Фотоателье господина Хирасаки

Отец Хацуэ был в жилете, мать – молодая женщина в фартуке каппоги поверх кимоно – стояла рядом с ним. В правой руке она держала зонтик – не традиционный японский, а западного образца. Видимо, в тот день по прогнозу был дождь. В другой руке у нее была корзина. «Точно! – вспомнила Хацуэ. – В те времена люди всегда брали с собой такие бамбуковые корзины, когда шли за покупками».

– А это, должно быть, соседские дети, ваши друзья?

На переднем плане улыбалась соседская девочка, маленькая Мии-тян, радостно демонстрируя дырки на месте молочных зубов. За ней виднелись коротко остриженные головы братьев Тагава. Братьев было трое. Края их коротких штанишек истрепались, кое-где на одежде стояли заплаты. Вероятно, братья донашивали одежду за кем-то. В те дни было принято чинить вещи по мере того, как они старели и приходили в негодность. Это касалось и одежды.

– Верно. В детстве я бегала быстрее всех соседских детей. Плавала хорошо и дралась тоже. Поэтому взрослые называли меня сорванцом и часто ругали, мол, никто не захочет такую в жены брать. Не помню, чтобы я была грязнулей, но вы только посмотрите на нас – мы все такие грязные! И одежда, и волосы. Ужас!

Хирасака рассмеялся.

Хацуэ обвела взглядом разложенные на столе фотографии.

– Знаете, я действительно очень многое забыла. Мне-то казалось, я прекрасно все помню, а тут выясняется, что позабыла все напрочь. Даже не верится, но больше всего времени мне понадобилось, чтобы вспомнить лица родителей, – дольше всего на их фотографию смотрела.

Хацуэ совсем не помнила свою любимую книжку с картинками, не говоря уже о симпатичной жестяной коробочке из-под печенья, которой когда-то очень дорожила. Но раз она не помнила, всего этого как бы не существовало.

– Это в порядке вещей. Жизнь – путь, двигаясь по которому вперед, мы оставляем часть воспоминаний позади.

Чуть позже Хирасака принес на подносе чашку с зеленым чаем и тихонько поставил перед Хацуэ. Рядом с чашкой, над которой поднимался пар, лежал на блюдце традиционный японский десерт. Это была бобовая пастила ёкан – ее любимая плитка, как и полагается, разрезанная на небольшие прямоугольные кусочки.

Поначалу идея с выбором фотографий не понравилась Хацуэ. Но сейчас, по мере того как к ней возвращались воспоминания, их объединение в фонаре-карусели уже казалось приятным занятием.

Она сделала глоток свежезаваренного зеленого чая, затем откусила кусочек ёкана.

– Спасибо. Я очень любила эту пастилу!

– Я рад, что ёкан пришелся вам по вкусу, – сказал Хирасака, удовлетворенно кивнув.

– А это нормально, что я трачу столько времени на то, чтобы выбрать фотографии?

– Да, разумеется. Пожалуйста, не беспокойтесь о времени, и обо мне тоже не надо беспокоиться. Мне нравится наблюдать, как люди вспоминают свое прошлое, вот как вы сейчас, – ответил Хирасака и пригубил чай.

Взглянув на его профиль, Хацуэ подумала, что хотела бы кое о чем его спросить. И даже не кое о чем, а кое о ком – а именно о нем самом.

– Хирасака-сан, вы управляете этим заведением, но ведь вы… вы же человек, да? Извините, может, я не очень вежливо выражаюсь…

Хирасака взял чашку обеими руками и едва заметно улыбнулся.

– Да уж, я точно не бог и тому подобное. Я, конечно, уже давно тут работаю, но когда-то и я был человеком и жил в мире живых, как и вы.

«Вот как». Хацуэ задумалась. Интересно, какой была его прошлая жизнь?

Характерная для него сдержанность во всем, и особенно в том, что касалось проявления чувств, в ее представлении не вязалась с образом обычного офисного служащего.

– Можно я угадаю? Вы работали в картинной галерее или, может быть, в музее? Или в фотостудии, как сейчас?

– Нет…

– Неужели вы были служащим? А где вы жили? Судя по тому, как вы говорите, вы из Токио или из его окрестностей.

– Мм… – только и сказал Хирасака. Он все так же улыбался, но в воздухе чувствовалось напряжение. Наверное, лучше не спрашивать его о прошлой жизни. Надо что-то делать с дурной привычкой совать нос в чужие дела, которая появилась у нее с возрастом.

