Кроссворд короля Агрида

Обрадованные неожиданной похвалой, пограничники долго махали принцу вслед, потом повернулись, и, обнявшись и насвистывая песенку, пошли в будку играть в домино.

Тут я собирался перейти к третьей главе, но меня опять беспокоит возможная реакция просвещенного читателя. «Ха!! – прямо-таки всплеснет руками он. – Ну надо додуматься: “Пируляндия”! Совести у автора нет нас так дурачить! Не было такой страны в истории, не было! Что там у нас на севере? Бенелюксы всякие, Скандинавия также. А о Пируляндии никакой никто ничего не слышал. Да и король там какой-то Тинкатур – не ясно. Карл, Фридрих, понимаешь, Генрих, ну, Гамлет – и то если только принц. А Тинкатура не было! Не было Тинкатура!»

Что мне ответить тебе, всезнающий? Что все это происходило во времена так называемой феодальной раздробленности, когда имелось огромное количество королевств и княжеств, всех названий которых не упомнит и ученый историк? Или что сказка не будет сказкой, если по ее страницам не бегают колдуны, ведьмы, благородные принцы и несуществующие короли неизвестных человечеству государств? Нет, ничего я на это отвечать тебе не буду, мой друг, а только предложу оставить, причем надолго, нашего отважного Гийома – надеюсь, с ним за это время ничего опасного не произойдет – а мы отправимся в столицу этой самой Пируляндии, прямо во дворец к тому самому королю Тинкатуру.

III

Что касается данного королевства, повода его образования, условий существования и процветания – об этом чуть позже, а пока обратим наше внимание на чудесное солнечное утро, какое только может быть поздней весной, когда все дышит свежестью, весельем и счастьем, когда зеленая листва настолько мягка, что хочется потрогать каждый листик, когда в открытое окно врываются не клубы дорожной пыли, а вполне осязаемый запах весны, когда поют птицы и трещат насекомые, когда природа, испытав радость рождения, благоухает любовью и не дает ни одного намека на то, что все это уже было, все так же пело, распускалось и буйствовало красками, но потом устало, высохло, поникло, помрачнело, пришедшая осень дождями размыла цвета и превратила весь мир во что-то одно, серое и скучное – мглистое небо, умершую траву, чавкающую под ногами землю, пока, наконец, не ударил мороз, все не укуталось в белое и не погрузилось в долгий сон…

Ой, я заметно отвлекся.

Так вот, прекрасным ранним утром, встав, скоро совершив туалет, облачившись в необыкновенно хорошо сидящий на его превосходной фигуре мундир, король Тинкатур вошел в свой просторный кабинет, и так как он по причине бьющего из него фонтана хорошего настроения проснулся рано и появился в этом месте, где он каждое утро принимал доклады первого министра, гораздо раньше обычного для их встреч времени, решил не терять его даром. Осторожно, кончиками пальцев, пощупав горло и два раза кашлянув, король запел, будто обращаясь со сцены к невидимым зрителям, а на самом деле к вполне видимому и осязаемому (можно руками потрогать) книжному шкафу со стоящими в нем для приличия несколькими толстыми томами, так как основные литературные богатства были спрятаны в библиотеке у архивариуса:

Я король, я Тинкатур,

Беспорядок и сумбур

Не люблю – своих министров

Приучаю думать быстро.

Осчастливить чтоб народ,

Избавляю от забот

И тревог своих сограждан,

Не даю приказов дважды,

Лень и глупость не терплю!

Но перечить королю

Разрешаю, если мысли

У министров не закисли,

Если могут предложить,

Как народу лучше жить.

Пируляндским королевством

Управлять одно есть средство –

Думать только лишь о том,

Чтоб был крепок общий дом,

Опираться на мудрейших,

Справедливейших, добрейших.

Хорошо, что собран здесь

Кабинет достойный весь –

Коль ты глупый, неказистый –

Вряд ли попадешь в министры.

Пируляндия, цвети!

И душа, и сердце ты

Короля, кому судьбою

Править дар вручен тобою!..

Не знаю, был ли последний из куплетов, приведенных здесь, последним в песне, или глава государства запас их несколько больше, но, однако, в этот момент у самой двери раздался зычный голос королевского гофмейстера, от которого, по обыкновению, задрожали все многочисленные люстры дворца, и который заставил короля прервать свое занятие:

– Ее Величество королева Снигильда!..

