Аморальный

– Прошло. С «Востокгазом» вроде укладываемся в сроки, если, конечно, с оборудованием накладок не выйдет.

– Какие, блядь, ещё там могут быть накладки? Только редуктор менять закончили. Катушек же партия пришла?

– Да, вчера выгрузили. Я больше за ножи переживаю.

– А хуле за них переживать, Эрик? – раздражённо рявкаю я, на автомате приподнимаясь. – Договаривались же держать несколько комплектов на складе.

– Нет, один-то есть…

– Ну а если сразу две из строя выйдут?! Ты, блядь, как будто первый год на заводе и не в курсе, во сколько неделя простоя обходится.

– Мы же с Олегом договорились, что они будут под нас всегда на складе держать, – монотонно бормочет Эрик. Этого моим ором не проймёшь – поэтому, видать, и дружим.

– Блядь, этот Олег сегодня есть, а завтра нет… И вот эту лабуду отечественную, которая через неделю раскрошится, пусть себе в жопу засунет. Пусть поставит нормальный японский комплект или на хуй идёт.

Почувствовав, что перегрелся, я снова отваливаюсь на подушку. Стоило только заговорить громче, как мозги превратились в холодец.

– Сегодня тогда Табрис с ним свяжется. Ты скоро в офис подъедешь?

– Через час, наверное, – буркаю я, бросая взгляд на часы. – Я нужен?

– Мне ключи от машины скоро понадобятся. Которые ты у меня вчера забрал. Помнишь?

Вроде что-то вспоминаю. Да, точно. Когда Эрик вызвался ту минетчицу до дома сопроводить.

– Да, завезу скоро… – поморщившись, я поднимаюсь с дивана. – Ты как добрался-то? Удачно?

– Алёну проводил до подъезда, – Эрик гогочет как гиена, давая знать, что её он всё-таки выеб. – Дома тоже всё путём.

– Ну и заебись. – Я плетусь в гардеробную за свежей рубашкой. – Короче, скоро буду. И это… пусть Тамара закажет что-нибудь пожрать. А то у меня дома даже мыши, блядь, с голоду сдохли.

– Сделаю. Ну всё тогда, давай жду.

Дальше обнаруживаются две проблемы. Ключей от тачки Эрика не находятся, и такси за мной ни хера не едет. Эрик мне уже месяц мозг трахает разговорами о водиле, который будет меня возить – и бухим, и трезвым. Но как представлю, что сижу на заднем диване как домашний бульдог – аж передёргивает. Езда за рулём – это хоть какой-то драйв. Как в тапку дашь – сразу адреналин прет, а если кто подрежет – так тем более.

– Двадцать минут до прибытия… – проверив приложение такси, я раздражённо швыряю телефон на диван. – Из Караганды он, что ли, сюда пиздует.

Так, если проблема с доставкой моей туши снята, остаётся вопрос с ключами. Даже думать не хочу, что их проебал. На Эрика можно наорать – он и ухом не поведёт, но если речь о его ненаглядной бэхе – он как баба скулить начинает. Месяц назад зеркалом кого-то затер, целый час кипишил, и потом газанул в детейл-центр.

Короче, надо заехать в рестик, где мы вчера сидели, и узнать у них про ключ. Я таким невменяемым от них уезжал, что запросто мог забыть.

5.1

При взгляде на вывеску «Монро» башка начинает гудеть с удвоенной силой. В мыслях запретив себе опохмеляться, вхожу внутрь и шарю глазами по залу. В три часа дня здесь никого – ни посетителей, ни даже администратора.

У них тут, похоже, всего два нормальных сотрудника: девчонка, которая нас обслуживала, и консуматор Алёна, не брезгующая сосать особо дорогим гостям.

– Але! Есть тут кто-нибудь?

Штора рядом со стойкой трясётся, и через секунду из-за неё выплывает та самая официантка.

