Полная версия:
Сублимация
Сан Кипари
Сублимация
Глава 1. Acedia
Будем честны: многие из нас себя не любят и считают своё лицо, подаренное жизнью, некрасивым, а, может, невероятно уродливым. Если же не лицо считают таковым, то свою душу или свой нрав, которые тоже отчасти изначально сформировала жизнь. А бывает и так, что ненавидят всё сразу: кривое, косое и до омерзения смешное отражение в зеркале; писклявый или слишком низкий, грубый, шероховатый, хриплый, чужой голос; руки, которые не умеют ничего правильно делать и будто растут невесть откуда; пустующую душу, в которой, кажется, нет ни грамма любви или доброты, а, может, зла или ненависти; и тяжёлый, причудливый, несносный, непонятный даже самому себе характер. Мы ищем в себе изъяны с утра до ночи, будто кто-то извне поставил нам задачу найти в себе хоть что-то, за что ещё можно себя возненавидеть и презреть. И мы находим, мы всегда находим.
Но существует одна странная закономерность: большинство из нас готовы прощать другим их недостатки, их не самую привлекательную внешность, их скверный характер, их сломанные судьбы, – мы принимаем их полностью или частично. Мы находим в них какую-то красоту, очарование, повод для любви, а в себе – никогда. Себя мы рассматриваем под микроскопом, увеличивая каждую маленькую, едва заметную трещинку до размера пропасти, у которой, кажется, нет дна.
И вспыхивает ослепляющая мысль, что, если ты треснул хоть раз, ты уже навсегда испорчен, и никто тебя не выберет. Как ваза – разбитая, склеенная кое-как обляпанным отпечатками пальцев скотчем, ядрёно-синей изолентой, клеем, что пузырями вытекает из сколов; как эта разбитая ваза, что стоит среди целых, нетронутых даже пылинками ваз. Хотя, будем честны и здесь: все мы в какой-то степени сколоты и разбиты, абсолютно целых ваз не существует и в помине. Мы это прекрасно понимаем, но в то же время прекрасно не осознаём.
Вот так и живёт большинство: смотрит в зеркало, но видит не человека, а список дефектов и ненавидит себя за то, что не может быть другим, ненавидит жизнь за то за то, что та слепила его не из глины, а из комковатых остатков.
Также давайте откроемся в том, что многие из нас (я не говорю «все», так как люди бывают разными и ситуации бывают разными, вы сами это понимаете) когда-нибудь да влюблялись в вымышленных героев – в своих или чужих – не суть важно. Ибо вымышленный герой удобен, он не оставит в одиночестве, не посмотрит на эти кажущиеся уродливыми шрамы с отвращением, ведь он существует ровно в той степени, в которой мы готовы его впустить. И в этом его самое коварное очарование: он всегда будет ровно таким, каким мы его создадим. Или таким, каким он сам придумал себя в твоей голове – тут уж как повезёт.
Вымышленный герой никогда не устанет слушать, не скажет: «Ой, опять ты со своими проблемами!» Нет, он внимательно выслушает, поймёт, простит, не осудит. Поэтому мы и влюбляемся в того, кто не может причинить боль по-настоящему, потому что его попросту нет. Но порой почему-то становится больнее, чем от живого человека. Парадокс, не находите?
И Кассандра знала этот парадокс лучше, чем хотела бы. Она не просто влюбилась в вымышленного героя, о нет! Изначально она создала его специально для того, чтобы уничтожить, а по итогу полюбила той любовью, о которой зачастую пишут в романах – истинной, чистой, бессмертной!
Самди родился как сосуд для всего самого тёмного, что копилось у неё внутри; она хотела влить в него всё своё отвращение к себе, ненависть к жизни и презрение к людям, что причиняли ей боль, а потом грязно убить его на последней странице, поставить жирную точку, захлопнуть книгу и с облегчением выдохнуть. Но Самди не умер, а... заговорил. Поначалу он лепетал эфемерным шёпотом, что смешивался с посторонними звуками и не привлекал особого внимания; затем его утробный, шероховатый баритон раздался у самого уха, перекрывая вечно играющую на полную громкость музыку в наушниках, а после он без предупреждения поселился у неё в голове, как незваный гость, которого почему-то стыдно и неловко прогонять.
