Тэма́и

Первый месяц пролетел незаметно.

Амелия освоилась на кухне Дома Советов, куда её устроил староста. Там кормили дозорных после смены, охотников, оставшихся без семьи стариков и просто тех, кто нуждался.

А ещё – именно там устраивали местные праздники и пиры.

Сначала к ней относились настороженно. Кто-то из любопытства, кто-то – с предубеждением. Но Амелия будто не замечала ни шепотков за спиной, ни косых взглядов. Ей было всё равно. После тридцати пяти учишься не цепляться ни за людей, ни за их мнение.

Главная кухарка, Ва́рга – дородная, строгая женщина с суровым взглядом и тяжёлой рукой – с первого дня взяла над ней негласное шефство.

Она, как и все, знала, что с Лией произошло. Сначала поглядывала с подозрением, но вскоре сменила тон – ей понравились и решимость, и умения.

Амелия схватывала всё на лету. Местная кухня отличалась, но базовые принципы были знакомы. Варить, тушить, печь – всё оказалось привычным, отработанным до автоматизма.

– Лия, ты как будто с поварёшкой в руке родилась, – говорила Ва́рга, кивая на ароматный бульон, аккуратно нарезанные травы или ровные пшеничные лепёшки.

Амелия лишь тихо улыбалась. Но внутри всё ныло и саднило – никто ведь не знал, сколько сил она вложила в то, чтобы стать хозяйкой, опорой, идеальной женой – и как мало это в итоге значило.

С Ва́ргой отношения сложились тёплые. Чего не скажешь о других работниках кухни.

Особенно – об О́льте.

С виду – милая, пухлощёкая, с красивыми каштановыми волосами, – а внутри…вскрывшийся гнойный нарыв. С первого же дня Амелия ощутила её неприязнь. Это не было просто раздражением – это была тихая, но ядовитая ненависть.

Когда-то она даже устроила целую сцену.

– А эта тут что делает? – с визгом воскликнула О́льта, ткнув в Амелию пальцем прямо при всех. – Я с ней работать не буду!

Ва́рга тогда резко повернулась, отложила нож и с холодным спокойствием прошипела:

– Работать будешь, пока руки целы. Или иди на улицу – там бездельников хватает.

О́льта смолкла. Но её взгляд с тех пор не стал мягче. Только тише.

Позже Амелия узнала, откуда растут корни этой неприязни. О́льта была влюблена в сына кузнеца. Того самого, которого Рагва́р чуть не убил – из-за Лии. По мнению О́льты, всё случившееся – вина не Рагва́ра, а её. Логика, достойная особой породы глупости.

А самое горькое – она была одной из тех самых подруг, о которых рассказывал староста.

Амелии бы рассмеяться… если бы не было так горько. Подружиться с кем-то только ради того, чтобы подобраться к чужому мужчине. Втереться в доверие, а потом – предать. Это не просто подло. Это низко.

Однажды, не выдержав, Амелия подошла к ней на кухне, когда никого не было рядом, и спокойно спросила:

– Скажи, тебе легче от того, что ты меня ненавидишь?

О́льта вздрогнула, но тут же вскинула подбородок.

– Тебя? – процедила она. – Я просто не хочу, чтобы рядом с тобой кто-нибудь снова пострадал. Ты… ты – притягиваешь беду.

Амелия медленно вытерла руки о фартук.

– Нет, О́льта. Беда – это не я. Беда – это люди, которые молчат, когда нужно говорить. И отворачиваются, когда нужно защищать.

Она не ждала ответа. Просто вернулась к своей работе, оставив О́льту с лицом, будто та жгучего перца проглотила.

Глава 4. Ради этого стоило умереть

Прошло ещё две недели.

Амелия уже полностью втянулась в ежедневную рутину. Работа, хоть и тяжёлая, приносила ей странное, почти целительное спокойствие. Вечера она проводила с бабушкой в их доме, а в свои редкие выходные – изучала окрестности, быт, обычаи.

И всё вроде бы вошло в свою колею…

Сначала она списывала утреннюю тошноту на еду – непривычные бульоны, слишком жирное мясо, коренья с землистым привкусом.

Потом решила, что просто переутомилась: ранние подъёмы, тяжёлые чаны, жара – всё это могло выбить из равновесия.