При виде меня так испуганно округляет глаза, что приходится задаться вопросом, не наговорил ли ей лишнего, бухой, и не пытался ли лапать. Вспоминаю: лапать точно не пытался, только с собой поехать звал. Она отказалась, потому что ждёт принца и с высокой вероятностью – целка.

– Здравствуйте! – девчонка берёт себя в руки и наконец улыбается. – Константин ведь, да? Вы, наверное, за ключами от машины?

Заебись. Геморрой с заказом второго ключа и грустная рожа Эрика – это то, с чем мне теперь точно не придётся иметь дело.

– Да, я вроде оставил… – говорю я, на автомате глядя, как её задница, обтянутая синей юбкой, скрывается за шторой.

Нормальная такая. Не тощая, но и не огромная. Сиськи, кстати, тоже не маленькие, но, по крайней мере, натуральные. Вообще, если её примарафетить – даст тёлкам вроде Алёны фору. Интерьер у неё годный, а вот вложений – ноль.

– Вот, пожалуйста! – девчонка выскакивает запыхавшаяся и кладёт на стойку ключи. – И ещё…

Я с непониманием разглядываю купюры, которые она, вытащив из передника, протягивает мне.

– Вы вчера на столе оставили.

Мои мозги вращаются со скрежетом. Оставил на столе? Совсем дура? Или впервые видит чаевые наличкой?

– Себе оставь, – отрезаю я, глядя в её сверкающие идиотизмом глаза. Карие и большие. – Это было на чай.

– Я поняла, что на чай… Но это очень много… – она неуклюже дёргает рукой, из-за чего задевает купюрами моё запястье. – Счёт и так был огромный, а вы его ещё и в одиночку закрыли.

В эту секунду она меня дико бесит. Что, блядь, за самодеятельность такая? Раз положили – бери и не рыпайся. На хуя чужие деньги экономить? Ты же в обслуге работаешь. Зарплаты в таких местах копеечные, основные бабки – это чаевые. Точно она дура. Дура старательная.

– Убери, – цежу я, смазывая с её лица улыбку. – С подружками можешь копейками перекидываться. Со мной не надо.

– Извините, пожалуйста… – лепечет она, явно перетрухнув. – Я просто подумала… Знаете, как бывает: вечером люди много тратят, а наутро жалеют.

Заботушка, еб твою мать. Не была бы такой жалостливой – глядишь, не пришлось бы пахать две смены подряд.

– А тебе какое до этого дело? Если много тратят – значит, могут себе позволить. А если тратят, когда не могут, – значит, конченные долбоёбы. А долбоёбов нельзя жалеть. Их стрелять надо.

– Похоже на жизненный совет, – мямлит она, пряча руку с купюрами за спину. – Спасибо вам большое. Деньги мне сейчас не лишние.

– А кому они лишние? – усмехаюсь я и лезу в карман за телефоном. Скажу Эрику, чтобы сюда пригонял поесть. Не хочу остывшую жратву из контейнеров лопать.

– Хорошего вам дня! – радостно несётся мне в спину.

Обернувшись, я киваю на стол у окна и делаю знак, чтобы шагала за мной. Девка, конечно, блаженная, но на фоне Алёны и прочей гламурной швали приятно выделяется. Раз уж так нуждается, пусть заработает себе процент от счета.

6

– Ничего себе ты проголодался, – Эрик удивлённо оглядывает стол. – Неужели так много вчера калорий сжёг?

– Даже если и много, то всё равно ни хера не вспомню, – я киваю на противоположный стул. – Садись давай. Жратва тут на четыре с минусом, но борщ зачётный. Я тебе заказал.

– А чего ты сюда тогда приехал, если еда средняя? – хмыкает он, придвигая к себе тарелку.

– Ключи, потому что твои проебал. Как кисляк на твоей роже представил, сразу сюда погнал. Думал, вдруг найдутся.

Глаза Эрика становятся такими перепуганными, что хочется ржать. После борща и бутербродов с форшмаком заметно полегчало, так что эта опция снова стала доступной.

– Пиздец… – обречённо лопочет он. – И что теперь делать?