Она не видела его, ибо это не была галлюцинация в чистом виде, но представляла: высокого, крепкого, в большом фиолетовом цилиндре с плотной охристой лентой, ярко-алом фраке с острыми фалдами и лацканами, украшенными золотом эполет, двойном фиолетово-чёрном галстук-бабочке и длинными, узкими лакированными туфлями на ржавом замке. Бледное лицо его прорезали острые, как лезвия, скулы, золотистые волны волос он стягивал в низкий, маленький, будто крысиный хвостик, подбородок украшала густая бородка, а большие чёрные глаза с морщинками под ними всегда смотрели испытующе, словно направленные прямо в лоб дула пистолетов. Под правым глазом у него чернело тату в виде большой капли.
Когда её сверстницам нравились смазливые ровесники и гладковыбритые мальчишки, Кассандра получала удовольствие от роскошной наружности взрослых господ, что каждый день мелькали перед её глазами на улице или в метро. Она готова была часами бесстыдно пялиться на их бороды, бородки или усы, что приукрашали будто высеченные из камня лица, однако стоило ей встретиться с их вопросительными взглядами, она, всё же, нехотя отводила взор и больше не поднимала глаз. Однако теперь у неё появился Самди, что редко покидал богатый особняк воображения и часто навещал её.
Какова ирония судьбы: ты создаёшь чудовище, чтобы избавиться от всего плохого внутри, а оно становится твоим единственным собеседником! Самди вечно курил, паровозом испуская клубы сизого дыма, неустанно критиковал её рисунки и тексты, смеялся над её страхами и стыдил за всё подряд.
«Снова пялишь на мужчин, моя маленькая развратница?» – ухмыльнулся он, пригубив толстую сигару.
«Ни на кого я не смотрю», – мысленно буркнула в ответ Кассандра, краем глаза заметив, как полная возрастная женщина рядом искоса поглядывала на экран её планшета с набросками дизайнов персонажей для нового романа – того самого, в финале которого должен был сгинуть Самди.
«Ну-ну! Так что, уже придумала, как будешь меня убивать?»
Кассандра коснулась стилусом экрана и провела дрожащую линию – то ли из-за трясущейся руки, то ли из-за трясущегося вагона. Она никогда не отвечала на вопросы о смерти Самди, потому что каждый раз, когда она пыталась представить финал – острый нож, вонзающийся в его грудь, или пулю, дырявящую его лоб, – её пробивала дрожь.
«Ты не сможешь, ибо слишком любишь меня, Касси. Я – единственный, кто тебя понимает, и только я знаю, какая ты на самом деле. Другие тебя попросту не полюбят, испугаются. А я... я, вот, не боюсь».
Кассандра зажмурилась, пытаясь стереть его образ из головы, но он не исчезал. Он всегда был там, зажмурься она хоть на целую вечность. Ей казалось, что если она повернёт голову, то увидит его на пустующем соседнем сиденье: длинные ноги, скрещённые в щиколотках, цилиндр на коленях, ядовитая улыбка, обнажающая ровные, слишком ровные белые зубы. Но она знала, что там никого нет.
«Ты всё ещё боишься одиночества, да? – продолжал Самди. – Так чего же ты бегаешь от меня? Я никогда тебя не брошу, ибо я – единственный, кто будет рядом. Всегда. Ты сама меня таким сделала! Так что радуйся».
Кассандра цыкнула и, убрав планшет в сумку, вышла сначала из вагона, затем эскалатор привёл её к выходу из метро, и после она зашагала по блестящей от влаги дороге.
«Ты сегодня опять толком ничего не ела, – заметил Самди с лёгким осуждением. – У тебя скоро кишки от голода либо распухнут, либо слипнутся. Хотя... какая разница? Ты всё равно хочешь сдохнуть».
– Заткнись, – шикнула она вслух, и проходящий мимо мужчина, обернувшись, вопросительно глянул на неё. Кассандра почувствовала привычный укол стыда: она опять разговаривала сама с собой, опять привлекала внимание, которого так боялась и так жаждала одновременно.