Но по утрам живот скручивало так, будто её выворачивало наизнанку. Ей становилось дурно от одного только запаха еды. А потом она поняла: с того самого дня, как оказалась здесь, у неё так и не начались месячные.

Амелия сидела у очага, опустив взгляд на свои руки – тонкие, с лёгким налётом золы и муки. Ва́рга ушла на задний двор, остальные вышли на обед. В кухне было тихо. И как будто слишком тесно.

После этого она тут же бросилась к Ха́рне – даже фартук забыла снять…

– Сядь, – сказала та, не задавая лишних вопросов. Посмотрела в глаза, приложила ладонь ко лбу, затем к животу. – Давно тошнит?

– Несколько дней… может, больше. Я не считала.

Ха́рна молча засыпала в глиняную чашу горсть трав и залила кипятком. Запах был резкий, пряный, тёплый. В нём чувствовались полынь, можжевельник, кровохлёбка.

– Выпей, – велела она. – Если кровь не пойдёт… тогда всё очевидно.

Амелия пила медленно. Горечь обжигала язык.

Прошёл день. Потом другой. Внизу живота тянуло, но ничего не происходило. Ни крови, ни облегчения. Только усталость, тяжесть и слабость в коленях.

На третий вечер Ха́рна снова позвала её к себе.

Посадила у очага, молча осмотрела, даже принюхалась. И, пожевав губу в раздумьях, ответила на удивлённый взгляд девушки:

– Ты и вправду будто другая стала. Не пахнешь, как прежде.

Затем взяла Амелию за запястье, развязала широкие цветастые ленты, скрывавшие всё ещё свежие уродливые шрамы. Долго и молча держала узловатые пальцы на пульсе, глядя в пустоту.

Потом нахмурилась, посмотрела прямо в глаза:

– Есть в тебе перемена. В тебе теперь два сердца, Лия. Одно – твоё. Второе – новое. Живое.

Амелия сидела, не шелохнувшись. Мысли рассыпались, как перловка по полу кухни.

– Ты уверена? – только и смогла вымолвить она.

– Тело женщины редко врёт, а твоё и вовсе говорит прямо. Надо только слушать.

Из глаз девушки потекли слёзы. Она всхлипнула, закрыла лицо ладонями и, сгорбившись, разрыдалась. Рыдания рвались из груди, унося с собой боль, одиночество, страх – всё, что она так долго держала в себе.

Ха́рна обняла её, гладя по голове:

– Милое моё дитя, не убивайся ты так. Я отвар один знаю, всё исправим. Всё будет хорошо.

Слёзы у Амелии моментально высохли. Она вскинула на бабушку воспалённые глаза:

– Как исправим? Какой отвар, бабушка? – она закрыла живот ладонями, будто защищая.

Ха́рна замерла, непонимающе моргнула:

– Как какой? Чтобы от нежеланного дитя избавиться. Срок ещё…

– Что?! – Амелия отпрянула, сжавшись в комок. Глаза распахнулись от ужаса. – Ты что такое говоришь, бабушка?! – она едва дышала, в глазах темнело. Осела на стул, всё ещё сжимая живот. Мир словно распался мерцающими осколками. Пульс ударил в виски. Она не слышала, как трещит полено в очаге – только гул в ушах и звук собственного дыхания.

Ха́рна кинулась к ней, но была остановлена выставленной рукой.

– Ни за что! – выкрикнула Амелия. Знахарка опешила и села обратно. – Ни за что, – уже тише, почти шёпотом. – Это мой ребёнок… мой.

Амелия не могла поверить. Она, мечтавшая всю свою прежнюю жизнь о ребёнке, теперь, наконец, сможет стать матерью. Сколько лет она ходила по врачам. Сколько тестов на беременность выбрасывала в мусорную корзину, пряча слёзы от мужа, который с каждым годом смотрел на неё всё холоднее.

И сейчас, её сердце бешено билось в груди лишь от одной мысли, что в ней зародилась жизнь.

Ради этого стоило умереть, – подумалось ей.

Ха́рна не понимала.

Девушка хотела покончить с собой из-за насилия, а теперь с благоговением говорит о его ребёнке. В их поселении ребёнок – прежде всего продолжение рода. Старушка недоумевала, но решила ничего не говорить, видя, с какой нежностью внучка гладит живот.