– Да вот они, не ссы… – я вытаскиваю ключи из кармана и подталкиваю к нему. – Официантка, которая нас вчера обслуживала, нашла.

Как только ключи оказываются у Эрика, тот моментально обмякает, глаза снова блестят.

– Уфф, я уж испугался. Официантка, это которая Эмма? – он крутит головой по сторонам.

Имя запомнил, гляди-ка. И похуй на то, что бухой в хламину был и Алёну драть уехал.

– Да, она. Поэтому чаевые ей оставь.

– Оставлю, конечно. Хотя стоп… – Эрик с ухмылкой трясёт в воздухе пальцем. – Это ж ты у меня их забрал.

– Чтобы башку твою от сотрясения спасти, – напоминаю я, глотая лимонад. – Не слышу, блядь, твоего спасибо.

– Спасибо, Костя, – гундосит он со стёбом. – Лучший ты из людей. Покровитель бедных официанток.

Я смотрю на него исподлобья.

– Это ты к чему сейчас сказал, не пойму?

– Да это шутка. Но закономерность определённо прослеживается.

– И какая, интересно?

– Ладно, проехали. Ты как сегодня? Снова гудишь или сразу домой?

– Нет, с гудежом пора заканчивать. А то если сдохну – батя в кресло гендира залезет и пизда заводу.

– Ты уж давай не дохни… – взгляд Эрика становится обеспокоенным. – Что он там, кстати? Не быкует больше?

– Хер его знает. – Я раздражённо ломаю зубочистку и швыряю её на стол. – Я ему как бабок перевёл, сразу в бан кинул, чтобы кровь мне не сворачивал. Как прожрёт – так появится.

– Вот не неймётся же человеку. Четырнадцать лет сидел. Вроде ходи и радуйся жизни… Ему же, кстати, даже шестидесяти нет, вроде? Ещё и жениться может.

Скривившись, я наблюдаю, как грудь Эммы нависает над столом, когда она ставит графин с лимонадом.

– Он по саунам с братвой и шлюхами таскается. На хер ему жениться.

– А завод ему тогда зачем? Там же головняков выше крыши, в которых он ничего не понимает.

– Потому что тупой как чёрт и башкой в девяностых застрял. Думает, что дела по-прежнему рамсами решаются. Да они и тогда-то не решались, иначе завод бы в такой жопе не был.

6.1

При мысли о батиных попытках отжать завод, я снова завожусь и хочу курить… Сука… А ведь только час назад решил бросить.

– Вам что-нибудь ещё принести?

Я поднимаю голову и упираюсь в вопросительный взгляд Эммы.

Сколько ей всё-таки? Кожа, выражение глаз – как у школьницы, а всё, что ниже, – лет на двадцать пять. Хотя сейчас соплюхи такие развитые, что хер проссышь их возраст. Бля, надеюсь, ей есть восемнадцать. Я только недавно узнал, что несовершеннолетних официантами берут.

– Счёт принеси. И найди сигареты, а? Может, кто-то из ваших местных курит.

– Ладно… – неуверенно кивает она, явно растерявшись. – Сейчас попробую.

– Давай… – взгляд ненароком проваливается в вырез её рубашки, и приходится силком его оттуда вытаскивать.

Нет, вдруг ей реально пятнадцать? Я когда был пиздюком, видел, как сосед с первого этажа свой хер сопле восьмилетней за гаражами показывал и зазывал: мол, не бойся, потрогай. А та ещё с отклонениями какими-то была… Короче, зрелище было такое мерзкое, я на всю жизнь запомнил. Помню, даже к бате побежал. Он отмахнулся: не хуй ныть, собирай чеграшей и сам разбирайся. На следующие сутки я и ещё трое пиздюков с улицы этого мудозвона нашли и битами отпиздили. Рёбра переломали, харю – в месиво, яйца я ему лично пяткой отбил. Как тот не сдох – хуй его знает. Зрелище было настолько отвратным, что я потом блевал весь вечер. Короче, педофилом быть неохота.