Самди рассмеялся:
«Ох, Касси, Касси... Ты такая забавная! Чертовски тебя люблю».
Получив в ответ сдержанный немой кивок, он хмыкнул.
Вскоре Кассандра под несмолкаемый голос Самди добрела до «Змея и пташки» – небольшого уютного кафе, которое облюбовала пару месяцев назад, когда решила, что больше не может сидеть дома в четырёх стенах. Она выключила музыку в наушниках, прижалась плечом к тяжёлой стеклянной двери, толкнув её, и вошла внутрь – в мир молотых зёрен и сладкой выпечки, где её приветливо встретила милая бариста – белокурая девушка с россыпью рыжих веснушек на светлом лице.
«Необычное сочетание. Никогда её здесь не видела, – пронеслась мысль при взгляде на лучезарную улыбку. – Наверное её зовут как-то необычно... Аглая».
Кассандра заказала латте, плюшку с корицей и села на своё излюбленное место – за столик у окна в пол. Она любила наблюдать за прохожими, замечать интересные лица, причудливые одеяния и разношёрстные образы, кардинально отличавшиеся друг от друга. Помимо простого наблюдения она выдумывала каждому незнакомому ей человеку историю, имя, судьбу. К примеру, тот усатый мужчина в очках и с портфелем наперевес – Евгений, серьёзный и весьма известный в узких кругах профессор, тайно пишущий стихи о своей несчастной любви; девушка с рыжими волосами и рюкзаком в значках и брелках – Таисия, талантливая художница, сбежавшая из дома из-за вечных скандалов по поводу выбора её профессии и теперь ночующая либо у подруг, либо в парках; а вон тот парень в кожаном пальто и шарфе – Матвей, скромный пианист, по чьей вине погиб лучший друг, и отныне он мучается от бесконечно тянущегося голоса совести.
Кассандра смотрела на Матвея, пианиста, убийцу друга, мученика совести и чувствовала, как внутри разрастается жгучая тоска. У всех этих людей, которых она выдумывала, была история, драма, трагедия, смысл. А у неё?
«Что? Ничего интересного себе не нафантазировала?» – раздался насмешливый голос Самди. Она вздрогнула, чуть не пролив латте. Он молчал с тех пор, как она вышла из метро, то есть суммарно полчаса, отчего она уже начала надеяться, что он оставил её в покое хотя бы до вечера.
«Ты же знаешь, я всегда здесь, – продолжил он, лениво растягивая слова. – Просто давал тебе возможность почувствовать себя нормальной. Ну как? Получилось?»
Кассандра сделала глоток кофе и тот показался ей чрезмерно приторным. И верно: она ведь положила в него двойную порцию сахара, чтобы заглушить горечь внутри. Увы, не помогло.
«Я просто пью кофе, – ответила она, хотя знала, что Самди слышит каждое её слово, каждую её мысль. Он сам был её мыслью. – Я никого не трогаю».
«Ой, да брось! Ты залипла на этого типа с эмо-чёлкой, как на шедевр мирового искусства, придумала ему трагическую историю, чтобы хоть как-то развлечься. Да, Касси? Потому что жить свою жизнь тебе, видите ли, скучно».
Она закусила губу. Он попал в точку – впрочем, как всегда.
«Матвей, значит? Пианист? Совесть? – Самди хмыкнул, закурив, и она почти физически почувствовала запах его вишнёвой сигары. – А ты умеешь выбирать. Только почему ты придумываешь жизни другим, а себе ничего не можешь придумать? Вот скажи мне, Касси: ты хоть раз за сегодня подумала о чём-то хорошем? О чём-то... светлом?»
Кассандра промолчала и посмотрела в окно, где серое небо нависало над крышами, как растянутая мокрая простыня. Светло-серая пелена давила на глаза.
«Вот и ответ: ни разу. Ты – моя маленькая машинка по переработке света в тьму. Гениально, правда? Может, в другой жизни я бы гордился тобой».
– Зачем ты это делаешь? – прошептала она, и сидящая за соседним столиком женщина с книгой подняла глаза. Кассандра отвернулась и прижала ладонь к уху, сделав вид, что говорит по телефону через наушники. Снова играет что-то, снова лжёт, пусть и не словесно, но телесно.
