Ядовитые ростки

– Бабушка? – позвала я.

Шаги остановились.

– Не спишь? – ответила она почти сразу. Голос был обычный, как днём, без тревоги.

– Не могу, – честно сказала я.

Она вошла в комнату и присела рядом. В темноте её лицо было почти не видно, только отблеск луны цеплялся за линию щёк и глаза.

– От этого не заснёшь быстро, – сказала она спокойно, будто речь шла о слишком крепком чае.

– Ты тоже не спишь? – спросила я.

– Я уже давно сплю мало, – она помолчала секунду. – Старость, знаешь ли, не только морщины. Это ещё и то, что мысли встают раньше тебя.

Я слабо улыбнулась, но улыбка сразу исчезла. Мне хотелось спросить так много, что язык путался.

– А если я… – я запнулась. – Если я увижу этот росток… я правда должна бежать?

– Правда, – Бабушка вздохнула, и в этом вздохе было всё: опыт, который не объяснишь, и забота, которая не умеет быть нежной. – Не геройствуй. Геройство – это для тех, кто не видит, что ломается внутри человека.

– А если это будет… у кого-то, кого я люблю? – спросила я и сама удивилась вопросу. В восемь лет «люблю» – это мама, бабушка, иногда соседская кошка. Но слово вырвалось так, будто я уже знала, что оно однажды будет тяжелее.

Бабушка не ответила сразу. Она положила ладонь мне на лоб, проверяя, не горячая ли я, как делала всегда, когда я болела. Жест был привычный, и от него стало чуть легче.

– Тогда будет больно, – наконец сказала она. – Но ты всё равно должна помнить: это не твоя вина. И не твоя работа спасать всех.

Мне не понравилось. Я хотела, чтобы бабушка сказала: «Ты сможешь». Я хотела, чтобы она пообещала, что если случится страшное, у меня будет правильное действие, которое всё исправит. Но бабушка говорила не так. Она говорила правду, как она есть: без украшений.

– Лянь, – тихо сказала она. – Ты сейчас просто спи. Утром поговорим.

– Я боюсь, – призналась я, и голос прозвучал тонко, по-детски жалко.

– Бояться можно, – Бабушка слегка сжала мою руку. – Но слушай меня. Если увидишь что-то во сне… не трогай. Поняла?

Я кивнула, хотя не была уверена, что во сне вообще можно не трогать то, что к тебе тянется. Бабушка встала и поправила край одеяла у моего плеча.

– Спи, – повторила она.

И вышла.

Я закрыла глаза. Сначала я всё ещё слышала, как скрипит половица под её шагами и как затихает дом. Потом звуки стали далёкими. Потом я провалилась.

Сон пришёл не мягко. Он не был тёплым. Он был как дверь, которая хлопнула за спиной.

Я стояла в саду. Но это был не наш огород, не поле риса, не яблоня соседки. Это было место без времени. Земля под ногами была ровной, гладкой, будто её выровняли ладонью. Над головой не было неба. Было просто темно. Полная темнота. Не ночная, а такая, в которой нет звёзд, нет луны, нет «там». Только плотная, густая чернота, как ткань.

И посреди этой темноты – бутон.

Он был чёрный. Не «тёмный», не «бордовый», а именно чёрный, как уголь после дождя. Он стоял на тонком стебле, который будто вырос из пустоты. Вокруг не было ни листьев, ни травы, ни воздуха. И всё равно бутон выглядел живым. Слишком живым.

Он дрожал. Не от ветра, ведь его не было. Он дрожал, будто внутри него что-то шевелилось и пыталось выбраться.

Я сделала шаг. Потом ещё. Мне не было страшно так, как должно было быть. Меня тянуло. Даже не любопытство, а что-то глубже, как голод, которого ты не понимаешь, пока перед тобой не поставят миску с похлёбкой. Я протянула руку.

И в этот момент бутон начал открываться.

Лепестки раздвигались медленно, как веки. Не красиво, а жутко. Они раскрывались, а изнутри шёл дым. Чёрный дым. Густой и тягучий, но не поднимающийся вверх. Нет, он стелился вокруг, как вода, как туман, который не хочет рассеиваться. Дым пах… странно. Не гарью, не землёй. Он пах чужими словами. Так, будто кто-то говорил рядом, но ты не мог слышать, а только чувствовал, что речь шла о тебе.

Я тянулась ближе. Внутри бутона было что-то ещё – маленькое, тёмное, блестящее. Почти как семя. Почти как глаз.

– Лянь.