Чтобы прервать неловкое молчание, Хацуэ решила сменить тему.

– Да, кстати, вот эти фотографии…

Она сделала неловкое движение, и фотографии, стопкой лежавшие на краю стола, упали на пол, рассыпавшись по ковру разноцветным веером.

– Ой!

Прежде чем Хацуэ успела опомниться, Хирасака собрал фотографии с пола и положил их обратно. На вершине стопки оказалась фотография старого токийского автобуса. Хацуэ пробормотала себе под нос: «О! Старый добрый автобус. Как давно это было…»

На столе нашлось еще несколько снимков этого автобуса. Должно быть, Хирасака заметил их раньше – он быстро переложил эти фотографии в одну стопку и сказал:

– Я вижу, вам нравятся автобусы. Вы работали в транспортной компании или что-то в этом роде?

– Нет. На самом деле моя работа никак не была связана с автобусами!

– Понятно, – сказал Хирасака. – Просто на всех этих фотографиях есть автобус, вот я и подумал, что, может быть, это какая-то подсказка, намек на вашу профессию.

Хацуэ вздохнула и погрузилась в размышления.

– Ну… вообще-то, про этот автобус одно можно сказать точно: он сыграл важную роль в моей жизни. И в каком-то смысле в определенный период я в нем работала. – С этими словами она взяла одну из фотографий. – О! Я помню этот кадр.

Среди фотографий автобуса была одна, которую она хотела рассмотреть подробнее всех остальных.

Но именно эта фотография казалась размытой, и было трудно разглядеть, что на ней изображено.

Она пристально вглядывалась в снимок, и ей казалось, что она вот-вот различит важные подробности, но, кроме одного фрагмента в нижней части фотографии, на котором были четко видны ноги довольно большого количества людей, все на этом фото было поблекшим, будто выцветшим.

– Хирасака-сан, я очень хочу рассмотреть этот снимок, но с ним что-то не так. Все будто выцвело, поглядите сами, какое тут пятно.

– Да, так бывает. И в некоторых случаях такие фотографии можно восстановить или поправить. Но, боюсь, этот снимок уже не подлежит реставрации. Знаете, чем большей эмоциональной ценностью обладают для нас фотографии, тем больше шансов, что мы будем часто их доставать, смотреть на них, показывать другим, а не хранить в безопасном месте. В результате изображение может стереться, бумага порваться. Так же и с воспоминаниями. Если это важное воспоминание, и вы снова и снова возвращаетесь к нему, со временем вы фактически теряете способность вспоминать детали.

– Вот как… – разочарованно протянула Хацуэ. Ей вдруг очень захотелось, чтобы изображенная на том снимке сцена ожила в воспоминаниях.

Продолжая глядеть на фотографию, Хацуэ сказала вполголоса:

– Это был очень важный для меня день, этот автобус… Мне было тогда около двадцати трех. Значит, это был…

– 1949 год, – быстро сосчитал Хирасака.

– А, спасибо, – с улыбкой сказала Хацуэ. – Я даже точную дату вспомнила… это было четвертого июля.

Она снова ненадолго задумалась.

– 1949-й… Вообще-то это очень давно, да? Если вдуматься, то мне и правда уже пора было… на покой…

Хирасака записал дату, которую упомянула Хацуэ.

– Не волнуйтесь, Хацуэ-сан. Даже если фотография стерлась и выцвела, мы можем ее восстановить.

– Восстановить? Как? У вас есть здесь негативы?

– Нет, негативов нет, – сказал Хирасака.

– Тогда как?

Хирасака положил выцветшую фотографию на ладонь, стараясь не касаться пальцами ее поверхности.

– Если вернуться в точное время и место, где был сделан снимок, и сфотографировать то же самое еще раз, – сказал он.

– Но как, разве?..

– Да. Мы можем вернуться в прошлое – правда, только на один день – и переснять кадр. Нужно выбрать для этого фотоаппарат, который вам понравится.

Хирасака встал и направился к комнате по соседству с белой.

– Здесь у нас хранятся фотоаппараты. Взгляните. – Он открыл дверь.

Хацуэ заглянула внутрь и ахнула. От двери вглубь уходили ряды стеллажей, плотно заставленных разнокалиберными фотоаппаратами. Два-четыре-шесть… Она посчитала, что в каждом стеллаже по десять полок. До верхних можно было дотянуться только с лестницы-стремянки. Сколько же здесь фотоаппаратов?