Читатель, ты знаешь, как выглядит настоящая королева? Нет, не та королева, которой уже за восемьдесят и которая к тому же невысокого роста, и не та юная королева, только что выданная замуж за влиятельного монарха, (и сидя на троне, лишь хлопает длинными ресницами, смущаясь от неожиданного внимания, что вдруг стали ей оказывать после венчания) – нет, другая королева, настоящая королева, которая находится в совершенном расцвете своих сил и является в полном блеске своего величия и величия того государства, быть обладательницей короны которого ей было назначено фортуной? Так вот, она должна выглядеть, как королева Снигильда. Полагаю, к этим словам добавить нечего.

Войдя, она совершила мягкий грациозный книксен, легко наклонила голову и нежно произнесла:

– Ваше Величество…

Тинкатур оживился, но, за долгие годы совместной жизни научившись распознавать мельчайшие оттенки настроения своей обожаемой супруги, немедленно обратил внимание на то, что она чем-то расстроена и, слегка нахмурившись, сказал:

– Рад вас приветствовать, моя королева, но что вы так взволнованы? Что случилось?

– Ах, – вздохнула она и, постукивая сложенным веером по раскрытой ладони левой руки, подошла к окну, распространяя по кабинету запах тончайших духов. – Ничего пока не случилось, но, думаю, вполне может случиться вскоре!

Лицо короля выразило недоумение.

– Что вас беспокоит?

– Не «что», а «кто», – ответила Снигильда с сильным ударением на слове «кто», – и вы это отлично знаете – первый министр!

– Ах, опять! – поморщился государь. – Что на сей раз?

– Он несносен!

– В чем это выражается?

Королева подошла к мужу ближе и четко проговорила:

– Он ежеминутно льстит, вьется вокруг меня, как мотылек у пламени свечи, лебезит, шаркает ножкой и настолько мне надоел, что даже когда я закрываю глаза, передо мной встает его сладко-приторная физиономия!

– Но… – брови Тинкатура, подтверждая его удивление, поползли вверх, – дорогая, как же иначе? Он уверен, что льстить – наиглавнейшая обязанность придворного, тем более первого министра. Зато он отменный работник – честный, усидчивый, справедливый, строгий, умный, расчетливый, цепкий…

– Да, конечно! – в тон супругу произнесла королева. – Аппарат министерства работает, как часовой механизм, и прочее, и прочее…

– Именно так, – кивнул Тинкатур.

Снигильда, сделав небольшую паузу, вернулась к окну, бросила взгляд наружу и, вновь повернувшись к мужу, сказала ему именно то, что так ее беспокоило:

– Но когда он находится со мной рядом, меня охватывает необъяснимый ужас, я вся дрожу, меня бьет озноб! Когда он прикасается к моей руке, кажется, будто меня поцеловала болотная жаба!

– Вы сгущаете краски, – более твердо, чем прежде, произнес король. – Льстит он потому, что боится не угодить, а боится потому, что дорожит своим местом. По крайней мере, удалять его от двора неразумно. К тому же полным ходом идет подготовка к празднованию пятидесятилетнего юбилея основания Пируляндии, вся тяжесть по организации торжеств лежит на нем, я выслушиваю его доклады о положении дел, он превосходно контролирует взаимодействие всех структур нашего государства – без такого человека мне не обойтись. Ну и будет нелишне напомнить, что наши отцы были связаны тесной дружбой, и в память о трагически погибших…

– Ах, простите, – прошептала королева и взяла супруга за руку. – Я все понимаю… Но все же… Он мне так несимпатичен!

Тинкатур уже собрался обнять Снигильду, прижать ее к груди и утешить всегда имеющимся у него добрым словом, но тут распахнулись двери, и в кабинет влетела, как свежий ветерок, их дочь, принцесса Грета, настолько быстро и ловко проскочив мимо гофмейстера, что пока он набирал воздуху в легкие, чтобы возвестить о ней, она уже успела обнять родителей, поцеловать их и закружиться рядом в каком-то невообразимом танце.

– Папа, мама! Доброе утро! – даже не проговорила, а пропела она.

– Здравствуй, красавица! – улыбнулась королева.

– Как спалось? – спросил государь.