Голос бабушки прозвучал рядом, но бабушки не было видно. Голос был не громкий и не грозный. Обычный, как на кухне. И от этого он был страшнее, потому что в нём не было сомнений.

– Не трогай.

Я замерла. Рука зависла в воздухе. Но дым уже обвил пальцы, как мягкая лента. Он не жёг. Он гладил. И в этом было что-то липкое и противное, как ласка незнакомца.

– Бабушка… – я попыталась позвать, но голос не вышел. Горло было пустое.

– Смотри, – сказала бабушка. – Но не прикасайся. Поняла?

Я кивнула во сне – странно, потому что тело не двигалось, но я всё равно «кивнула».

Бутон раскрылся полностью. И дым пошёл сильнее. Он выпустил из себя тонкие нити, которые тянулись ко мне. В темноте они блестели, как мокрые корни. Я почувствовала дикое и неконтролируемое желание схватить его и удержать, доказать себе, что я не боюсь. Что я могу.

И именно тогда бабушкин голос стал ближе, будто она наклонилась к моему уху:

– Это не твой цветок.

Слова ударили, как холодная вода. «Не твой» – значит чужой. Значит росток. Значит бежать.

Я попятилась назад. И в этот момент один лепесток, будто живой, сорвался и полетел ко мне. Он легко коснулся моей ладони.

И я проснулась.

Я вскочила с криком, как будто меня выдернули из воды. Сердце билось так, что я слышала его в ушах. Комната была та же – балки, ставни, полоска луны. Но воздух казался другим: слишком холодным и плотным. Я сидела, хватая ртом воздух, и пыталась убедить себя, что это просто сон. Просто сон.

– Лянь! – бабушка ворвалась в комнату почти мгновенно, как будто и не спала вовсе. – Что случилось?

Я не могла ответить. Я только трясла рукой, будто хотела стряхнуть что-то невидимое.

– Тише, – сказала бабушка, подходя ближе. Её голос был спокойный, но в нём появилась жёсткость, которую я раньше слышала только когда она говорила «нет» про росток. – Покажи.

Я посмотрела на свою ладонь.

И увидела след.

Чёрный. Тонкий, как мазок угля. Он лежал на коже, будто его втёрли. Я провела по нему пальцем другой руки – он не смазался. Не исчез. Он был не грязью. Он был… как будто под кожей.

Я подняла глаза на бабушку, и у меня сами собой потекли слёзы – без рыданий, тихо, потому что страшнее всего было не то, что я увидела во сне, а то, что сон пришёл сюда.

– Это… – прошептала я. – Это осталось.

Бабушка молчала секунду. Потом взяла мою руку, поднесла ближе к свету луны, рассмотрела.

– Думаешь, это сон? – Её лицо не изменилось. Но я увидела, как напряглись её пальцы.

Я кивнула, отчаянно.

– Тогда утром увидим, – в этих словах было больше ужаса, чем в моём крике. Потому что бабушка не успокаивала. Бабушка проверяла.

Глава 1

Туман в этом городе всегда приходил без приглашения. Он не спрашивал, ждут ли его, и не извинялся за то, что залезал под одежду, в лёгкие и в мысли. Я шла через ночной рынок и чувствовала, как он липнет к коже, словно город решил проверить, жива ли я ещё, или уже можно записывать в список пропавших без вести.

Ночной рынок гудел, как огромный, плохо настроенный организм. Запах жареной рыбы бил в нос густо, тяжело, смешиваясь с кислым духом соевого соуса, сладковатым дымом благовоний. Запах человеческой жизни. И человеческой гнили. В этом городе они почти не различались.

– Горячие лепёшки! Последние! – орал торговец слева, размахивая руками так, будто пытался отмахнуться от собственных долгов.

– Рыба! Свежая рыба! – вторил ему другой, и я почти рассмеялась. В этом месте слово «свежая» давно потеряло смысл.

Неоновые вывески дрожали в тумане, размытые, как воспоминания после плохого сна. Красные, синие, зелёные иероглифы расплывались, отражались в мокром асфальте, превращая землю под ногами в кривое зеркало. Я шла, засунув руки в карманы пальто, и ловила себя на том, что считаю шаги. Старая привычка. Когда слишком много думаешь, то начинаешь считать, чтобы не утонуть.

Каждую осень туман становился гуще. Так говорили все. Старики на лавках, продавцы чая, даже полицейские, когда хотели списать очередное исчезновение на «плохую погоду». Но я знала, что дело было не в осени. Осень просто была удобным оправданием.