Зрелище это настолько поразило ее, что на несколько мгновений она застыла как вкопанная.

– Заходите, пожалуйста.

Хацуэ пошла вдоль стеллажей, внимательно все рассматривая. На нижних полках стояли старинные, но будто бы виденные ею прежде фотоаппараты: большие деревянные ящики с поблескивающей латунной трубкой – видимо, линзой – посередине. Чуть выше полки были заставлены классическими моделями, у некоторых была не одна, а две линзы. Она перевела взгляд на полки под самым потолком, и у нее чуть не закружилась голова.

Когда-то она прочитала, что перед смертью слоны тайком покидают стадо и уходят в место, которое можно назвать кладбищем слонов – там находятся останки уже умерших животных из того же стада. И вот там слоны ждут своей смерти.

Помещение, в котором она оказалась, было похоже на такое место – только для фотокамер: гигантский могильник, где без счету покоились эти технические устройства. Их количество поистине ошеломляло. Хацуэ заметила ступеньки, ведущие на подземный уровень, где находилась еще одна комната для хранения фотоаппаратов.

– Здесь есть фотоаппараты, так сказать, всех времен и народов, от первых дагеротипных до новейших цифровых моделей. Вы можете выбрать любой.

– Чувствую себя как в музее…

– Вы даже не представляете, насколько придирчивыми оказываются некоторые люди, когда речь заходит о том, какой камерой снимать. Они начинают расспрашивать меня то об одной модели, то о другой. Или им вдруг приходит в голову какая-нибудь необычная комплектация, и они ни за что не соглашаются ни на какой другой объектив – ведь это же будет их последний кадр… – сказал Хирасака с грустной улыбкой.

– Но у меня прямо глаза разбегаются. Я, правда, ничего не понимаю в фотоаппаратах.

Она взяла какой-то фотоаппарат из стоявших рядом на полке, но это оказалась профессиональная цифровая камера, и Хацуэ даже не поняла, как ее включать. К тому же, хоть аппарат и был компактным и легким на вид, он довольно прилично весил и держать его надо было как-то по-особенному. Хацуэ, запутавшись в кнопках, случайно задела одну из них, и камера начала издавать странные щелкающие звуки. Пришлось Хирасаке спасать перепуганную посетительницу – он забрал у нее фотоаппарат и поставил обратно на полку.

– Вообще-то я всего лишь ваш проводник, поэтому не имею права фотографировать. Сделать снимок должны именно вы. Но все будет хорошо, не волнуйтесь. Скажите мне примерно, какой фотоаппарат вас устроил бы, и мы вместе выберем что-нибудь подходящее.

Хацуэ немного успокоилась.

– Мы можем отправиться в прошлое, – продолжал Хирасака, – но только в тот день и в то место, где была сделана фотография, которую мы воссоздаем. Должен предупредить, что, так как мы с вами уже умерли, для окружающих мы будем не видны. И разумеется, не слышны. Две бесплотных души, которые могут передвигаться, наблюдать, фотографировать, – и больше ничего. Вот что мы такое.

– То есть мы просто… поприсутствуем? Я не смогу ни с родителями пообщаться, вообще ни с кем? Это очень грустно.

Хацуэ еще раз посмотрела на цифровую камеру, которая теперь стояла на полке.

– Все-таки эти современные фотоаппараты меня немного пугают – столько кнопок, не поймешь, на какую нажимать. Я никогда не фотографировала ничего настолько важного, даже не знаю, справлюсь ли…

Хирасака ободряюще улыбнулся.

– По правде говоря, я тоже не великий специалист по фотоаппаратам. Но многие из тех, кого я провожал, так подробно все показывали и объясняли – мне оставалось только запоминать.

– То есть вы учились у ваших клиентов?

– Получается так. На самом деле людей, которые охотно делятся своими знаниями, довольно много – гораздо больше, чем нам кажется. Правда, некоторым бывает трудно остановиться.

Хацуэ засмеялась:

– Хотя, казалось бы, после смерти можно уже и помолчать.

– Но если серьезно, я очень благодарен своим посетителям, я действительно многому научился. – Хирасака прошелся вдоль одного из стеллажей. – А что касается фотоаппарата для вас, то как насчет вот этого? – Он показал ей небольшую камеру.

– Ой, – сказала Хацуэ, – кажется, я его знаю.