Читатель! Ты, верно, ждешь, что вот-вот я начну описывать свою героиню. Дескать, была она такого-то роста, волосы у нее были светлые и чуть вились, глаза ярко-синие, и вся она, мол, преисполнена различных добродетелей. Ошибаешься! Я не могу взять на себя смелость передать ее образ. Но, думаю, если ты услышишь то, что она говорит, и как это она говорит, ты сам отлично представишь себе принцессу и поймешь, что не имелось на Земле прелестнее создания, чем она.

– Я спала прек-рас-но! – сказала девушка и сделала какое-то па. – Представляете, у моего окна, кажется, свил гнездо соловей, и я слушала его чудесное пенье до глубокой ночи! Я так и уснула под его песню и спала сладко-сладко! А с утра ко мне в комнату влетела бабочка, и оказалась настолько красивой, что ее можно было принять за юного эльфа. Ее крылышки сверкали и переливались всеми цветами радуги под лучами проснувшегося вместе со мною солнца, потом она вдруг вспорхнула и вылетела наружу, и мне стало так хорошо и весело, что я бросилась вслед за нею в сад, босиком, прямо через окно, и, смеясь, гонялась там за нею, сбивая с молодых листьев утреннюю росу, пока она перелетала с цветка на цветок, и мне почудилось, что вся природа радовалась со мною вместе… Но фрейлины, заметив, что меня в спальне нет, бросились гурьбою в сад, напугали это красивейшее божественное создание, и бабочка улетела. И мне вдруг стало так грустно…

– Эх, девочка моя! – покачал головою Тинкатур. – Бабочка – бабочкой, но, полагаю, королевской дочери не пристало перелезать через подоконник и в одной рубашке бегать по саду…

– Я знаю, знаю!.. – прощебетала Грета. – Но это было такое прекрасное утро, что мне хотелось обнять всю природу, каждый кустик, каждый листик, и солнце, и небо, и ветер, и всех людей на свете, всех маленьких детей, всех зверюшек, и всех их расцеловать! Мне кажется, такое счастье – жить на свете! Папа, мама – я вас так люблю! – и она обняла сразу и короля, и королеву, крепко прижавшись к ним и зажмурившись.

Ну что я могу добавить к этому, мой дорогой читатель?

Только то, что с самого рождения Греты ни один человек, взглянувший на этого чудесного ребенка, не мог удержаться от улыбки. Каждый чувствовал исходящее от нее тепло и, со своей стороны, старался окружить ее любовью. Как ни пытался Тинкатур оградить ее от этих, как ему казалось, безумных увлечений, с раннего возраста она убегала в сад, всегда находила там нуждающихся в помощи птиц и животных – больных ли, раненых ли, приносила их во дворец и старательно за ними ухаживала, превратив свою спальню в настоящий лазарет. Рядом с нею самый строгий учитель становился мягким и податливым, потакая всем ее шалостям, любой, даже самый ленивый, лакей, получив от нее задание, мчался выполнять его как на крыльях, повар, несмотря на указание короля включать в рацион принцессы только определенные кушанья, не наносящие вред здоровью, тайком носил ей вкуснейшие пирожные и мороженое, впрочем, никак не влиявшие на ее фигуру – словом, все те люди во дворце, кто был способен на любовь, искренне и тепло ее любили.

– Какая ты добрая и ласковая, – сказал Тинкатур, поглаживая ладонью ее волосы, – и совсем еще ребенок. Но ты уже не маленькая, помни – тебе скоро исполнится восемнадцать, и мы вынуждены будем выдать тебя замуж.

Грета вдруг застыла. На ее личике ясно выразилась готовность мгновенно заплакать.

– Но… Я не хочу! – воскликнула принцесса. – Нельзя ли не спешить? К чему торопиться?

– Увы, дочь, – произнесла королева, – таков закон. Но мы попытаемся облегчить его, насколько возможно – в любом случае, право выбирать будущего мужа мы предоставим тебе, и ты сама примешь решение, следуя советам своего сердца и, очень надеюсь, ума.

– В давние годы, – Тинкатур назидательно выставил палец, – женили и выдавали замуж, вовсе не спрашивая мнения детей, а в случаях с отпрысками королевской крови – и подавно, ибо руководствовались не возможным счастьем оных, а прежде всего интересами государства.

– Да знаю, знаю… Но… Я все равно боюсь, – тихо вздохнула Грета.