Туман приносил с собой чужие секреты. Я чувствовала это так же отчётливо, как запах рыбы или горячего масла. Он будто собирал их по углам города, выжимал из трещин в стенах, вытаскивал из чужих ртов и нёс по улицам, обволакивая дома, людей и меня. Иногда казалось, что если вдохнуть слишком глубоко, можно захлебнуться не влагой, а чьей-то ложью.

Я свернула между рядами, пропуская мимо себя людей. Кто-то спешил, уткнувшись в телефон. Кто-то ругался с продавцом из-за цены. Кто-то смеялся слишком громко, так, будто боялся, что тишина его догонит. Я смотрела на них и ловила себя на привычной мысли: каждый из них – отдельное дело. Отдельная история. Отдельный сад.

Иногда мне хотелось надеть табличку на грудь: «Частный детектив. Принимаю заказы на измены, пропажи и сломанные души». Думаю, клиентов стало бы больше. Но я и так не жаловалась. Город щедро подкидывал работу, как заботливый, но крайне токсичный родственник.

Я усмехнулась, проходя мимо лотка с дешёвыми украшениями. Зеркальные подвески, бусы, кольца – всё блестело, отражая неон. Пустая мишура. Снаружи красиво, внутри – ничего. Примерно так же выглядели многие мои клиенты, когда впервые переступали порог конторы.

«Я – мусорщик», – подумала я, перешагивая через лужу. Мусорщик чужих жизней.

Я не спасала мир. Не восстанавливала справедливость. Я просто собирала то, что люди не хотели видеть, и складывала это в аккуратные папки с подписями. Измены. Ложь. Страх. Иногда – смерть.

Разница между мной и обычным мусорщиком была лишь в том, что мой мусор умел говорить. И иногда – кричать.

Я остановилась у прилавка с каштанами. Старик за ним посмотрел на меня мутными глазами, в которых туман, казалось, поселился навсегда.

– Будешь? – спросил он без особого интереса.

– Нет, – ответила я. – Спасибо.

Он кивнул, будто ожидал именно этого. В этом городе люди редко удивлялись отказам.

Я двинулась дальше, ощущая, как под пальто холод подбирается к позвоночнику. Туман стелился низко, почти касаясь земли, и в какой-то момент мне показалось, что он цепляется за мои ботинки, не давая идти быстрее. Глупость, конечно. Но город умел играть с воображением.

Я поймала своё отражение в витрине закрытого магазина. Женщина тридцати с лишним лет, прямые чёрные волосы до плеч, усталые тени под глазами, слишком внимательный взгляд. Практичная одежда, без попыток понравиться. Лицо человека, который слишком много знает и слишком мало верит.

«Повзрослела», – подумала я без особой нежности к себе.

Раньше я ненавидела рынок ночью. Слишком много звуков, запахов, движений. Слишком легко потеряться. Сейчас же он был почти комфортен. Шум помогал заглушить мысли. Люди отвлекали от ощущения, что город смотрит на меня.

Потому что иногда он действительно смотрел.

Я свернула на узкую улочку, где торговцев было меньше, а туман – плотнее. Здесь фонари светили тускло, как будто им тоже было не по себе. Я замедлила шаг, прислушиваясь. Ничего необычного. Только отдалённый гул рынка, капли воды, стекающие с навесов, и собственное дыхание.

И всё же ощущение не уходило.

Город что-то знал. И, как всегда, не спешил делиться.

Я вспомнила бабушкин голос, такой чёткий, будто она стояла рядом: «Если туман становится слишком густым – значит, кто-то врёт слишком долго». Тогда я не понимала, что она имела в виду. Сейчас понимала слишком хорошо.

Я вышла к перекрёстку, где рынок заканчивался и начинались жилые кварталы. Здесь было тише. Люди растворялись в тумане, словно фигуры в старой гравюре. Я остановилась, позволив себе короткий выдох. Ещё один день почти закончился. Ещё одно «обычное» дело, которое, я была уверена, уже ждало меня.

В этом городе не существовало по-настоящему обычных дел. Только те, которые ещё не показали зубы.

Я двинулась дальше, не подозревая, что туман этой ночью запомнил мой запах особенно хорошо.

Мой офис находился там, где городу было на меня плевать.

Второй этаж старого дома, втиснутого между лавкой с подержанной электроникой и дешёвой закусочной, откуда круглые сутки тянуло жареным луком и пережжённым маслом. Фасад облупился настолько давно, что никто уже не помнил, какого он был цвета изначально. Деревянная лестница скрипела на каждой ступени, и я давно перестала обращать на это внимание. Если кто-то поднимался без звука – вот тогда стоило насторожиться.