– Тогда нам нужно сообщить Хагу́ру, – осторожно начала она.

Амелия вскинула взгляд:

– Зачем?

– Всё-таки Рагва́р – его племянник.

– Причём тут Рагва́р? – она не могла собрать мысли воедино.

Ха́рна замерла:

– Так ведь он же отец…

– Мне всё равно, кто его отец! – Амелия ощетинилась, как дикая кошка. – Он мой. И только мой!

– Тише, дитя. Но Хагу́ру всё равно нужно сказать. Или ты уже не хочешь уехать в другие земли?

И правда. Амелия просила старосту помочь ей уехать – как можно дальше, чтобы его племянник её не нашёл. Он обещал послать весточку вверх по реке, помочь устроиться…

А теперь – теперь это стало не просто желанием. Это стало необходимостью.

Часть вторая: “Братья Ву”

Глава 5. Предания Тсуа́на

"С давних времён, в безбрежных восточных водах, жил народ, чей голос был шёпотом ветра и волн, а душа – эхом богов.

Говорят, что в сердце бушующего моря с неба упали два осколка божественной сущности: один – тёмный, как ночь, другой – яркий, как день. Из этих осколков появились два бога-близнеца – Цуо и Наи, владыки света и тьмы, чьё извечное взаимодействие рождает то хаос, то порядок – как дыхание мира.

По их воле море расступилось, и из глубин поднялись семь островов – с густыми лесами, округлыми холмами, покрытыми сочной зеленью, и бирюзовым морем, что омывало скалистые берега.

Первые люди, отыскавшие эти земли и встретившие богов, стали называть себя тсуа́нцами – детьми земли, поднятой из пены и пепла.

Так родился и ожил Архипелаг Тсуа́н – тихая гавань, плодородная и живая, созданная предками и охраняемая потомками.

Народ Тсуа́на веками жил в согласии с землёй и морем. Их дома врастали в склоны холмов, а крыши прятались под кронами деревьев. Они говорили плавно, ходили босиком по тропам, дышали в ритме волн. Их дни начинались с церемониального распития травяных отваров у порога дома – с первыми лучами солнца и под шелест листвы. По вечерам они танцевали у храмов, где тени от лампад сплетались с дымом благовоний и песней флейты.

Тсуа́нцы славились терпением и сдержанной тактичностью. Их одежда была проста в крое, но изящна в деталях: лёгкие ткани, ниспадающие слоями, а в холод – дополнительные накидки, широкие рукава и высокие пояса, подчёркивающие осанку. Поверх основного одеяния часто надевались полупрозрачные накидки с вышивкой – тонкой, почти невидимой, как иней на траве.

Узоры имели значение: морские – символ устойчивости и движения, небесные – знак памяти рода и защиты, растительные – долголетия и тихого роста.

Мужчины и женщины носили схожие силуэты, различаясь лишь в деталях, цветах и способе завязывания поясов. Цвета были природные: глубокий индиго, травяной зелёный, блеклая охра, дымчато-серый – каждая краска выбиралась с уважением к земле и традиции.

Особое значение тсуа́нцы придавали волосам – их длина считалась отражением внутренней силы и достоинства. Женщины собирали волосы в замысловатые прически, вплетая цветы, нити и деревянные шпильки, каждая из которых хранила семейную историю. Мужчины стягивали пряди лентами в высокие хвосты или заплетали мелкие косички – словно фиксируя каждое своё решение, каждую победу. Обрезать волосы значило отказаться от пути, потерять честь или начать всё сначала.

Они учили детей чуткости – к жесту, взгляду, дыханию. Уважение к предкам и природе в их культуре было не обрядом, а образом жизни.

Сила тсуа́нцев рождалась не из жажды власти, а из стремления сохранить покой. Они – не захватчики, а стражи тишины.

Искусны в обращении с клинками, но рука не поднималась без причины. Они были воспитанны и дисциплинированы, жили в ритме природы и верили, что она говорит с теми, кто умеет слушать, а прошлое звучит в каждом шаге настоящего.”

По сей день там живут прямые наследники богов-близнецов – Клан Ву. Воины, чья тьма хранит искру света, а свет – каплю тьмы.

