Чёрный рынок времён

СанаА Бова

Чёрный рынок времён

ПРОЛОГ

Лавка Хоранда пахла не старостью, а терпением. Так пахнут вещи, которые слишком долго служили чужим намерениям и поглотили их, как дерево впитывает дым. Масло, металл, пыль, сладковатая нота старой кожи, и поверх всего этого, как тонкая струна, тянулся запах времени, которое давно перестало быть невидимым. Здесь оно было вещью. Здесь оно звенело.

Хоранд закрывал ставни медленно, без привычного ворчания, как будто каждое движение должно было подтвердить ему, что порядок ещё существует. Он был человеком, который слишком долго жил рядом с чужими судьбами, и потому суеверие в нём выросло не из слабости, а из статистики. Он видел слишком много совпадений, чтобы продолжать называть их случайностями.

Ставни скрипнули, но не жалобно, а скорее предупреждающе.

– Тише, – пробормотал он, хотя рядом никого не было.

Слово растворилось между полками, стеклянными колбами и связками ключей. Ключи висели на стене, как ожерелья, и каждый был подписан тонкой гравировкой: не именем, а цифрой. Не датой. Координатой. В лавке вообще редко встречались настоящие имена, потому что имена здесь стоили дороже, чем годы.

С полок на него смотрели часы. Круглые, прямоугольные, овальные, карманные, настольные, настенные. Одни молчали, другие тикали так быстро, будто пытались убежать. Третьи шли в обратную сторону, и от этого в голове появлялось странное ощущение, будто ты стоишь не в комнате, а на краю чего-то огромного и невидимого.

Хоранд не любил, когда часы спорили слишком громко. Он привык к шуму, но в эту ночь каждый механизм звучал отдельно, как хор, где каждый певец тянет свою ноту и уверен, что именно он прав.

Он снял перчатки и провёл пальцами по прилавку, собирая невидимую пыль. Пальцы у него были сухие, с мелкими порезами, как у людей, которые часто имеют дело со стеклом. На ногтях блестела тонкая полоска масла. И всё равно, когда он поднял руку к лицу, ему показалось, что на коже остался холод, не связанный с металлом.

Он посмотрел на лампу. Уже погасил две. Оставил одну. Маленькую, под зелёным абажуром. В лавке она выглядела не источником света, а сигналом. Как огонёк на башне, который должен сказать кому-то: вход открыт, но только для того, кто знает пароль.

Хоранд подошёл к двери, проверил засов. Потом проверил второй. Потом третий. Движения были точными, но в них просачивалась дрожь, которую он пытался спрятать в рукавах.

– Всё по плану, – сказал он вслух, будто фраза могла стать заклинанием. – Всё по плану.

На дальнем столе, под тканью, лежало то, что он не называл даже мысленно. Он вообще не любил называть вещи, которые могли услышать. Время в таких местах любило подслушивать. Любило подставлять.

Он подошёл к столу, остановился. Ткань не шевелилась, но ему вдруг показалось, что под ней кто-то дышит. Глупость. Стариковская фантазия. Он не был стариком. Он был человеком, который слишком долго жил рядом с тайниками.

Хоранд положил ладонь на ткань, ощутил под ней холод металла и стекла. Холод был правильный. Обычный. Но сердце всё равно ударило так, будто он тронул не вещь, а границу.

Он отдёрнул руку и отступил на шаг.

В этот момент где-то снаружи, на улице, прошёл ветер. Лавка отозвалась лёгким звоном. Не криком. Не паникой. Просто дрогнули подвески, качнулись цепочки, и этот звук оказался настолько чистым, что Хоранд вздрогнул.

– Рано, – пробормотал он. – Ещё рано.

Он взглянул на настенные часы у входа. Они показывали время, которое здесь считалось “условным”. Половина города жила по другому. Чёрный рынок вообще редко совпадал с официальными маятниками. Но Хоранд всегда держал одну пару часов, которые шли “как надо”. Это было его личное упрямство, его маленькая вера в порядок.

Стрелка дрогнула, словно сама сомневалась.

Хоранд подошёл к полке, где стояли стеклянные колбы с песком. Песок в каждой колбе был разный. Светлый, тёмный, с металлическими вкраплениями, с красными искрами. В одной колбе песок выглядел так, будто в нём застряли кусочки чужих снов.

Он взял колбу, поднёс к лампе. Песок лениво пересыпался, и этот звук был похож на шёпот, который не предназначался для ушей.

– Не сегодня, – сказал он тихо. – Только не сегодня.