– Это – время, – улыбнулась Снигильда, – оно безжалостно. Как ни грустно, но детство обязательно проходит, а за ним и юность, и молодость, наступает зрелость… Но нельзя его бояться – надо идти с ним в ногу, и тогда ты будешь счастлива. Никогда не забывай прошедшего, но и никогда о нем не сожалей. Думай всегда о значении сегодняшнего дня, ибо если ты сделаешь неправильный шаг, то в будущем прошлое тебе отомстит, а чтобы этого не случилось, не поступай, моя милая, следуя только холодным повелениям рассудка или, наоборот, горячим порывам сердца – пусть разум и чувства будут у тебя едины, тогда ты сможешь не только сама испытывать радость, но и делиться его крупицами с близкими людьми, которых ты любишь. А любовь – это и есть счастье…

– Мамочка, я так тебя люблю! – прошептала Грета.

– У тебя доброе сердце и, дай Бог, оно вряд ли когда ожесточится! – проговорила королева, окинув дочь внимательным взором. Потом она подняла глаза кверху и шепотом произнесла: – Господи, пусть все беды минут ее стороною!

Но тут во всю свою природную мощь, многократно усиленную усердными тренировками, прогремел уже знакомый голос, представив нового посетителя:

– Господин первый министр короля Карбукс!

– Ох, я так и знала, – тяжело вздохнув, сказала Снигильда. Увлекая с собою дочь, она добавила: – Мы с Гретой уходим завтракать.

– А папа разве не с нами? – разочарованно протянула принцесса.

– Нет, – ответила ей королева. – Папа присоединится к нам позже – ведь сейчас у него дела государственной важности.

Проводив глазами любимых жену и дочь, Тинкатур встал перед зеркалом, насупился, принял подобающий великому королю великой страны вид, смахнул с мундира едва заметную пылинку и, обратившись в сторону главного входа, торжественно произнес:

– Проси!

Двери распахнулись, и появился первый министр. Был он нормального роста и вполне крепкого телосложения, но умел так изгибаться, извиваться, что складывался чуть ли не вдвое, когда кланялся, выражая немедленную готовность до издыхания служить своему государю. Этому впечатлению более чем способствовало его лицо, имеющее правильные, ровные черты, которые, однако, составляли такую угодливую гримасу, что, во-первых, это лицо становилось до омерзения скользким, гладким, приторным, а, во-вторых, даже вопрос о его преданности стране, народу и королю задавать всякий бы постеснялся. Раскланявшись несколько раз, размахивая перед собой толстой папкой, будто шляпою, вошедший сладким подобострастным голом произнес:

– О, ваше Королевское Величество, позвольте потревожить ваш покой, хотя мне чрезвычайно неловко отрывать вас от глубоких мудрых дум, которым, вероятно, вы предавались здесь в минуты сурового одиночества, размышляя о благе отечества…

– Давай без предисловий, – строго сказал Тинкатур, – ты ведь знаешь, я этого не люблю!

– Конечно, конечно, ваше Королевское Величество! – еще сильнее склонился визитер, пусть и казалось, что ниже никак невозможно – иначе должны затрещать или вовсе лопнуть кости – я к вам с утренним докладом. Прежде всего я хочу сообщить…

– Ах, оставь! – отмахнулся от него государь. – Я наперед знаю все, что ты скажешь! Лучше отвечай на мои вопросы!

– Всегда готов преданно служить вашему Величеству, благороднейшему и справедливейшему среди всех земных королей… – Карбукс намеревался вот-вот и вовсе слиться с полом.

– Прекрати. Были какие-либо происшествия?

Первый министр, не меняя позы, мигом раскрыл папку и принялся перечислять:

– В деревне Корнуольд упал в овраг теленок, доставленной лебедкой его подняли наверх, но оказалось, что у него сломана нога, поэтому из столицы немедленно вызвали ветеринара, который по прибытии сразу же приступил к лечению; на окраине города Пумпельбург молодой ремесленник пытался взлететь птицей с крыши собора на самодельных крыльях – отделался легкими ушибами…

– Больше ничего?

– Так точно, все тихо, как все последние пятьдесят лет, благодаря отваге и мудрости вашего великого батюшки…

– Опять ты за свое! Что еще?