Протянутая пачка заставляет меня снова задрать голову.

– Вот, пожалуйста, – обходительно блеет Эмма. – Не знаю, курите ли вы такие, но лучше ничего не нашлось.

Ой, да хуле гадать о её возрасте, когда можно спросить.

Я вытряхиваю сигарету из пачки и возвращаю ей.

– Слушай, а тебе сколько?

Она краснеет.

– Двадцать четыре. А что?

Говорю же, сейчас девок не разберёшь – пятнадцать им или тридцать. Но то, что Эмме за двадцать – это прямо облегчение. Можно пялиться на жопу и не париться.

– Ну что, я поеду тогда? – Эрик откладывает вилку и смотрит на часы. – Младшую надо из музыкалки забрать.

– Давай. На чай оставить не забудь.

Усмехаясь, Эрик открывает бумажник и кидает на стол штуку.

– Ты хуле жмот такой… – ворчу я, выдёргивая у него ещё три косаря. – Тебе бы новый ключ в полтос минимум обошёлся.

Эрик прячет бумажник и ржёт.

– Напоминаю, что не я его терял.

– Ладно, пиздуй уже в свою музыкалку. Сегодня в офис уже не поеду. Завтра.

При виде чаевых Эмма снова краснеет, как будто увидела стояк, а не деньги.

– Спасибо большое… Вы самый щедрый наш клиент.

– Это не я, а мужик, который ушёл, – я поднимаюсь. – Опять, что ли, сегодня до ночи на смене?

Эмма трясёт головой.

– Нет, у меня смена полчаса назад закончилась. Сейчас домой поеду.

А мне, чтобы домой попасть, надо сначала тачку с парковки забрать. Но для начала покурить.

Высосав сигарету в три затяжки – не потому что легко курится, а потому что на улице дубак, а я, придурок, в одной рубашке, – топаю к паркингу.

В Порше воняет табаком и бабами, поэтому решаю заехать на мойку. Хату к вечеру тоже отпидорят, и останется только себя привести в порядок.

Настроение реально стало лучше. То ли дело в борще, то ли в том, что я принял решение не бухать.

На повороте на главную, как обычно, встаю в пробку. Сука, времени ещё пяти нет. Куда все намылились-то? Тунеядцы ебучие.

Врубаю новостное радио и от скуки смотрю по сторонам. Взгляд цепляется за фигуру в коричневом плаще, по-сиротски слоняющейся вдоль остановки. Приглядываюсь – и точно. Это ж заботушка-официантка.

Поток трогается, и я вместе с ним. Похуй, пусть катит на маршрутке. Я одну уже подвёз однажды и встрял на шесть лет. Теперь вот спиваюсь.

Впереди загорается красный, и мою тачку как назло ровняет прямо с остановкой. Она нервничает, смотрит то в телефон, то на дорогу. А позади пробка километра четыре – не меньше. Через час в лучшем случае увидит свою маршрутку.

Вздохнув, я выкручиваю руль вправо и открываю пассажирское окно:

– Эй! Эмма! Садись – докину.

Довезу до ближайшей остановки максимум. Дальше пусть сама чешет.

7

При виде моей рожи взгляд Эммы становится как у затравленной лосихи, на которую направили дуло ружья. Видел такую, когда батя в девять взял меня с собой на охоту.

Блядь, уже во второй раз за день его вспоминаю. Стопудово, это не к добру и опять придётся с ним кусаться за права на завод.

– Не надо, – мямлит она, одновременно давя из себя виноватую улыбку. – Мне ехать далеко. Не хочу отвлекать вас от дел.

И снова она бесит тем, что пытается за меня, взрослую харю, порешать и додумать. То ей, видите ли, денег моих жалко, то времени. Я, что, так похож на долбоёба, который себе в ущерб из трусов будет выпрыгивать?

– Мозги не еби и садись, – чеканю.

Подвозить её уже и не хочется, а вот словесно отпиздить за упёртость и тупость – да. С таким сиротским подходом к жизни будет до конца своих дней жирные морды обсуживать и чаевые в лифчик пихать.