Я открыла дверь, толкнув её плечом, и на секунду задержалась на пороге. Привычка. Проверка. Воздух внутри был густым, прокуренным, с примесью пыли и старой бумаги. Ничего лишнего. Ничего нового. Значит, можно жить дальше.

Комната была маленькой, вытянутой, с низким потолком. Один стол, потёртый, с царапинами и пятнами, происхождение которых я предпочитала не вспоминать. Пара стульев для клиентов – оба скрипучие, оба неудобные, чтобы люди не засиживались слишком долго. Шкаф с папками, где дела стояли в неровных рядах, словно зубы у человека, который слишком много курил и слишком мало заботился о себе. Пепельница – тяжёлая, стеклянная, всегда полная, даже если я клялась себе бросить.

Я сняла пальто, повесила на крючок у двери и осталась в тёмной рубашке и простых брюках. Одежда не имела значения. Здесь она была частью фона, как стены или стол. Главное – чтобы не мешала двигаться и не привлекала внимания. Люди редко доверяют тем, кто выглядит слишком хорошо.

Я включила настольную лампу. Свет выхватил из полумрака стол, бумаги, край пепельницы. Остальное осталось в тени. Так было правильно. В этом месте всегда должно быть немного тьмы. Для равновесия.

Я села и потянулась к первой попавшейся папке.

Дело №312. Неверный муж. Три недели слежки, фотографии, гостиница у вокзала, стандартный набор. Женщина плакала, кричала, потом благодарила и просила оставить всё как есть. Я оставила. Не моя работа – решать, что людям делать со своей болью. Я лишь показывала, где она прячется.

Дело №297. Пропавший брат. Нашёлся через два дня в подпольном казино. Долги. Страх. Сад тогда был мутным, с ряской на воде. Ничего сверхъестественного. Просто человек, который слишком долго убегал от себя.

Я перелистывала папки одну за другой, не вчитываясь, скорее чувствуя. Каждое дело оставляло след. Не на бумаге – во мне. Иногда это были лёгкие царапины. Иногда – глубокие трещины. Я научилась с этим жить. Не сказать, что хорошо, но достаточно.

Я закурила, прислонившись спиной к спинке стула, и позволила дыму заполнить лёгкие. Он успокаивал. Странно, да. Люди часто ищут чистоту, чтобы очиститься. Я всегда предпочитала грязь. Она честнее.

Часы на стене тикали глухо, будто уставшие. Время здесь шло иначе. Иногда казалось, что оно застревает между делами, не зная, куда двигаться дальше.

Я уже собиралась закрыть очередную папку, когда услышала шаги на лестнице.

Медленные. Осторожные. С паузами.

Я не подняла голову сразу. Дала человеку время передумать. Это тоже была часть работы. Некоторые уходили, не дойдя до двери. Самые умные.

Шаги остановились. Скрипнула ступенька. Потом – ещё одна.

В дверь постучали. Неуверенно. Костяшками, не кулаком.

– Открыто, – сказала я, не повышая голоса.

Дверь приоткрылась, и в проёме появилась женщина.

Ей было около сорока. Ухоженная, слишком ухоженная для этого места. Аккуратная причёска, волосы уложены так, будто она поправляла их каждые десять минут. Пальто хорошего кроя, светлое, явно дорогое. Сумка на локте – кожаная, без видимых потёртостей. Украшения – сдержанные, но настоящие. Не показуха.

Она замялась на пороге, словно воздух в комнате был гуще, чем на улице.

– Я… – начала она и замолчала.

Я кивнула на стул напротив стола.

– Проходите. Дверь можно закрыть.

Она сделала шаг внутрь, аккуратно прикрыла дверь и только после этого выдохнула, как человек, который слишком долго держал себя в руках. Села. Сумку поставила рядом, не на стол. Руки сложила на коленях. Пальцы сцепила слишком крепко.

– Вы… Лянь Чжэнь? – спросила она, поднимая на меня взгляд.

– Да, – ответила я просто.

Женщина кивнула, будто подтверждая собственные опасения.

– Мне вас рекомендовали.

– Кто?

Она замялась.

– Подруга. Сказала, что вы… внимательная.

Я усмехнулась уголком губ.

– Обычно говорят иначе. Но пусть будет так.