Она, конечно, не помнила названия модели, но помнила фирму – Canon.

– Замечательно. Я заметил его на нескольких фотографиях из вашей коробки и подумал, что, может быть, вы им пользовались. Это фотоаппарат Canon, модель Autoboy. Хотите попробовать? Помните, что нужно делать?

Хацуэ взяла аппарат и по очереди нажала на несколько кнопок.

– Фотоаппарат я хорошо помню, но совершенно не помню, как снимать. Кажется, сначала нужно вставить пленку.

– С этим я помогу. А чтобы сделать снимок, нужно нажать вот сюда – это спуск затвора. – Хирасака указал на одну из кнопок. – Попробуйте нажать, но не до конца, а как бы до середины.

Хацуэ кивнула.

– Это автофокус. При неполном нажатии кнопки аппарат сам наводится на резкость. Отличная камера! В свое время ее в качестве запасной использовали даже профессионалы. Она легкая, но при этом снимает качественно. Как говорится, оптимальный вариант.

Хацуэ понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к фотоаппарату. Она смотрела в окошко видоискателя, вертела Autoboy в руках так и сяк, пока наконец не ощутила, что чувствует его как раньше.

– Он и правда легкий! В самый раз для путешествия во времени.

– Уверен, путешествие вам понравится. – Хирасака кивнул.

– А нет ли у вас ремешка, чтобы я могла его повесить? Так будет удобнее.

Хирасака открыл какой-то ящик и принялся изучать его содержимое.

– Вам какого цвета ремешок? – спросил он.

– Светло-голубой, если можно.

Хирасака еще немного покопался в ящике и протянул ей ремешок. Светло-голубой, и, по-хоже, кожаный.

– У нас будет много пленки, так что не надо переживать, что что-то не получится. Смело снимайте все, что хотите и сколько хотите! Потом вы выберете лучшую фотографию, и мы ее напечатаем. Я объясню вам весь процесс, и вы, если захотите, пойдете со мной в темную комнату – посмотрите, как я буду работать, поможете скорректировать цвета во время печати и так далее.

Они вышли из хранилища и остановились у дверей белой комнаты.

– Ну что же, в путь! Отправляемся в четвертое июля 1949 года. Мы окажемся там с первым лучом солнца и пробудем до утренней зари следующего дня. Все готово? Фотоаппарат на месте?

Стоявшая рядом Хацуэ кивнула.

– Замечательно! Тогда отправляемся на поиски вашего автобуса! – Хирасака распахнул дверь.

Кажется, они на свежем воздухе. Хацуэ почувствовала дуновение ветра на щеках.

И вот она вместе с Хирасакой стоит на насыпи, которая тянется вдоль реки. Хацуэ в смятении обернулась, но так и не увидела дверь, через которую они сюда попали.

Вдали виднелись четыре трубы тепловой электростанции – ностальгическое зрелище, ведь и эти трубы, и саму станцию демонтировали уже много лет назад. Но в те времена их, считавшихся своеобразным символом токийского района Адати-ку, было видно отовсюду. А вот чего не было – так это небоскребов, и большинство дорог были не заасфальтированы. Да и насыпь вдоль реки представляла собой обычный земляной вал. Ставший сегодня привычным мост тогда еще не построили – вместо него была переправа, и по реке неспешно ходил туда-сюда маленький паром.

– Все и правда совсем как было тогда… – подтвердила Хацуэ.

– Здесь очень красиво, – окинув пейзаж взглядом, сказал Хирасака.

Дул нежный утренний ветерок.

– Кстати, в прежние годы, пока везде не положили асфальт, здесь было прохладнее по утрам. А теперь с самого восхода солнца жара и духота – некоторые вон даже умирают оттого, что вовремя кондиционер не включили.

На небе не было ни облачка. Оно казалось бескрайним, может, оттого, что все постройки вокруг были низкими и не заслоняли обзор.

– И воздух такой чистый. И река тоже была чистой!

– У нас еще полно времени, как насчет прогулки вдоль реки? – спросил Хирасака.

– С удовольствием! – ответила Хацуэ, и они неторопливо зашагали по насыпи. – Я хоте-ла бы поделиться с вами воспоминаниями о тех днях, – снова заговорила она, – но не знаю, с чего начать. Столько всего в голове… Да и вообще, вам, наверное, скучно слушать россказни древней старушенции.