– Из благословенной пируляндской земли добыто сто тонн железной и сто тонн медной руды, на ее благословенных полях собрано сто тонн зерна, разлито в бочки сто декалитров вина…

– Это все, как и вчера, как и позавчера, мне известно, – произнес король, обошел огромный стол из цельного дуба и, усевшись в кресло с высокой спинкой, жестом указал Карбуксу на место напротив. Тот, не разгибаясь, быстро засеменил ножками, достиг стула и присел на самый-самый его краешек. – Доклад дай мне сюда, – Тинкатур взял папку и положил ее перед собой. – Я просмотрю все цифры, в нем указанные, позже. Новое, новое что-нибудь есть?

– Ничего, мой король! Правда… – тут на губах первого министра мелькнула ехидная улыбка, – до генерала Атьдвагарда дошел слух, что в Нижнем лесу видели волка…

– У нас не водятся волки! – поразился монарх.

– Ну… – развел руки в стороны собеседник – мол, все же знают, насколько глуп военачальник, – так вот… Во главе своих отважных солдат он бросился в густую чащу на поиски, естественно, никого не нашел, и только сломал несколько молодых деревьев, кустарником и ветками оцарапал себе лицо да набил пару шишек.

– Ах, ха-ха! – засмеялся самодержец. – Наш бравый генерал всегда готов ринуться в бой – ну, что ж, это не так и плохо… Ладно, если ничего не будет срочного, до обеда меня не тревожь. А сейчас я отправляюсь к королеве и принцессе… Да, кстати, как там твой сын?

– Покорнейше благодарю за высочайшее внимание к судьбе моей семьи, – и тут голос чиновника задрожал. – Он, к несчастью, по-прежнему болен, не встает с постели, и врачи из опасения распространения вредоносных бактерий запрещают посторонним даже входить в его комнату…

– Бедный мальчик! – сокрушенно вздохнул Тинкатур. – Странно, даже я, твой король, видел его всего один раз, и то на следующий день после его рождения. Передавай ему пожелания все же выздороветь, и как можно скорее…

Государь встал и направился к тому выходу, через который ранее вышли Снигильда с Гретой, а первый министр, мгновенно соскользнув со стула, все сыпал ему в спину благодарными словами:

– О, спасибо вам, мой король, мудрейший, храбреший, чистосердечнейший и благороднейший…

Но лишь захлопнулась дверь, с Карбуксом произошла довольно странная метаморфоза. Он резко выпрямился, расправил могучие плечи, лицо его поражало своей холодностью – от мягкого, сладенького выражения не осталось и следа, губы, которыми он миг назад льстиво хихикал и умиленно лепетал слова благодарности, крепко сжались в ровную линию, а бегающие ранее туда-сюда глазки горели яростным гневом.

– И так вот – каждый день, – прорычал сквозь зубы министр. – Унижайся, вылизывай ему пятки… Мудрейший!.. Тьфу! Тупица! Дальше носа своего ничего не видит. Тоже мне, семейное счастье – помчался к своей женушке-недотроге и к дочке малохольной… Одной хочется якобы мудрые изречения высказывать, все равно кому, лишь бы слушали – то фрейлинам твердолобым, то камердинерам услужливым, другая мечтает на опушке леса поселиться, чтоб там со зверюшками играться… Но ничего! Близится час – и мощный кулак возмездия обрушится на их пустые головы! С неба пойдет кровавый дождь, бурные багровые реки выйдут из берегов и будут смывать с улиц искромсанные трупы пируляндцев! Они думают, что сбежавший от Тиберольда сын мрачного черного колдуна Кондегорда – детская сказка! Ха-ха-ха! Болваны! А я вот – стою здесь, в одном дворце с троном Агридов, отнявших у меня королевство и все остальное наследство, принадлежащее мне по праву! Вот он я – живой, во плоти, с кипящей в груди ненавистью к этому невзрачному тихому быту и отвратительному житейскому счастью! Пусть, пусть это длится еще какое-то время – но недалек тот миг, когда род Кондегордов восстанет, как Феникс из пепла, и я, будучи его представителем, обрушу свой гнев карающей десницей на их бестолковые головы! Ох, как же я их ненавижу!..

Ты удивлен, читатель? Хо-хо, то ли еще будет! Что же касается сего внезапного превращения – так не то ли же самое мы столь часто видим в нашей жизни? Человек, которому мы, безгранично доверяя, вручаем и свои судьбы, и судьбы близких людей, вдруг оказывается нашим злейшим врагом, отъявленным негодяем? Коль же тобою овладели сомнения по поводу упомянутых Тиберольдов и Агридов – оставь их. Да, черный колдун. Да, некто Кондегорд. Ну, и что? Кто они такие? Узнаешь позже.