«Зачем я делаю... что? – переспросил Самди с притворным непониманием. Он рухнул на стул напротив, скрестив ноги в щиколотках, и наклонил голову набок, отчего цилиндр его встал набекрень. – Говорю тебе правду? Или развлекаю тебя, пока ты тут скучаешь в этой унылой забегаловке?»
– Ты знаешь, о чём я.
«Ах, это... – он сделал паузу, и она услышала, как он медленно затягивается сигарой. Смакует. – Я делаю это, потому что люблю тебя, Касси. Если бы я не был с тобой откровенен, кто бы был? Твоя мама? Бабушка? Бывший? Эти выдуманные пианисты с трагедиями?»
– Ты не любишь меня, – тихо возразила она. – Ты меня ненавидишь.
«Ошибаешься. Я – единственный, кто действительно видит тебя настоящую, искреннюю в своих чувствах и эмоциях, в своих желаниях. Я вижу тебя, Касси, я знаю тебя лучше, чем ты сама. И... я остаюсь с тобой, с этим маленьким милым чудовищем с ужаснейшими мыслями! Кто ж ещё останется с тобой, крошка?»
Она хотела возразить, сказать, что он – всего лишь плод её воображения, выдумка, персонаж, которого она обязана убить на последней странице. Но слова застряли поперёк горла, как кость, ибо это всё – ложь. Самди был реальнее, чем большинство людей, которых она встречала. Он был тем, что жило внутри неё, тем, что она не могла вырвать.
«Не отвечай, я и так знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что если перестанешь со мной говорить, то я исчезну, испарюсь – пуф! Но я никуда не исчезну, Касси! И ты знаешь почему».
Потому что он был частью её. Он был той самой трещиной в вазе, которую она пыталась склеить, но она расползалась всё дальше, заполоняя собой всё, искажая красивую картинку. Теперь это была не ваза с трещиной, а трещина с вазой.
Кассандра поднялась из-за стола, забрала с собой плюшку, убрав её в сумку, и вышла из кафе. Холодный ветер пощёчиной ударил ей в лицо, разметая волосы. Город шумел, машины сигналили, кто-то громко хохотал на другой стороне улицы, потому она включила музыку на полную громкость.
«Ну и куда теперь, кроха моя? Опять домой? В свою клетку?»
«А куда мне ещё?»
«Может, сходим в парк? Или съездим в центр загадочно побродить по улочкам? Подышать воздухом, может, чуть-чуть пострадать на публике. Вдруг какой-нибудь пианист заметит тебя и решит, что ты – его новая трагедия?»
Кассандра хмыкнула. Впервые за день уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.
«Ты невыносим».
«Я знаю, поэтому ты меня и любишь. Ну так что, в центр?»
Она молчаливо направилась к метро, однако на полпути ноги свернули к знакомому двору, к старой коричневой многоэтажке с облупившимся фасадом – то был её дом.
«Да ну... Всё-таки домой? Ты даже не попытаешься пойти куда-то ещё! На встречу, например, на внезапное свидание, в гости... Но нет! Ты просто идёшь домой, как собака в будку. Это невероятно грустно, Касси».
– Зато уютно, – парировала она, поднимаясь по лестнице на третий этаж.
«Уютно? Ты уверена в этом?»
Она резко дёрнула плечом, будто стряхивая с него ладонь Самди, звякнула ключами и, убрав наушники, вошла в пустую квартиру. Свет залил крошечную прихожую, и она сразу пересеклась взглядами со своим отражением в старом зеркале с прошлогодней новогодней наклейкой в углу. Вот она: бледная, уставшая, с тёмными кругами под серыми глазами девочка, которая не понимает, что её ждёт в будущем.
«Умойся. И перестань смотреть на себя с таким ужасом; ты ещё не померла».
– Отвали.