– Что вы, я буду рад вас послушать. Мне очень интересно, как вы тогда здесь жили.

Хацуэ смущенно засмеялась.

– Хирасака-сан, получается, вы мой последний собеседник.

– Получается, так.

Глядя на убегающую вдаль насыпь, Хацуэ начала свой рассказ.

Рассказ о далеких событиях 1949 года, которые произошли в одном из микрорайонов Адати-ку, на берегу реки Аракавы.

* * *

Сбегая к реке по насыпи, я на ходу сорвала с себя плащ, скинула обувь и нырнула.

Вода была такой ледяной, что сердце сжалось в комочек, но времени на раздумья не оставалось. Плавать – единственное, что я хорошо умела с самого детства. Я с силой загребала обеими руками, чтобы не потерять инерции разбега и проплыть под водой как можно дальше. В носу щипало от попавшей туда воды, я продолжала работать руками и ногами, пока наконец не вынырнула на поверхность и не прервалась на мгновение, чтобы глотнуть воздуха. После этого я снова поплыла, стараясь экономить силы, но двигаться по возможности быстро.

Из-за недавних проливных дождей течение было сильнее, чем обычно. Я чувствовала, как меня сносит, и изо всех сил старалась не сбиваться с ритма и курса, понимая, что достичь цели нужно как можно скорее. Когда моя рука в очередной раз ушла под воду, я почувствовала, как пальцы чего-то коснулись. Течение поволокло меня, но я успела что-то ухватить – кажется, это был воротник.

– Эй! – Я попыталась приподнять маленькое тельце над водой. Оно было холодным и неподвижным. Хорошо хоть, не очень тяжелым.

Я кое-как перевернулась на спину, положила ребенка себе на грудь и поплыла на спине, стараясь выгрести к берегу. Я начала уставать, но, обернувшись, мельком увидела, что у реки собрались взрослые, кто-то уже кинулся в воду и плыл к нам. Наконец мне бросили сеть, я вцепилась в нее из последних сил, и нас вытащили на берег. Ребенку, который лежал на мне, на вид было три-четыре года. Его босые ножки были твердыми и холодными, как мрамор. Лицо побелело. Он не дышал.

– За доктором уже побежали!

– Я сделаю искусственное дыхание. Я умею…

Я только недавно этому научилась и подумать не могла, что это умение понадобится мне так скоро.

Я сделала глубокий вдох, зажала детские ноздри пальцами, плотно прижалась губами к губам ребенка и с силой выдохнула ему в рот. Мне показалось, что его грудь еле заметно шелохнулась. Бедный малыш, невозможно на это смотреть! Я сцепила руки в замок и начала делать массаж сердца, ритмично надавливая своим весом на грудную клетку: и раз, и два, и три, и раз, и два, и три…

Люди в толпе негромко переговаривались, до меня доносились обрывки фраз: «Кто она?», «Ничего себе, смелая…», «Вот так взять и в реку прыгнуть…».

Я резко надавила на солнечное сплетение, послышалось бульканье, и у ребенка изо рта потекла вода. Малыш сделал несколько судорожных вдохов и заплакал. Тут же подскочила его мать, все это время стоявшая рядом, с всклокоченными волосами и заплаканными глазами. Она подхватила ребенка на руки, обняла и вместе с ним зарыдала в голос.

Я вздохнула с облегчением, и в этот момент встретилась взглядом с одним из притихших, почти незаметных в толпе детей. Дети сразу запаниковали, попытались сделать вид, что не замечают моего взгляда, но я не собиралась оставлять их в покое.

– Дети! Я с вами говорю! Это ж надо было додуматься играть у реки одним в такую погоду!

Они виновато потупились.

Берег реки идеально подходил для детских игр: зимой здесь запускали воздушных змеев, а летом ловили стрекоз и жуков-плавунцов в маленьких запрудах. Но сегодня река была неспокойной, вздулась от дождевой воды; дети должны были знать, что в такие дни ни в коем случае нельзя подходить к воде.

– Я ему говорил не спускаться к реке и подождать меня наверху, но он все равно за мной увязался, – сказал один мальчишка.

– Верно, – добавил другой. – Мы сначала не поняли, куда он делся, а потом вдруг увидели, что он упал в воду, вон там.

В тот день я планировала посмотреть место своей потенциальной работы и как раз направлялась туда, когда заметила, что кто-то барахтается в мутной воде. Страшно подумать, что бы произошло, если бы я его не увидела.