Он поставил колбу обратно. Пальцы дрожали сильнее, и он разозлился на себя так, как злятся на тело, когда оно выдаёт тебя.

Хоранд жил долго. Не потому, что крал чужие годы, хотя слухи любили приписывать ему это. Он жил долго, потому что умел быть осторожным. Осторожность была его единственной религией. А религия редко спасала, если к тебе приходил тот, кто не верил ни во что.

Стук в дверь прозвучал без предупреждения. Не громко. Даже вежливо. Но у Хоранда сердце упало так резко, будто кто-то отрезал от него часть веса.

Он замер, прислушался.

Стук повторился. Один. Второй. Третий. Между ними была пауза, слишком выверенная, будто стучали не костяшками пальцев, а механизмом.

Хоранд не подошёл сразу. Он сделал то, что делал всегда, когда боялся: проверил замок на главном ящике с хранилищами. Ящик был встроен в стену, скрыт за деревянной панелью, которая открывалась особым ключом, и он носил его на шее под рубашкой.

Он на секунду сжал ключ в ладони, ощутил, как металл впился в кожу, и только после этого подошёл к двери.

– Кто? – спросил он. Голос прозвучал глухо, как будто его произнесли изнутри часов.

Снаружи было тихо. Потом раздался ответ.

– Тот, кто пришёл за своим.

Хоранд почувствовал, как у него пересохло во рту.

– Здесь ничего не бывает “своим”, – произнёс он, стараясь звучать привычно. – Здесь всё имеет цену.

– Цена уже уплачена.

Эта фраза прозвучала так, будто разговор о цене был не торгом, а формальностью, которую можно пропустить.

Хоранд медленно отодвинул засов. Не весь. Только чуть-чуть. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы он мог увидеть силуэт.

Посетитель стоял в тени. Не потому, что лампа снаружи была слабой. Потому что вокруг него тень держалась иначе. Как ткань, которую натянули.

Лицо скрывал капюшон. Но это не был капюшон бедняка. Это была вещь, сделанная для того, чтобы скрывать. На краю ткани поблёскивала тонкая нить, похожая на серебро, но слишком матовая, чтобы быть металлом.

– Входи, – выдохнул Хоранд, и сам услышал, как в его голосе появилась усталость.

Посетитель вошёл без звука. Даже шаги не прозвучали. Будто он не шёл, а просто оказался внутри. Хоранд закрыл дверь, задвинул засовы с неожиданной резкостью, словно хотел запереть не человека, а сам страх.

Лампа под зелёным абажуром дрогнула. Свет на секунду стал чуть холоднее.

– Ты пришёл поздно, – сказал Хоранд, пытаясь вернуть себе контроль. – Я ждал раньше.

– Время – не твой союзник, Хоранд, – голос гостя был ровным, без эмоций. – Ты это должен понимать лучше других.

Хоранд сглотнул.

– Я понимаю больше, чем многие хотели бы, – он прошёл к прилавку, не приглашая сесть. Здесь никто не садился, когда обсуждали сделки подобного рода. – Говори, что тебе нужно.

Посетитель поднял голову. Внутри капюшона было темно, но Хоранд вдруг почувствовал взгляд, как прикосновение к горлу.

– Мне нужно то, что ты хранишь.

– Ты знаешь, как это звучит? – Хоранд усмехнулся, но усмешка получилась сухой. – Здесь половина города приходит и говорит: “Дай то, что ты хранишь”. Только эта половина города потом уходит без зубов.

– Я не половина города. – И это не было угрозой. Это было уточнение.

Хоранд помолчал. Тиканье вокруг стало громче, будто часы тоже прислушивались.

– Ты не называешь имя, – произнёс он осторожно. – Значит, не хочешь, чтобы я запомнил.

– Ты не сможешь запомнить то, что тебе не принадлежит.

Хоранд почувствовал, как у него напряглись плечи. Он ненавидел этот тон. Тон человека, который говорит не “прошу”, а “констатирую”.

– Ты пришёл за хранилищем? – спросил он, и сам удивился, что произнёс это слово. – За теми часами?

Посетитель не кивнул. Не отрицал. Просто стоял, и эта неподвижность была страшнее любых жестов.

– Ты слишком долго думал, что сможешь спрятать отрезок судьбы в стекле, – сказал он наконец. – Судьба не стекло. Она течёт.

Хоранд сжал пальцы на краю прилавка.