Кассандра стянула с плеч куртку, оставшись в толстой чёрной водолазке с длинными рукавами, и зашла в комнату. Не включая верхний свет, она подошла к столу и зажгла яркую зелёную настольную лампу, – свет вытянул из темноты творческий хаос: стопки скетчбуков и книг, наброски и записи, разбросанные по пробковой доске над столом, пустую упаковку от печенья, кружки с холодным чаем и кофе, карандашный бардак вокруг ноутбука. Пройдясь взглядом по своему рабочему месту, глаза её вернулись к левой руке, где под рукавом таился её маленький секрет – шрамы, что тянулись от запястья до локтя. Они были то длинные, то короткие, то глубокие, то поверхностные; некоторые были совсем светлыми, почти сливались с кожей, другие – красными.
«Прошлое героя», – подумала она, и губы сами растянулись в горькой усмешке. Она часто представляла, как вставит это в книгу: главная героиня, пережившая насилие, носит шрамы как доказательство своей стойкости, как орден. Читатели будут плакать над её болью, одновременно с этим восхищаться её силой и любить её за то, что она справилась, что она выжила.
«Хватит драматизировать».
Кассандра вздрогнула и обернулась – никого. Сейчас она услышала не мысленный шёпот, к которому она привыкла за последние месяцы, нет. Голос почему-то прозвучал отчётливо, так, будто Самди стоял прямо за спиной.
«Ты резала себя, потому что тебе было скучно, – продолжил Самди, и теперь она слышала его не в голове, а справа, у окна. – Не потому, что больно, не потому, что кто-то тебя обидел. Тебе... просто скучно. Скучно жить, скучно чувствовать, скучно быть собой. Ты хотела хоть чего-то особенно в себе, крошка. Признай это, это же не так сложно!»
– Замолчи.
«А то что?» – он усмехнулся, и звук теперь шёл от двери, слева.
Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, ладони вспотели. Она знала, что там никого нет и всё равно панически боялась посмотреть в ту сторону.
«Вот так ты и жила всегда: резалась от скуки, влюблялась от скуки, придумывала истории от скуки. Всё от скуки».
Она слышала, как он затягивается и как выдыхает дым; удушающий запах вишни и табака заполонил комнату. Пересилив себя, она выдохнула и села на постель.
– И тебя я придумала... от скуки! Ты вообще не настоящий.
«От скуки, говоришь. Ну-ну».
Самди помолчал.
«Так, ну... ты пришла домой. Что дальше? Сядешь рисовать, как вчера? Или, может, откроешь тот файл и попробуешь расписать мою смерть? – усмешка слетела с его губ. – Ну давай, Касси, сделай это. Я не боюсь, а вот ты – да. Ты боишься остаться одна, без меня».
На столе стоял обклеенный наклейками ноутбук. Чёрный экран смотрел на неё слепым глазом в ожидании.
– Я не буду сегодня ни писать, ни рисовать. Я устала.
«Устала? Ты же легендарная Кассандра! Ты же не знаешь, что такое усталость! Согласись, что ты просто боишься, ибо знаешь: если ты убьёшь меня, то умрёшь вместе со мной».
Кассандра закрыла глаза. Вот он стоял перед ней, высокий, в цилиндре и алом фраке, с чёрными глазами, что смотрели и на неё, и сквозь неё одновременно. Он медленно затянулся сигарой и выдохнул клубы дыма прямо ей в лицо, отчего она поморщилась.
– К чёрту.
Она рухнула на подушку, не переодевшись, слушая, как тикают большие круглые часы над кроватью. Тик. Тик. Тик. Ровный, бесконечный звук, который когда-то успокаивал её тревожную душу, а теперь до жути раздражал.
А Самди молчал и это было хуже всех его насмешек. Тишина в голове гудела, как сломанный телевизор, и в ней взбухшим трупом всплыло то, что Кассандра старательно запихивала в самый дальний ящик памяти – бабушка. Не та бабушка, которая порой по собственной прихоти пекла оладьи, которая целовала её и говорила, какая она у неё умница-разумница, а та, что появлялась, когда Кассандра посмела ей перечить, или начинала с ней спорит, или просто попадалась под руку в плохой день. Пощёчина и ремень били не сильно, не до синяков, а так, чтобы просто «дошло».