Она попыталась улыбнуться в ответ, но вышло плохо. Улыбка тут же рассыпалась, оставив после себя напряжённые губы и взгляд, в котором было слишком много вопросов.

– Я не знаю, с чего начать, – сказала она наконец.

– Начните с того, что вас сюда привело, – ответила я. – Остальное разберём по дороге.

Она опустила глаза, будто там – на полу, лежал ответ.

– Мой муж… – начала она и снова остановилась. – Он стал поздно возвращаться домой.

Я молчала. Не перебивала. Людям нужно время, чтобы привыкнуть к собственным словам.

– Сначала я думала, что это работа. У него сложный график, встречи, клиенты. Я старалась не обращать внимания. Правда. – Она коротко рассмеялась, нервно. – Я не истеричка. Я умею ждать.

Я кивнула, делая вид, что записываю, хотя ручка оставалась на столе.

– А потом?

Она подняла на меня глаза.

– Потом я поняла, что он врёт.

Сказано было тихо, но уверенно. Без истерики. Это было хуже.

– Как именно?

– Мелочи. – Она пожала плечами. – Он путается в датах. Врёт слишком аккуратно. Знаете… когда человек продумывает ложь заранее, она звучит слишком гладко.

Я знала.

– Телефон он стал убирать. Пароль поменял. Раньше не было секретов. А теперь… – Она замолчала, сжав пальцы. – Я чувствую, что рядом со мной живёт чужой человек.

Вот теперь мы были ближе к сути.

Я посмотрела на неё внимательнее. Не глазами. Чуть глубже. Осторожно, не касаясь. Просто позволила себе почувствовать.

Сад был рядом. Я знала это ощущение. Он всегда был рядом, даже если я не хотела его видеть. Как дыхание. Как пульс.

Я пока не смотрела туда. Не сейчас.

– Что вы хотите? – спросила я спокойно. – Узнать правду или подтвердить свои страхи?

Она задумалась. Это было хорошо. Плохие клиенты отвечали сразу.

– Я хочу знать, – сказала она наконец. – Что бы это ни было.

Я кивнула.

– Хорошо. Тогда расскажите о муже. Как давно вы вместе. Что изменилось, кроме возвращений домой.

Она заговорила. О годах брака. О привычках. О мелочах, которые раньше казались неважными. Я слушала, не перебивая, отмечая не слова, а паузы между ними. То, где голос дрожал. Где она избегала подробностей.

Пока всё выглядело банально. Слишком банально.

Но туман этой ночью уже был слишком густым.

И я знала: это дело не останется простым.

Женщина говорила, а я смотрела на её руки.

Это всегда было полезнее, чем слушать слова. Слова умели лгать изящно. Руки лгали плохо. Они выдавали человека тем, как он держал сумку, как крутил кольцо на пальце, как по привычке прятал ладони, если чувствовал себя виноватым, даже если вина была чужой.

Её ногти были аккуратными, светлый лак, ни одного скола. Такие ногти не появляются у женщины, которая живёт в тревоге долго. Тревога обгрызает красоту, даже если ты каждый день ходишь в салон. Значит, всё началось недавно. Или она умела держаться: улыбкой, тонким голосом и правильной осанкой.

– Он всегда возвращался в десять, максимум в одиннадцать, – продолжала она, и в конце фразы будто проглатывая воздух. – А теперь… два, три ночи. Иногда под утро. И каждый раз одно и то же: «задержали», «клиент», «переговоры». Я… я понимаю, что у него работа, но…

Она развела руками, словно показывая пустоту. Пустота и была главным героем в таких рассказах.

Я не торопила. Дым сигареты медленно поднимался к лампе, делая воздух мягче, мутнее. В этом было что-то честное: мы обе сидели в маленькой комнате, наполненной табаком и её страхом.

– Вы пробовали с ним разговаривать? – спросила я.

Она кивнула.

– Конечно. Я не устраивала сцен, если вы об этом. Я просто спрашивала. Нормально. По-человечески. Где был, всё ли в порядке. Он сначала… – она сделала паузу, словно выбирала слово, – раздражался. Потом стал ласковым. Прямо неестественно ласковым. Как будто… как будто он заранее готовился, что я начну сомневаться.

Вот это уже звучало интереснее.

Ласковость, которая появляется не из любви, а из расчёта, всегда пахнет не духами, а аптекой. В ней есть стерильность и точность.

– Ласковым – это как? – уточнила я.

– Ну… – она чуть наклонилась вперёд, будто боялась, что её услышат стены. – Он начал приносить цветы. Раньше не приносил. Начал говорить «моя хорошая», «не переживай». Даже кофе мне в постель принёс. Один раз.