– Я ничего не прятал от тебя. Я хранил, – в его голосе впервые прозвучала злость. – Хранил, потому что кто-то должен был. Потому что, если такое попадёт на рынок, город захлебнётся.

Посетитель сделал шаг ближе. Лампа дрогнула ещё раз.

– Город уже захлебнулся, – произнёс он тихо. – Он просто не понял этого.

Хоранд резко вдохнул. На секунду ему захотелось вытащить оружие. Оно у него было. Встроенное, под прилавком, тонкое, как игла, с механизмом, который мог остановить сердце за три секунды. Но он не шевельнулся. Потому что внутри него, в той части, где хранились настоящие знания, уже звучало понимание: оружие здесь будет выглядеть смешно.

– Зачем? – спросил он. – Зачем тебе это? Ты даже не торгуешься. Ты даже не пытаешься сделать вид, что это сделка.

– Это не сделка, – ответ прозвучал спокойно. – Это возврат.

Хоранд почувствовал, как его желудок сжался.

– Возврат… кому?

Посетитель наклонил голову, и тень внутри капюшона стала ещё глубже.

– Той, у кого ты собирался его отнять.

Хоранд застыл. Внутри него вспыхнула мысль, резкая, как искра: Айра.

Он не произнёс имя. Не посмел. Он боялся, что если скажет, воздух в лавке изменится, и время зафиксирует это.

– Я собирался отдать, – хрипло выдавил он. – Отдать ей. Не отнять.

– Ты отдал бы ей часть, – посетитель говорил так, будто перелистывал страницы чужой биографии. – Ты отдал бы ей крошки, чтобы она была благодарна. А остальное оставил бы себе, как страховку.

Хоранд почувствовал, как на лбу выступил пот.

– Ты не знаешь, что я собирался делать.

– Я знаю, что ты сделал.

Эта фраза ударила сильнее. Потому что в ней не было сомнения. В ней была власть.

Хоранд медленно выпрямился, стараясь вернуть себе хоть какую-то форму достоинства.

– Ты говоришь об Айре Селин, – произнёс он наконец, и имя прозвучало в лавке так, будто кто-то уронил на пол стекло.

Посетитель не ответил. Но тиканье вокруг на секунду стало неравномерным, будто часы сделали вдох.

Хоранд поднял руку, провёл пальцами по лицу.

– Она… – он запнулся. – Она не должна была потерять эти годы. Это была ошибка.

– В городе, где торгуют временем, нет ошибок, – голос гостя стал чуть мягче, и от этого Хоранд почувствовал ещё больший страх. – Есть только выбор. И последствия.

Хоранд хотел сказать: “Я тоже был частью выбора”. Хотел сказать: “Я пытался спасти”. Хотел сказать многое. Но слова застревали. Потому что он вдруг понял, что перед ним не тот, с кем можно спорить. Не тот, кого можно уговорить.

– Ты пришёл забрать хранилища, – произнёс Хоранд тихо, почти обречённо.

– Да.

– И что будет с Айрой?

Посетитель сделал паузу. Словно позволил вопросу зависнуть в воздухе.

– Она вспомнит, – сказал он наконец. – Но не так, как ты думаешь.

Хоранд закрыл глаза на секунду. Внутри него всё закричало: нельзя. Нельзя, чтобы Айра вспомнила так. Он видел слишком много людей, которые возвращали себе потерянное время. Они ломались. Не потому, что память была больной. Потому что правда всегда приходила с ценой.

– Я хотел предупредить её, – прошептал Хоранд. – Я хотел дать ей шанс.

– Шанс не выдаётся заранее, – ответ прозвучал ровно. – Шанс берут.

Хоранд медленно потянулся к ключу на шее. Посетитель не двинулся. Не остановил. И от этого Хоранд понял: ему позволяют. Потому что всё уже решено.

Ключ дрогнул в пальцах. Он подошёл к панели в стене, вставил ключ, повернул. Дерево щёлкнуло, отъехало, открывая нишу.

Внутри были часы. Не обычные. Не те, что показывают “сколько”. Эти показывали “что”. Стеклянные, с двойным циферблатом, с тонкими нитями внутри, похожими на жилы. Они были хранилищами редчайшего типа. Те, что удерживали не только годы, но и отрезки судьбы.

Хоранд вынул одну пару часов и держал так осторожно, будто держал младенца.

– Это убьёт её, – прошептал он. – Если это вернётся слишком резко, она…

– Ты боишься не за неё, – голос гостя был близко. Хоранд не заметил, как посетитель подошёл. – Ты боишься за себя. Потому что если она вспомнит, она придёт за теми, кто сделал это.