Эмма мнётся – вроде и хочется ей, и колется. Похоже, ей в детстве хорошенько мозги промыли, что в машины к чужим дядькам садиться нельзя. Так-то может и правильно, но лучше бы она перестала ломаться. Робин Гуд из меня хуйский, и терпение лопается.

– Говномёт свой прикрой, – предлагаю я тётке, которая зло пялится на меня из будки остановки. – Тебя точно не повезу.

– Ты проезд лучше освободи! – тут же взвизгивает она. – Транспорт подъехать из-за тебя не может!

Как меня бесят эти дуры недотраханные. И ведь не была бы такой злой и тупой – ебали бы. Замкнутый, сука, круг.

Транспорт я ей, блядь, загораживаю. Если бы маршрутка не ехала за три пизды отсюда – я вообще хер бы остановился.

Но один плюс от орущей тётки есть. Эмме становится стыдно, и она, забив на препирательства, лезет ко мне в салон. Сообразила.

– Ты чего сложная-то такая, – ворчу я, врубая поворотник. – Чего не коснись – всё со скрипом.

– Мне правда неудобно… – она прячет коленки под плащом и для верности накрывает их ладонями. Видимо, чтобы я не вздумал покушаться.

Вклинившись в поток, поворачиваюсь, чтобы получше её рассмотреть при дневном свете. Ну да, мордашка милая. Неудивительно, что я в возрасте засомневался. Дианке было восемнадцать, когда мы познакомились, но выглядела она старше. А у этой и щёки на месте, и взгляд детский.

– Куда тебе в итоге? – требую я, давая понять, что её компания на вечер меня не интересует.

Если уж взял детокс от алкашки, то и бабам надо на время сказать «стоп». Хотя с этой и ловить нечего: если уж её, чтобы подвезти, надо уговаривать, то до койки – только пинками или волоком тащить.

– Мне в первую городскую, – лепечет она. – Но это далеко отсюда, поэтому можете высадить меня на ближайшей остановке.

Именно там я и собирался её высадить, но сейчас снова бешусь. Что, блядь, за манера такая – за других думать? Я что, кулик безмозглый?

– А ты, похоже, тащишься от того, как всё у тебя хуёво, да? – я раздражённо кошусь на её профиль. – Чаевые не возьму, хоть и бабки нужны, смена давно закончилась, но я всё равно подожду, пока наедитесь, в больницу опаздываю, но подвезти себя не дам… Прямо культ пиздостраданий.

7.1

Думаю, что девка возмутится или обидится, как это обычно бывает, или начнёт оправдываться, но не хуя.

– Вы не правы, – спокойно так. – Чаевые я не взяла, потому что у нас в смене был случай, когда клиент потребовал деньги обратно. Это, оказывается, не чаевые были, а он сдачу забыл. Скандал был страшный.

– Так я вроде картой расплатился.

– Ну, мало ли… – она краснеет. – Вы много выпили…

– Пиздишь, – ухмыляюсь я. – Сама сказала, что тебе меня стало жалко, потому что счёт был большой.

– И это тоже. Ничего не могу с собой поделать. – Она корчит страдальческую физиономию. – Как представлю, сколько всего на эти деньги можно полезного купить, так жалко становится. Меня уже и руководство однажды отругало за то, что я клиенту посоветовала не заказывать дополнительные закуски, потому что он всё равно столько не съест.

– Да ты тот ещё вредитель, – ржу я, отмечая, что разговор с ней меня забавляет. – Любишь свою сопатку сунуть, куда не надо.

– А задержалась я после смены, потому что не хотела терять чаевые, – выпаливает она и, заморгав, отворачивается к окну. Как будто испугалась, что ей за правду прилетит. – Мне кажется, было бы несправедливо, что обслуживала вас я, а деньги бы забрал другой официант.

О как. А соплюха-то не такая блаженная, как я думал. Варит котелок.