Сегодня они не творят чудес: не призывают бурь, не сливаются с тенями, не открывают врата в изнанку мира. Но божественная частица всё ещё живёт в них – в ловкости, силе, остроте зрения, тонкости и точности движений.

Их тела – крепче стали, а шаг – бесшумен.

Они ощущают шёпот стихии даже с закрытыми глазами, отличают дыхание зверя от шелеста ветра, улавливают напряжение воздуха перед ударом.

Но главное различие живёт не в мышцах, а в душах.

Каждое столетие рождаются близнецы – как напоминание о великом равновесии.

Один – свет, другой – тень.

Даже если оба черноглазые и с волосами цвета воронова крыла, в одном скрыт пылающий огонь, в другом – холод безмолвия.

Один ведёт за собой, другой – бросается в пекло.

Один рассуждает, другой действует.

И оба – неотделимы друг от друга.

Говорят, что истинная их сила раскрывается, лишь когда появляется Тэма́и – душа, сплетённая с их собственными нитью судьбы.

Но такие встречи – редкость, почти исчезнувшая из летописей.

Теперь, спустя века, духи тех древних богов продолжают своё существование в потомках – братьях Ву, наследниках клана, несущих в себе свет и тьму, равновесие и борьбу.

Двенадцать дней пути среди туманных проливов и тёплых течений. Корабль с белыми парусами, несущий наследников древнего рода, прорезал гладь морей.

Туонг Ву стоял на носу, вглядываясь в горизонт – задумчивый, молчаливый, как обычно.

Его брат-близнец, Ан Ву, сидел рядом, свесив ноги за борт, щурясь на солнце и улыбаясь ветру. В его груди жило предвкушение – яркое и нетерпеливое.

Они плыли в дальние земли к старому другу отца – вождю Хагу́ру.

Когда-то их отец, Коан Ву, спас его из бушующего моря, найдя среди прибрежных скал. С тех пор они были как братья – не по крови, но связанные жизнью и клятвой, что не подвластна времени и расстоянию.

Близнецы плыли не только как новые главы клана Ву, не только как наследники Архипелага – и не только ради укрепления союза с Венга́рдом.

Они отправились в путь по велению шаманки клана – старейшины, пережившей века.

Однажды ночью она появилась – с почти безумной улыбкой, с запахом благовоний и пепла – и сказала, что братьям пора.

Пора плыть на северо-запад, в дружественные земли.

Судьба, мол, уже плетёт нити в новый узор.

Она не ушла, пока Коан Ву не написал письмо и не отправил его за моря – с перелётной птицей, что несла вести между давними союзниками.

Ответ пришёл через месяц.

Хагу́р обещал пир – щедрый, как северное море, и громкий, как горная река.

Глава 6. Чужаки

На исходе двенадцатого дня судно с белыми парусами причалило к берегам Венга́рда.

Дозорные донесли старосте о его приближении, едва оно показалось на горизонте. К тому моменту, как корабль пробрался сквозь узкий пролив меж скал и вошёл в скрытую гавань, встречать гостей собралась уже половина поселения.

Солнце клонилось к закату, и небо окрасилось во все оттенки вечернего пламени.

Венга́рдцы с любопытством наблюдали за диковинным судном и людьми в странных одеждах.

Корабль казался не построенным, а выросшим из самой воды – вытянутый, сдержанный, но изящный. На его гладких бортах – ни гвоздя, ни громоздких украшений. Лишь тонкие, почти неуловимые узоры волн и рыб, плывущих в вечном круге, вырезанные в древесине.

Паруса – белые, как полуденные облака, – были сшиты из особой ткани, лёгкой и прочной, способной ловить даже самый слабый ветер.

Мачты – тонкие и гибкие – украшались цветными лентами с молитвами: каждая из которых несла благословение в путь и хранила память о тех, кто плыл до них.

Судно шло бесшумно и быстро. Его днище обрабатывали пеплом редкого дерева и маслом, добываемым на одном из островов архипелага – это уменьшало трение и позволяло скользить по воде почти незаметно. Говорили, что такие корабли могли плыть сквозь туман, не задевая его.

На носу – вырезанная волна: вихрь воды и ветра, выполненный из тёмного дерева.