Хоранд сжал челюсти. Гнев на секунду дал ему силу.

– Я не делал, – произнёс он резко. – Я был… посредником. Я пытался удержать то, что иначе бы исчезло.

– Посредник всегда называет себя спасителем, – произнёс посетитель. – Это удобнее. И чище.

Хоранд почувствовал, как в груди что-то провалилось. Не страх. Усталость. Признание, что оправдания здесь не работают.

Он положил часы на прилавок. Стекло звякнуло. Лампа дрогнула. Вокруг, на полках, часы будто начали тикать чуть синхроннее, как если бы мир собирался в одну точку.

– Забирай, – выдавил Хоранд. – Только… только не трогай остальное. Это не твоё.

Посетитель посмотрел на часы. На секунду тень внутри капюшона стала будто прозрачнее, и Хоранд увидел что-то, что не должен был видеть: линию, похожую на улыбку, но слишком холодную.

– Остальное всегда становится моим, – произнёс он тихо.

Хоранд хотел отступить, но ноги словно приросли к полу. Он ощутил, как воздух в лавке стал гуще, как будто песок начал сыпаться внутри стен.

– Ты пришёл не только за хранилищами, – прошептал он, и это прозвучало как приговор самому себе.

Посетитель ничего не ответил. И в этой тишине Хоранд вдруг понял самое страшное: он не услышит “нет”. Лампа под зелёным абажуром мигнула. Маятник в дальнем углу ударил раз. Ровно. Чисто. Хоранд посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он попытался сжать пальцы в кулак, чтобы скрыть дрожь, и понял, что не может. Не потому, что слаб. Потому что время уже коснулось его. Оно уже решило, что он товар.

Он сделал шаг назад.

– Я… – начал он, но слова оборвались. Не потому, что он испугался. Потому что внезапно понял: в лавке он являлся не хозяином. Он остался последним свидетелем.

Посетитель взял часы-хранилища так легко, будто они ничего не весили. И в этот момент Хоранд почувствовал, как у него в груди что-то сдвинулось, словно кто-то вынул из него тонкую пластину. Секунда. Полсекунды. Мгновение, которое не должно было исчезнуть, но исчезло.

Он ахнул.

Посетитель стоял уже у двери.

– Ты… – Хоранд выдохнул имя, которое боялся произнести. – Ты Хранитель?

Посетитель не обернулся. Только голос, уже из тени:

– Ты слишком поздно задаёшь правильные вопросы.

Дверь закрылась без звука. Засовы остались на месте. Но Хоранд понял: никакой замок не удержит того, кто приходит не через дверь.

Он остался один.

В лавке тикало время. Спорило. Пересыпалось. Дышало.

И ощущение чужого присутствия не уходило, как запах дыма после пожара.

Хоранд стоял среди своих механизмов и вдруг понял, что самое страшное произошло не сейчас. Самое страшное случилось тогда, когда он решил, что сможет удержать судьбу в стекле.

Маятник ударил раз. Ровно. Чисто. А потом, где-то на границе слуха, послышалось то, что в этой лавке всегда означало одно: песок скользнул по стеклу.

Маятник ударил вновь.

Звук был чистым, почти красивым, таким, каким бывает только звук, уверенный в своём праве на существование. Он не предупреждал. Он фиксировал. Хоранд стоял посреди лавки, и этот удар не показался ему началом. Он показался ему продолжением. Как будто что-то, запущенное задолго до этой ночи, наконец дошло до нужной отметки.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Ноги слушались, но внутри уже поселилось странное ощущение, будто тело движется по инерции, а решение принято не им.

Маятник ударил второй раз.

Ритм был слишком ровным. Не бытовым. Не таким, каким тикают часы, если рядом с ними живёт человек. Этот ритм не зависел от дыхания. Он не подстраивался. Он существовал отдельно, как отсчёт перед выстрелом, когда уже не важно, кто держит оружие.

Хоранд оглянулся. Дверь была закрыта. Засовы на месте. Всё выглядело правильно. Даже слишком правильно. Лавка была такой, какой он знал её десятилетиями, и именно это вызывало тревогу. Потому что, если мир остаётся прежним в момент, когда должен измениться, значит, изменения происходят не снаружи.

Маятник ударил четвёртый раз.

Где-то в глубине лавки, за полками, где хранились разобранные механизмы, послышался звук, который не имел отношения ни к шагам, ни к дыханию. Он был мягким, сыпучим. Как если бы кто-то медленно пересыпал песок по стеклу, не спеша, с вниманием, почти ласково.