– Это ты правильно решила, – одобрительно хмыкаю я. – В следующий раз не куксись и скажи, что смена твоя закончилась и пора рассчитаться. Язык же есть.

– Я постараюсь, – неуверенно мямлит она.

– Ладно, а в тачку чего не садилась? Жених будет ругать? – хер знает, почему я выразился именно так, да и похуй.

– Не знаю. – Она дёргает плечами. – Я вас побаиваюсь.

Вот это заявка. Она меня побаивается, притом что я веду себя с ней как добросердечный батя.

– А чем это я такой страшный?

– Многим. – Она опускает глаза и теребит подол плаща. – Я, когда вас обслуживала в тот день, видела, как вы с девушками… общаетесь.

Общаюсь? А-а-а. Это она, видать, на отсос Алёны намекает. Видела, значит? Я уже и не помню, заходила она тогда в випку или нет.

– Общаюсь так, как они позволяют с собой общаться. Вот ты же сидишь сейчас рядом, но я к тебе руки не тяну и член в рот не пихаю.

Последнее я специально сказал, чтобы её засмущать. Сразу как помидор стала.

– Видите… – Эмма прикладывает ладони к щекам. – Я вся красная. Не зря вас боюсь.

Дешёвое тонюсенькое кольцо на её пальце хочется содрать и выкинуть в окно. Снова приходит мысль, что с такой внешкой она могла бы выглядеть конфеткой – минимальных вложений было бы достаточно. В салон её разок стаскать, по бутикам прокатить.

Прав Эрик: эти полуголодные девки с подносами реально моя ахиллесова пятка. Сразу хочется на чай им побольше сунуть и приодеть.

Нет уж, в пизду. Дианка хоть дала в первый же день, а эта точно будет артачиться. И тоже ведь целка, наверняка. Ну е-маё.

Настроение моментально портится. Вот реально, на хера мне этот геморрой, когда кругом полно доступных девок, которых ни возить, ни уговаривать не надо. Сами прыгнут в такси и приедут на все согласные. Серьёзного я точно с ней заводить не собираюсь, а значит не хрен тратить время. Захочется благотворительностью заняться – вкину бабок в какой-нибудь фонд. Их сейчас как собак нерезанных.

– А вы сами куда собирались ехать? – снова пищит Эмма. – По работе, да?

– На автомойку, – буркаю я, ища глазами, где припарковаться.

Встаю на обочине, втыкаю аварийку и открываю приложение такси. Куда ей там? Первая горбольница?

– Что-то случилось? – переспрашивает она, нервно заёрзав на сиденье.

Убедившись, что тачка будет в ближайшие минуты, я швыряю телефон на консоль и отваливаюсь назад.

– Такси тебе вызвал. Дальше нам не по пути.

8

Просыпаться без привкуса кошачьей ссанины во рту непривычно.

Не открывая глаз, щупаю рукой рядом и не нахожу ничего, кроме простыни. Заебись, что не нужно ни с кем знакомиться. Уснул трезвый и проснулся один.

Переворачиваюсь на спину и пялюсь в потолок. Башка ватная: то ли это откат от долгоиграющих пьянок, то ли из-за таблетки от аллергии, которую Эрик сунул.

Проблемы у меня начались с засыпанием. Алкашка хоть как-то в этом смысле спасала, а на сухую пробовать бесполезно. Лежишь как дятел, пялишься в стену, а сна ни в одном глаза. А вчера как таблетку проглотил, так через пятнадцать минут отрубился и только сейчас очнулся.

Выгрузившись из койки, топаю на кухню за кофе. Дом вчера напидорили до блеска, даже вонь сигаретная исчезла. Непривычно даже. Чисто и тишина гробовая, как в мавзолее. Чихнёшь – эхо покатится.

Чашку загружаю в лоток, тычу в двойной американо и жду.

За окном, как назло, пасмурно и депрово, и снова мелькает мысль, что неплохо съебать на Кубу. Если бы не завод, уже бы в аэропорт катил. Наши зима и осень – это, блядь, только для стрессоустойчивых. Сначала терпишь три месяца дождей и серости, потом ещё четыре – мерзнешь и говно ногами месишь.