Она слабо улыбнулась, но в улыбке не было радости. Только недоверие.

– И вы вместо «как мило» подумали «кто ты и куда дел моего мужа», – сказала я ровно.

Женщина моргнула, как от неожиданного попадания в точку, и тихо выдохнула.

– Да… именно. Это ужасно звучит, я понимаю.

– Не ужасно. Нормально. – Я стряхнула пепел. – Когда человек резко меняется, мозг ищет причину. Самая популярная причина – любовница. Потому что это понятнее, чем всё остальное.

Она кивнула слишком быстро.

– Я не сумасшедшая, Лянь. Я правда… я просто хочу знать.

Я посмотрела на неё чуть внимательнее, чем позволяла обычная вежливость. Её лицо было ухоженным, да. Но если всмотреться, под тональным кремом пряталась серость. Не возрастная. Уставшая. В уголках глаз – мелкие морщины от напряжения, а не от смеха. И взгляд. Он был нервным не потому, что она боялась мужа. Она боялась себя в этом состоянии.

– Как вас зовут? – спросила я.

Она будто спохватилась, что до сих пор сидит здесь без имени.

– Линь Сюэ.

– Хорошо, Линь Сюэ. Тогда давайте без украшений. – Я положила локти на стол, наклонилась ближе. – Что вы уже сделали, кроме разговоров?

Она отвела глаза.

– Я… проверяла его карманы.

– И?

– Ничего.

– Телефон?

– Он с паролем.

– Машину?

– Я… один раз искала в бардачке. – Щёки у неё чуть порозовели. – Простите.

– Мне не за что вас прощать. Я не ваш муж. – Я позволила себе короткую кривую усмешку. – Нашли что-нибудь?

– Нет. Но… – она запнулась и поджала губы. – Он стал пахнуть иначе.

Это прозвучало слишком интимно, слишком тихо, и я почувствовала, как в комнате стало чуть холоднее. Или мне показалось.

– Иначе – это как? – спросила я.

– Как… как больница, наверное. Антисептик. И что-то… металлическое. Не знаю. Я думала, это от работы. У них там новые помещения, ремонты. Но запах держится. Даже когда он просто сидит дома.

Я не сказала ей, что запахи иногда бывают не снаружи, а изнутри.

Я потянулась к блокноту и наконец открыла его. Это было не столько для записей, сколько для ритуала: людям легче верить, что их слушают, когда видят бумагу и ручку.

– Адрес, имя мужа, работа, марка машины, привычные маршруты, – сказала я. – Всё, что знаете.

Она начала перечислять. Спокойнее. Чётче. Когда люди переходят к фактам, им легче дышать.

Пока она говорила, я поймала себя на знакомом ощущении: где-то рядом начинало шевелиться то, что обычно спало. Дар. Не как волшебная вспышка, не как музыка небес, а как старый шрам, который ноет перед дождём. Он всегда был со мной, просто я научилась не показывать, что он болит.

Линь Сюэ замолчала, потому что сказала всё, что могла. И теперь ждала от меня ответа, как от врача: диагноз, рецепт, гарантия.

Я не давала гарантий.

– Хорошо, – сказала я. – Я возьму дело. Но сначала кое-что уточню.

– Да, конечно.

– Вы уверены, что хотите знать? – спросила я ещё раз, медленно, без давления. – Потому что иногда правда ломает не хуже лжи.

Она посмотрела мне прямо в глаза. И в этом взгляде было упрямство человека, который уже треснул, но ещё держится.

– Я устала жить в догадках. Я хочу… хотя бы понимать, что происходит.

Я кивнула, и внутри меня что-то холодно согласилось. Это была та точка, когда «простое дело» переставало быть простым. Не потому что муж обязательно изменял, а потому что в таких случаях люди приносили в мой офис не только свои подозрения. Они приносили свою душу, открывали её, как дверь в комнате, где давно не убирались.

Я поднялась из-за стола, обошла его и остановилась рядом с её стулом. Она напряглась, но не отодвинулась.

– Я сейчас сделаю одну вещь, – сказала я спокойно. – Это может быть неприятно. Не больно. Просто… странно. Если вы передумаете, скажите.

Она нервно сглотнула.

– Что вы… сделаете?

– Посмотрю, как вы себя чувствуете на самом деле, – ответила я так, чтобы это звучало максимально бытово. – Иногда человек говорит одно, а внутри у него совсем другое.