Хоранд замер.

Этот звук он знал. Не потому, что слышал его часто, а потому что услышать его достаточно один раз, чтобы больше никогда не перепутать.

– Нет… – выдохнул он, и слово растворилось, не долетев до стен.

Маятник продолжал. Пятый удар. Шестой. В паузах между ударами лавка будто втягивала воздух. Стеклянные колбы дрожали, но не от сквозняка. От присутствия. Как дрожит вода в стакане, когда рядом проезжает поезд, ещё не видимый, но уже ощутимый.

Хоранд попятился. Не к двери. Он знал, что дверь здесь не выход. Он отступил к прилавку, к тому месту, где всегда чувствовал себя хозяином. Где его руки знали каждую царапину, каждый скол. Где он мог закрыть глаза и всё равно нащупать нужное.

Маятник ударил седьмой раз.

Звук песка стал ближе. Он был не громче. Он стал отчётливее. Как будто кто-то перестал скрываться и позволил себе существовать полностью.

– Я всё отдал, – сказал Хоранд громче, чем собирался. Голос сорвался, но он не остановился. – Я отдал то, за чем ты пришёл. Здесь больше ничего нет.

Он говорил в пустоту, но пустота не была пустой. Она была насыщенной. Плотной. Она была здесь, и она не нуждалась в ответах.

Маятник ударил восьмой раз.

В этот момент что-то изменилось. Не в пространстве. В ощущении времени. Хоранд вдруг понял, что между ударами маятника стало меньше воздуха. Паузы сжались. Как если бы секунды перестали быть одинаковыми и начали вести себя по-разному.

Песок скользнул снова, теперь уже совсем рядом, за стеной, которая раньше казалась надёжной. Хоранд услышал, как где-то сыплется стекло. Не разбивается. Именно сыплется. Как если бы его медленно растирали изнутри.

Он развернулся. Хотел бежать. Хотел закричать. Хотел сделать хоть что-то, что выглядело бы как сопротивление. Но тело отказывалось принимать приказы, которые шли из той части разума, где ещё жила надежда.

Маятник ударил девятый раз.

Свет под зелёным абажуром мигнул. Не погас. Просто стал другим. Холодным. Чужим. Лампа больше не освещала лавку. Она подчёркивала в ней то, что раньше пряталось в тени.

И тогда Хоранд понял, что он не один.

Не потому, что увидел кого-то. Потому что пространство вокруг него вдруг перестало быть его. Пол, стены, прилавок – всё это больше не принадлежало ему. Он оказался гостем в собственной лавке, и это было худшее из возможных ощущений.

Маятник ударил десятый раз.

Хоранд вдохнул, и вдох оказался короче, чем должен был быть. Воздух в груди словно застрял, не желая двигаться дальше.

– Послушай, – произнёс он, и голос стал тише, почти умоляющим, хотя он ненавидел этот тон. – Я знаю правила. Я знаю, что сделал. Я готов заплатить. Год. Два. Сколько нужно.

Песок ответил. Не словами. Он скользнул быстрее, и в этом ускорении было что-то нетерпеливое.

Маятник ударил одиннадцатый раз.

Хоранд почувствовал, как холод поднимается от пола, проходит по ногам, по позвоночнику, словно кто-то проводит по нему ладонью, проверяя качество материала. Этот холод не причинял боли. Он причинял понимание. Понимание того, что боль здесь не главное.

Он сделал шаг назад и упёрся в стену. Дальше отступать было некуда.

Маятник двенадцатый раз.

Звук песка превратился в шорох, похожий на дыхание, но слишком ровный, чтобы быть человеческим. В этом дыхании не было паники. Только работа.

Хоранд открыл рот, чтобы закричать, и в этот момент понял, что крик не будет длинным. Не будет героическим. Он не станет предупреждением. Он будет всего лишь реакцией тела, которое внезапно осознало, что его время перестало принадлежать ему.

Маятник ударил двенадцатый раз.

Крик вырвался резко. Коротко. Он не успел превратиться в звук, который кто-то может разобрать. Он был похож на разрыв, на треск ткани, которую дёрнули слишком сильно.

И оборвался.

В тот же миг в лавке наступила тишина. Не абсолютная. Маятник продолжал. Раз. Два. Три. Он бил ещё несколько секунд, будто механизм не сразу понял, что хозяина больше нет.