И ведь хуй куда переедешь. Везде, где круглогодично тепло, люди тупые. Ну а хуле им мозги напрягать? Банан укусил, листом пальмы прикрылся и дрыхнешь на пляже. А в нашем ебучем климате вечно надо жопу надрывать и изгаляться, чтобы от холода и голода не сдохнуть. Хотя по мне лучше так, чем быть тупым и ленивым.

Первую чашку опорожняю залпом. Пока кофемашина пыхтит со второй, иду к холодильнику. Там ожидаемо нет ни хуя, кроме минералки, яиц и вялого авокадо.

Захлопываю дверь и возвращаюсь за стол. Дианка бы из этого говна что-нибудь соорудила. Была у неё коронка: яйца-бенедикт. Я вкуснее даже в рестике не ел.

Снова становится тошно, поэтому я быстро допиваю кофе и прусь в душ. Надо башку поскорее занять чем-нибудь, а то день закончится как обычно: с бутылкой в руке и шлюхой под боком.

Через полчаса выезжаю из посёлка. Вместо новостей врубаю какое-то дебильное музло и погромче, чтобы развеять подкрадывающуюся депрессуху.

Когда музло не справляется, тянусь к трубке, чтобы набрать Эрику. Он в это время всё равно ни хуя толкового не делает – в лучшем случае Тамару гоняет за кофе и рубится в пасьянс. А мне срочно надо отвлечься.

Но стоит взять мобилу в руку, та начинает вибрировать.

При взгляде на номер я готов биться башкой об руль. Да еб твою мать. Стоило только старого пидараса из бана выдернуть, как он тут же нарисовался. А я ведь вчера как чуял, что появится. Денег батя умеет тратить быстрее любой продажной бабы.

8.1

– Доброе утро, – говорю так, чтобы ясно было, что оно ни хера не доброе.

– Ну и чего ты, Костя, шкеришься от меня по-пиздюковски? – подъебывает батя сходу.

– Вот же, ответил. Уже бабки кончились?

– Да чего ты сразу за бабки начинаешь? Может, я с сыном поговорить хочу.

Поговорить он хочет, ага, как же. Может еще мороженого вместе съедим?

– Говори. Дела у меня в порядке. Как сам.

– Да вот, по городу катаюсь. Думаю, к тебе заехать.

– Я не дома.

– Так я и не домой, а на завод.

Челюсть противно скрипит. Опять двадцать пять. Уже, сука, не знает, как мне бы кровь свернуть, чтобы бабок побольше выкружить. Я и так ему за две недели месячную прибыль слил. Задницу он, что ли, этими бумажками подтирает?

И ведь хер что сделаешь. По факту завод на нём, и похуй, что я и Эрик почти пятнашку ебашили, чтобы его в порядок привести.

– Бать, просто скажи, сколько надо, чтобы ты навсегда отвял? После подпишешь договор об отказе прав на завод и делай что хочешь.

– Какой ты умник, – недобро цедит он. – Родного отца от дел отшиваешь? Я за этот завод полжизни жопу рвал.

Я ржу. Ебучий театрал. Полжизни жопу он рвал. Это говно полуразрушенное они с братвой отжали у одного дедка-коммуниста, а позже батя его сына прессанул, чтобы на него переписал. Переписать-то переписал, а что делать с ним, так и не придумал. Пять лет завод тупо как склад стоял.

– Мне-то можешь не втирать. Я все твои дела уличные знаю. Подумай головой своей, куда ты лезешь. Ну сядешь ты в кресло, и хуле? Ты, блядь, знаешь, что такое дуговая сварка? А сколько стоит заменить редуктор?

– Разберусь.

– Разберёшься ты, – зло ухмыляюсь я. – Если надумаешь зад пристроить в моём кабинете, я в цехах камня на камне не оставлю. Примешь завод в том же состоянии, в котором он был: с плесенью и мышиным говном.