Кассандра помнила, как лежала на постели, прижимая ладонь к горящей щеке, и сквозь ширму длинных тёмных волос стыдливо смотрела на бабушку со слезами на глазах. Она всегда после вспышки гнева плакала, обнимала её, шептала: «Прости, я не хотела, просто ты меня довела».
И Кассандра каждый раз прощала, потому что...
С одной стороны – это ужас.
Да, это было ужасно, ведь бабушка не имела права поднимать на неё руку – это было неправильно, больно, унизительно!
С другой стороны – она пыталась её вразумить.
Так говорила сама бабушка, и Кассандра верила, потому что если не верить, то что тогда? Что бабушка просто злая? Что она не любит свою внучку? Бред! Её бабушка – самый святой человек на свете!
С третьей стороны – это всё ещё ужас.
Да, именно что ужас. Ребёнок не должен бояться взрослого, который его воспитывает, не должен в панике вслушиваться в шаги в коридоре, не должен учиться читать настроение по мимолётному взгляду и каждый раз раздумывать над своими словами, боясь, что они могут обидеть или задеть взрослого.
С четвёртой стороны – она же меня любит.
Любит. Конечно, любит – это же бабушка! Она встречала её с накрытым столом после школы и колледжа, она поддерживала её в мрачные времена, она обнимала её, говорила, как сильно любит и как гордится ею. Она любит, просто... не умеет иначе.
С пятой стороны…
Кассандра не знала, что там, с пятой стороны. Может, ничего, а, может...
Она перевернулась на другой бок, укрывшись лоскутным одеялом, недавно сшитым мамой. Простыня была приятно-холодной.
«Ты оправдываешь её, – внезапно раздался голос Самди, что, кажется, сидел на краю постели и смотрел на её сжавшуюся фигурку. – Так же, как оправдываешь всех, кто делает тебе больно».
– Я знаю.
«Знаешь, да. Но ничего не меняешь, – он помолчал и тихо добавил: – Поэтому я и остаюсь. Кто-то же должен быть рядом».
Она не ответила.
«Я буду рядом».
Это были самые важные слова в её жизни. Не «я тебя люблю», не «я тебя понимаю», не «всё будет хорошо», а именно эти три маленьких слова, которые означали, что она не будет одна. И Самди знал это, конечно, знал! Знал лучше, чем кто-либо.
«Я буду рядом. Всегда».
Кассандра сжала одеяло в кулаке.
– Обещаешь?
«Обещаю. Я же твоя выдумка, а выдумки не умирают до конца. До самого конца».
Она закрыла глаза, ощущая, как эфемерная ладонь ложится ей на плечо, поглаживая, утешая.
Через час она наконец провалилась в сон.
Глава 2. Invidia
Кассандра сидела за столом уже который час, корпя над простым скетчем. Скетчем! А ведь это была Кассандра – художница, что могла спокойно отрисовать три полноценных работы за один день! А тут...
Спина затекла, шея гудела, и правая рука, сжимавшая стилус, начала подрагивать мелкой, противной дрожью. Перед ней – планшет с более-менее детализированным наброском портрета лица. Она начала его после того, как провалилась в сон, пока Самди стоял над её душой и курил, глядя на неё чёрными глазами. А проснулась она в два ночи с звенящей мыслью о том, что она должна нарисовать его. Но не для книги, не для будущих читателей, а так, для себя.
К шести утра она нарисовала всё: высокий цилиндр, фрак с эполетами, двойной галстук-бабочку, лицо со скулами, волны волос, бородку, тату... но не глаза. Она смотрела на пустые глазницы – две идеально очерченные формы, внутри которых не было ничего, кроме белого холста, и чувствовала, как внутри поднимается нечто похожее на панику. Она пыталась нарисовать их снова и снова: чёрные, большие, с морщинками, обнажающие душу и смотрящие испытующе. Но каждый раз, когда она рисовала радужку, портрет оживал, и ей начинало казаться, что плоский скетч на экране внезапно обретает объём, что губы под бородкой медленно кривятся в ухмылке, что морщинки под глазами углубляются, что лицо обретает бледный, но какой-то оттенок кожи. И тогда она стирала, начинала заново, снова стирала, снова рисовала и так до бесконечности.
