кучи шпал.
Поезда здесь останавливались редко, но она решила ждать. Она села на завалинку у будки, положила узел на колени и стала смотреть на рельсы, блестевшие в закатном свете.
Долго сидеть ей не пришлось. Пыль встала на дороге со стороны аула; к разъезду шла арба, за ней ехали верховые. Люди у будки разом замолчали, и стрелочник ушёл внутрь, будто у него нашлось дело.
Зайнап узнала его раньше, чем увидела. Арба поравнялась с кучей шпал, и с неё тяжело сошёл Азраил, в дорожном пиджаке и с пылью на сапогах. Левый глаз его смотрел на неё спокойно, как на скотину, которая всё-таки вернулась к своему плетню.
— Здравствуй, Зайнап, — сказал он.
Она встала. Ноги у неё были стёрты в кровь, и она всё равно готова была бежать, а бежать было некуда: позади степь, впереди люди.
— Садись в арбу.
— Не поеду.
— Поедешь. — Он сказал это без угрозы, и от этого стало страш-нее. — Тебя за холмом подобрали. Я знаю, у кого. Я с ними погово-рил.
Зайнап посмотрела на его сухие руки, на работников, стоявших у арбы, и на стрелочника, который не вышел. Потом положила узел в арбу и села.
* * *
Пока они ехали он не сказал ей ни слова. Он сидел рядом, держал вожжи и смотрел на дорогу; она сидела, поджав ноги, и смотрела на его сапоги. Арба скрипела, и колёса шли по пыли так, что за ними тянулся белый хвост.
В аул они въехали к ночи. У плетней стояли женщины и молча смотрели, как арба проходит мимо; одна закрыла лицо платком.
27
Дома он не стал разговаривать. Он отвёл её в её комнату, снял с гвоздя ремень и наказал так, что она до утра лежала лицом вниз и не могла повернуться. Потом ушёл к себе, и в доме стало тихо.
Утром она встала, как всегда, и подоила коров, и подмела двор, и поставила ему чай, хотя руки не слушались. Он ел молча, потом отодвинул чашку.
— Ещё раз убежишь, — сказал он, — поедешь в район. Там тебя оформят как бродягу, и я за тебя платить не буду. Ты поняла?
— Поняла, — сказала Зайнап.
Больше он об этом не говорил. Но с того дня он стал запирать калитку на ночь и велел одному из работников спать в сенях; а Марьям перестала приходить совсем.
Зайнап никому не сказала про ребёнка. Она знала: скажет — и её будут стеречь, как кобылу, а если родится не тот, кого он ждёт, ему будет всё равно, кто виноват. Вечерами она уходила в свою комнату, ложилась и держала ладонь на животе.
Она сказала себе, что теперь ей нельзя умереть.
* * *
Осень прошла, и дни пошли те же: коровы, вода, дрова, ужин. Только теперь у калитки ночевал работник, и Зайнап знала, что ночью её никто не выпустит.
Живот она прятала. Днём подвязывалась платком потуже и наде-вала широкий халат, оставшийся от Марьям; утром, когда мутило, выходила во двор будто за водой и её рвало за плетнём. Хозяин мол-чал до самого снега.
Сказал он об этом вечером, без предисловий. Сидел за столом, смотрел, как она ставит перед ним чугунок, и вдруг сказал:
— Ты на сносях.
Зайнап замерла, не выпуская чугунок из рук, и не ответила ни да, ни нет.
— Молчишь, — он отхлебнул чаю и поставил чашку. — Ладно.
И всё. Он не ударил её и не закричал. Он стал другим. На другой день в дом пришла старуха-повитуха, долго щупала ей живот и что-то считала по пальцам, а Азраил сидел рядом при лампе и слушал. На ферму Зайнап больше не пустили: за доярку пошла другая, а ей
28
оставили дом и коров. Ей выдали тёплый платок, валенки по ноге, и в кладовой для неё стал появляться сыр.
— Родишь сына, — сказал он как-то, — будет тебе жизнь.
Зайнап опустила глаза. Она поняла, что ребёнок теперь не её.
Жила она с того дня как чужая вещь: сыто, тепло и под присмот-ром. Повитуха заходила каждую неделю; воду из колодца ей носить запретили, и работник таскал в дом по два ведра. Азраил перестал приводить чужих женщин, и в доме стало тише, чем за все годы.
Одно только и было ей отрадой. У колодца она как-то увидела Марьям: та стояла в стороне с ведром и смотрела на неё, и лицо у неё было мокрое. Зайнап сказала ей одними губами: «Я не сержусь». Марьям часто-часто закивала и ушла, оглядываясь.
А по ночам, когда в доме всё затихало, Зайнап лежала и разгова-ривала с ним шёпотом.