Так давай двигаться дальше. Кстати, пока я пускался в объяснения, первый министр, не в силах сдерживать ярость, запел свою песню:

День за днем мечтою злобной королю готовлю месть,

И от мыслей этих тяжких не могу ни спать, ни есть.

Сто кинжалов тебе в бок!

О, лишь дай мне только срок –

Смерть увидишь, Тинкатур,

Вредный, глупый самодур!

Я коплю во мраке силы и союзников ищу,

Зреет заговор жестокий, скоро трон я получу.

Дьявол, дьявол, помоги!

Одному мне не с руки

Взять престол у короля,

Даже шпагу оголяя!

Заколоть могу кинжалом или тайно отравить

Тинкатура, но ведь мало короля лишь победить.

Есть еще ведь и народ –

Как мне сладить с ним, о, черт!

Как его мне обмануть,

Как людишек всех надуть?

Есть предатели-министры средь компании моей.

Подлецы хоть, но и трусы – вот, попробуй, одолей

С ними полчища врагов –

В гневе Тикатур суров:

Не удастся вдруг мятеж –

Даст приказ: «Карбукса – режь!»

– Эх! – вскрикнул первый министр и стукнул кулаком по столу, впрочем, не настолько сильно, чтобы это мог услышать кто-либо еще. – Не могу я больше дышать этим спертым воздухом! Скорее на коня да в лес – к тетушке Бейубо! Только у нее я обретаю спокойствие, лишь ее поддержка вселяет в меня уверенность в будущей победе!

Он круто развернулся и вышел. Последуем ли мы за ним? Зачем – мы и так встретимся в следующей главе.

IV

Кстати, кто такая тетушка Бейубо? Охотно отвечу. Представь себе дремучий лес, старый, непроходимый, в котором нет ни дорог, ни даже тропинок, кругом повалены вековые деревья, оставшиеся же плотно сплетают свои кроны, так, что на землю, покрытую мертвой листвой, трухлявыми сучьями и влажным мхом, не проникает ни один солнечный луч. Представил? И вот в глубине этого леса, в мрачной сырой землянке находится мерзкая, отвратительная, горбатая старуха. Лицо ее испещрено морщинами, а руки покрыты бородавками. Один глаз у нее стеклянный, другой же смотрит пристально, не мигая, как у змеи. Крючкообразными пальцами она держит огромную деревянную ложку, и ею осторожно мешает неизвестного пока предназначения варево в большом грязном котле, стоящем на старой печи, занимающей половину подземного логова. Это и есть тетушка Бейубо, самая настоящая колдунья. Она изредка подбрасывает в котел какие-то приправы и поет скрипучим голосом, с шипеньем раскрывая рот и показывая оставшиеся в нем три гнилых зуба:

Утром, днем и вечером

Зелье я варю.

И над чаном речи я

Громко говорю.

Заклинанья страшные,

Жуткие слова,

Мерзкие, ужасные –

Чуба, траба-ва!

Чукало-мяукало,

Кря-кря-кряко ухало,

бухало,

тюкало,

гукало

и хлюпало!

Зелье ведьмино, варись,

Род Агридов, берегись!

Ты кипи, напиточек,

Сладкий, дорогой,

Из мышей, улиточек,

Гадости лесной!

Из хвоста крысиного,

Жаб и пауков,

Языка змеиного,

Гусениц, жуков!

Чукало-мяукало,

Кря-кря-кряко ухало,

бухало,

тюкало,

гукало

и хлюпало!

Зелье ведьмино, варись,

Род Агридов, берегись!

Сутками работаю,

С ног валюсь к утру.

Жижи из болота я

В ковшик наберу.

Добавляю в варево

Порцию ее,

Часть коры трухлявого

Пня к тому ж еще,

Мха, травы, дохлятины,

Пробуем его –

Дьявол, вот вкуснятина! –

Это колдовство!

Тут дверь в землянку со скрипом открылась, и старуха услышала кашель – едкий дым ее очага попал Карбуксу в легкие. Помахивая перед собой рукою, пытаясь разогнать сизый смог и мало в этом преуспевая, он спустился по шатким ступенькам вниз.

– Здравствуй, тетушка! – наконец откашлявшись, закричал он, так как хозяйка была глуховата на одно ухо.

– Ах-ах, – запричитала ведьма, – здравствуй, дорогой племянничек!