На каждом весле – знак клана Ву: золотое солнце с прерывистыми лучами и чёрный полумесяц внутри. Символ равновесия.

Имя Ву до сих пор хранило вес среди старших венга́рдцев – с тех пор, как молодой Хагу́р вернулся из неудачного путешествия на их судне, в сопровождении самого главы клана.

Первым ступил на каменный пирс сам Коан Ву.

По обе стороны от него, чуть сзади, следовали двое мужчин – высокие, молодые, с прямой осанкой, словно отражения друг друга. Оба – в лёгких доспехах, с мечами и кинжалами на поясе. Один – сосредоточенный, с пронзительным взглядом – Туонг Ву. Другой – его брат-близнец Ан Ву, лёгкий, как ветер, с улыбкой, в которой было больше солнца, чем в закатном небе над заливом.

Остальные – советники, воины, спутники – держались чуть позади. Двигались сдержанно, но не напряжённо. Каждый шаг был выверен, движения – точны, взгляды – цепкие.

Их внешний вид сразу привлёк внимание венга́рдцев.

Коан был облачён в ярко-красную накидку на запах, доходившую до середины бедра. Широкие рукава от локтя к запястью перехватывали чёрные кожаные наручи. Сверху – лёгкий жилет без рукавов с вышивкой клана. Всё было перевязано несколькими поясами – кожаными и ткаными, разной ширины и фактуры – сочетание смысла и удобства, ритуала и практичности.

На ногах – свободные штаны, в тон накидке и мягкие охваты из тёмной кожи, плотно стягивавшие штанины у щиколоток. Под подошвами – тонкая кожа, позволяющая идти легко и бесшумно.

Волосы – длинные, чёрные, с десятком тонких косичек, собранных в высокий хвост лентой.

Одежда остальных была схожей по крою, но цвета были спокойнее, а отделка – проще.

А вот близнецы были полностью в чёрном. Поверх одежды – доспехи из плотной кожи: на груди, плечах, предплечьях. Они крепились гибкими пластинами, словно чешуя, защищая тело, но не сковывая движений.

Оба носили высокие хвосты, но волосы Ан Ву были чуть растрёпанны – будто отражали его живой, непоседливый нрав.

Толпа венга́рдцев молчала, ощупывая взглядами чужеземцев, будто стремясь понять – кто они: союзники или тени из забытых легенд?

К ним навстречу из расступившихся рядов вышел староста Венга́рда – Хагу́р.

Близнецы шагнули вперёд, поравнявшись с главой, приложили сомкнутые кулаки друг к другу у груди, высоко подняв локти, и поклонились в знак почтения. За ними тот же жест, с точностью до движения, повторила вся остальная команда – сдержанно, но торжественно.

Один лишь Коан Ву, широко улыбнувшись, сделал шаг навстречу старому другу.

Коренастый, широкоплечий Хагу́р ответил такой же искренней улыбкой и крепко обнял своего названного брата.

– Я уж думал, в этой жизни не свидимся, – сказал он.

– Если море молчит – весло знает, куда грести, – тихо ответил Коан Ву, и в голосе звучало больше, чем просто радость встречи.

Он отступил на шаг в сторону и жестом пригласил вперёд тех, кто стоял рядом с ним.

– Мои сыновья, наследники и сильнейшие воины клана, – сказал он. – Туонг Ву, старший из братьев, – наш генерал и стратег.

Ан Ву, младший, – меч и голос клана. Они – неразделимы и после меня как единое целое будут защитой, судом и волей Тсуа́на.

Оба поклонились вновь, чуть глубже, уже не как воины, а как гости, приветствующие хозяина дома.

Хагу́р кивнул, медленно, с уважением, будто присматривался, взвешивал, и остался доволен.

– Земля Венга́рда помнит добро и платит добром. Пока вы здесь, – вы наши почётные гости. Вам будет оказано всё, что положено по чести, и даже больше – по дружбе. Он пожал руку правителю Тсуа́на и, приобняв, похлопал по плечу.

Толпа ответила молчанием – уважительным, но сдержанным. Кто-то склонил голову, кто-то коротко кивнул, но в глазах у многих читалась настороженность.

– Как бабы наряженные, – пробормотал кто-то в заднем ряду, но сосед тут же толкнул его локтем в бок, и тот смолк.