Часы на полках тикали. Некоторые ускорились. Некоторые, наоборот, замедлились. Одна пара карманных часов упала с края полки и разбилась. Стекло рассыпалось по полу, смешавшись с песком, и теперь было невозможно понять, где чьё.

Песок скользнул в последний раз. Потом остановился.

Если бы кто-то вошёл в лавку в этот момент, он бы не увидел крови. Не увидел тела, изломанного в привычном смысле. Он бы увидел человека, у которого что-то отсутствовало. Как будто из него вынули не орган, а последовательность. Как будто между ударами сердца исчезло слишком много.

Хоранд лежал на полу, и его руки были странно пустыми. Кожа на них выглядела сухой, почти прозрачной, как у стариков, но слишком резко. Не по возрасту.

Маятник ударил ещё раз. И ещё.

А потом и он остановился.

Ночь продолжалась. Город жил своей жизнью. За стенами лавки кто-то смеялся, кто-то торговался, кто-то ругался. Крики здесь всегда списывали на рынок. На сделки. На то, что время иногда кусается.

Поэтому никто не пришёл.

Не сразу.

Когда утро всё-таки добралось до этой улицы, оно сделало это неохотно. Свет просочился между крышами, коснулся песка, стекла, металла. И лавка Хоранда предстала такой, какой её не видел никто.

Сначала свет застрял между крышами, будто сомневался, имеет ли право сюда входить. Потом коснулся песка, стекла, металла, и улица ответила ему не отражением, а тусклым блеском, как смотрят глаза, которые всю ночь не закрывались. Песочные улицы редко встречали рассвет с готовностью. Здесь утро всегда выглядело как проверка: кто выжил, кто успел спрятать, кто проснулся с ощущением, что чего-то не хватает.

Лавка Хоранда была видна издалека. Не потому, что выделялась, а потому что вокруг неё возникла пустота. Люди обходили это место, неосознанно расширяя круг, словно боялись зацепить взглядом то, что ещё не решило, закончило ли оно с этим миром.

Первыми подошли те, кто всегда приходил первыми. Не друзья. Не ученики. Любопытные и профессионалы. Те, кто умеет чувствовать запах перемен быстрее остальных.

– Я говорил, – пробормотал мужчина с обветренным лицом, останавливаясь у самого края круга. – Я говорил, что он слишком долго держал у себя чужое.

– Ты всегда говоришь, – ответила женщина рядом, не отрывая взгляда от двери. – А сейчас скажи что-нибудь полезное.

Дверь лавки была закрыта. Засовы на месте. И именно это вызывало беспокойство. В этом городе привыкли к взломам, к грубой силе, к шуму. Но когда замки выглядят так, будто их никто не трогал, возникал вопрос не “кто”, а “как”.

Кто-то всё-таки толкнул дверь. И несмотря на то, что изнутри она была закрыта, дверь поддалась слишком легко, словно сопротивление в ней закончилось раньше, чем ожидалось. Засовы превратились в пыль, стоило на них оказать воздействие. Внутри было темнее, чем должно было быть в это время. Лампа под зелёным абажуром всё ещё горела, но свет её был мёртвым, как у вещей, которые не понимают, что ночь закончилась.

Первый вскрик был коротким. Не потому, что увиденное не шокировало. Потому что горло сжалось раньше, чем мозг успел оформить реакцию.

– Не подходите, – сказал кто-то, но голос утонул в шуме.

Толпа всё равно хлынула вперёд. Здесь не было понятия “место преступления”. Было понятие “чужая ошибка”, и каждый хотел убедиться, что не его.

Хоранд лежал на полу. Не в крови. Не в привычной позе жертвы. Он лежал так, будто просто остановился. Как человек, который шёл, а потом вдруг решил лечь и больше не вставать.

– Он… – женщина прижала ладонь ко рту. – Он старый был, но не настолько.

– Это не старость, – пробормотал кто-то. – Это…

Слова не находились. Потому что язык, на котором здесь говорили о смерти, не подходил для того, что лежало перед ними. Хоранд выглядел так, будто его прожили слишком быстро. Будто кто-то пролистал его до конца, не читая.

– Часы, – сказал мужчина с цепким взглядом. – Где часы?

Это был правильный вопрос. Он прозвучал слишком рано, слишком деловито, и от этого по толпе прошёл ропот. Но вопрос остался.

Полки были разворочены. Стекло хрустело под ногами, смешанное с песком. Колбы валялись пустые. Некоторые механизмы были вскрыты с хирургической точностью, другие оставались нетронутыми, словно их не сочли достойными внимания.