– Во время дождя больше никогда не играйте здесь одни, понятно?

Дети бормотали в ответ что-то невнятное.

– Не слышу!

– Понятно!

Потом кто-то из младших показал пальцем и сказал мне:

– У вас сопля.

Я поспешно вытерла нос рукой.

Вообще-то я подумывала отказаться от этой работы. Ездить пришлось бы каждый день, а добираться было очень далеко и неудобно: с несколькими пересадками, а потом еще идти пешком через старый, ветхий мост. И само учреждение не очень, и зарплата меня не вполне устраивала. Люди моей профессии в те дни были очень востребованы, поэтому я не сомневалась, что смогу найти работу получше.

– А-апчхи! – Я громко чихнула и почувствовала, что из носа снова потекло.

Какая-то женщина из толпы вдруг сказала: «Наденьте вот это», подала мне сухое платье и несколько раз поклонилась. Наконец примчался местный участковый.

– Спасибо, что спасли мальчику жизнь. Могу я узнать, как вас зовут и сколько вам лет?

– Мисима Хацуэ. Двадцать три года.

– Вы хоть и девушка, а такая смелая. Не каждый решился бы броситься в бурную реку.

– Дети – сокровище этого мира, – сказала я, глядя полицейскому прямо в глаза.

Он кивнул.

– Вы живете где-то поблизости?

– Нет.

– Значит, вы здесь по работе?

– Да.

Участковый смотрел на меня, как бы спрашивая: «И что за работа?»

– Я педагог-воспитатель.

– Кто?

– Воспитательница! Но я начинаю работать только послезавтра.

Я чихнула – на этот раз еще громче, и у меня снова потекло из носа. Участковый предложил мне платок.

Ветер был такой сильный, что дым из знаменитых труб тянулся горизонтально. Именно в тот момент я решила, что приму предложение и буду работать воспитателем здесь, в Синно. В отличие от моих родных мест на окраине Тосимы, где все было не так уж плохо, этот район сильно пострадал от воздушных налетов – здесь находились многие промышленные предприятия, поэтому бомбили особенно упорно, и весь район, лежавший в излучине реки, практически сровняли с землей.

Когда война закончилась, быстрее всего шла реконструкция предприятий, а не жилья. Фабрики восстанавливались – и это, конечно, означало, что для работы нужно было все больше и больше людей. Население Синно быстро росло. Становилось больше семей, больше детей, и все как могли старались прокормиться и выжить.

В хаосе послевоенных лет многие рабочие места просто перестали существовать, безработица была очень высокой. Даже те, кому посчастливилось сохранить работу, часто получали зарплату с задержкой. И если эта заработная плата была единственным источником дохода, людям приходилось несладко.

Не только отцы, но и матери, в том числе малолетних детей, чтобы добыть пропитание, брались за любую работу, оставляя детей дома без присмотра. Все давно привыкли к тому, что дети постарше присматривают за младшими братьями и сестрами. Но ребенок на то и ребенок – его везде подстерегают опасности, с ним все время что-то происходит: он может утонуть, разбить голову, попасть под машину…

Кое-где появились импровизированные детские сады, где сами родители по очереди присматривали за детьми. Но это было вынужденной, временной мерой – долго такие садики не выдерживали, и, естественно, возник большой спрос на профессиональных воспитателей. Даже на желторотиков вроде меня, только сдавших квалификационный экзамен.

Профсоюз воспитателей предложил мне работу в Синно – местная сталелитейная фабрика выделила помещение, которое в течение дня использовалось в качестве детского сада для детей работников завода.

Добираться туда с окраины Тосимы было очень долго. Получалось часа полтора в одну сторону: сначала на поезде, потом пешком – что, конечно, не добавляло работе привлекательности. По карте было видно, что район располагался на своего рода песчаной отмели, окруженной рекой, и паром там был бы эффективнее моста, но выбирать не приходилось – нужно было идти через мост на своих двоих.

Я понимала, что, если сейчас откажусь от работы, заводу придется искать другую воспитательницу, а пока ее не найдут, сад так и не откроется. Значит, матери продолжат ходить на работу, оставляя детей дома одних. Сегодня один из этих детей чуть не утонул. Как тяжело, должно быть, работающим родителям, вынужденным оставлять ребенка без присмотра, постоянно волноваться за него – предоставленный самому себе, он может упасть в реку, получить серьезные травмы и так далее.