– Глянь, у них и бород нет, – донеслось с другого края. – Как будто мальчишек вырядили.

Венга́рдцы ценили тяжесть – в походке, в слове, в одежде. Бородатый мужчина с тяжёлым взглядом и надёжной ладонью вызывал уважение. А эти… казались почти без возраста. Лица гладкие, чистые, сдержанные – слишком изящные для того, чтобы казаться грозными в глазах венга́рдцев.

Женщины, напротив, не сводили глаз с близнецов. Их взгляды были оценивающими, но не насмешливыми. В них было и удивление, и интерес – как к героям из старых сказаний – слишком непривычным, чтобы быть простыми людьми.

Ан Ву чувствовал это. Он не слышал шёпотов, но ловил взгляды. Он улыбался – не так, чтобы дразнить, а как будто знал, что в этих краях они всегда будут чужаками, и умел быть чужаком красиво. Он чуть расправил плечи, не из гордости – из привычки двигаться легко. Но в его глазах теплился огонь, что не гас под чужими взглядами.

Туонг же был спокоен, как море в штиль. Он не ловил взглядов, не искал понимания. Он просто стоял – ровно, уверенно, будто и не было вокруг ни любопытства, ни сомнений.

Старики среди венга́рдцев смотрели на тсуа́нцев иначе. У них в глазах было что-то, чего не могли разглядеть молодые. Они знали, кто такие Ву, и что значит прибыть на корабле с их символом на веслах. И потому молчали – не в насмешке, не в осуждении, а с уважением и памятью: перед ними стояли не просто чужаки.

Молодые, что слышали о клане Ву только по рассказам старших, глядели с любопытством и сомнением. Славу тех воинов передавали со слов, и всё казалось почти сказкой. А теперь – вот они, живые: молчаливые, улыбающиеся. Ни грубости, ни тяжёлого нрава – только равновесие и спокойствие. Слишком странное, чтобы не настораживать.

Среди молодых венга́рдцев шёпотки становились всё смелее. Кто-то из мальчишек дернул друга за рукав, кто-то фыркнул, оглядев чёрные наряды близнецов. Один из них, рослый юноша лет семнадцати, с ещё неровной бородой и взглядом, стремящимся быть взрослым, шагнул чуть вперёд. Сначала молча, потом – вслух, чуть громче, чем нужно было.

– А у вас в клане что, бороды не растут? Или это у вас за позор – быть мужчиной?

Толпа притихла. Несколько голов обернулись. Хагу́р хмуро посмотрел на паренька, но не прервал. Коан только усмехнулся – тихо, уголком губ. Ан Ву повернулся к юноше, и в его взгляде на мгновение исчезла лёгкость – он стал прямым, острым, как лезвие.

– У нас мужчина – это не тот, у кого борода, – спокойно сказал он. – А тот, кто знает, когда обнажить меч, а когда – промолчать.

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза юноше.

– Ты ведь пока не знаешь ни того, ни другого. Но это – дело поправимое.

Туонг слегка кивнул, как бы соглашаясь с братом. Хагу́р усмехнулся в бороду, а в толпе кто-то тихо хмыкнул – не то от одобрения, не то от стыда за юнца.

Юноша густо покраснел, но не отвернулся. Сжал губы, опустил голову. И уже тише сказал:

– Буду знать.

Ан Ву снова улыбнулся – тепло, без насмешки. Его плечи расслабились, напряжение улетучилось, словно его и не было.

– Вот и хорошо.

Где-то справа послышался негромкий голос женщины – не злой, но с оттенком иронии:

– Гляди-ка, с лицом как у девы, а язык – острый, как у старейшины.

– А ты присмотрись – этот гладколицый троих наших в лесу спокойно обставит: и дрова, и зверь, и костёр – всё сделает, пока те бороды чешут, – добавила другая, уже вполголоса, с искренним интересом.

– Не говори при муже, – раздалось шутливое в ответ, и несколько женщин сдержанно рассмеялись.

Мужчины рядом сохраняли суровый вид, но кто-то одобрительно кивнул, не слишком заметно. Осторожность в толпе ещё держалась, но теперь – как роса на листьях: заметная, но не мешающая дышать.