Провизор в мире магии. Зелья без рецепта

Руслан Куликов

Провизор в мире магии. Зелья без рецепта

Глава 1. Ночная смена

— Девушка, ну войдите в положение. Мне для сердца.

Толик стоял у окошка ночной кассы и держался за грудь не с той стороны. Валентина Сергеевна посмотрела на него поверх очков, потом на часы над дверью. Без двадцати два. Толик приходил по средам и пятницам, а сегодня был четверг, и это её почти встревожило.

— Сердце у вас, Анатолий, слева, — сказала она. — А настойка боярышника кончилась.

— Как кончилась? В аптеке?

— Вот так. Всю партию забрали на опыты.

— Какие опыты?

— Секретные. Валидол дать?

Толик подумал, пошевелил губами и переложил ладонь на нужную сторону, будто это могло что-то исправить. Валя ждала. Двенадцать лет ночных смен научили её главному: человек у окошка должен сам дойти до мысли, что ему пора домой.

— А спиртовой лосьон для рук? — с надеждой спросил он.

— Есть крем. Детский. С ромашкой.

— Злая ты, Сергеевна.

— По показаниям, — согласилась Валя и закрыла окошко.

Толик постоял ещё, глядя на неё сквозь стекло с видом обманутого вкладчика, и побрёл в темноту, к остановке, где фонарь горел через раз. Валя проводила его взглядом и вернулась к накладным.

Аптека на Ленина в Кимрах работала круглосуточно с тех пор, как в городе закрылась последняя дежурная поликлиника. Днём сюда шли за лекарствами, ночью за всем остальным: за советом, за сочувствием, за возможностью постоять в тепле и поговорить с живым человеком. Заведующая, Тамара Петровна, этого не одобряла и обклеила зал жёлтыми бумажками. «ВЫКЛЮЧИ ЧАЙНИК». «НЕ КОРМИ КОТА С КРЫЛЬЦА». «В ДОЛГ НЕ ДАЁМ, ВАЛЯ, ЭТО ТЕБЯ КАСАЕТСЯ». Последняя висела прямо над кассой. Валя её не снимала: заслужила.

Она пересчитала коробки с бинтами, сверила номера серий, поставила галочку. Галочки она ставила одинаковые, с ровным хвостиком вправо, и коллеги из дневной смены дразнили её «прибором». Валя не обижалась. Прибор не ошибается. Однажды она ошиблась, и с тех пор не позволяла себе ничего, что нельзя проверить дважды.

Дверь звякнула колокольчиком.

Колокольчик Валя повесила сама, вопреки Тамаре Петровне, потому что ночью человек входит тихо, а увидеть его надо сразу. Сейчас он не звякнул даже, а тренькнул, коротко и как-то вопросительно, будто его тронули пальцем.

У окошка стояла старуха.

Маленькая, в тёмной шали, накинутой поверх чего-то длинного и серого, совсем не по кимрскому ноябрю. Лицо у неё было смуглое, в мелких морщинах, как печёное яблоко, а глаза светлые, почти прозрачные. Пахло от неё сеном и почему-то яблоками.

— Доброй ночи, — сказала Валя. — Слушаю вас.

— Доброй, доброй. — Старуха положила на прилавок свёрток. — Мне бы вот это отвесить.

Свёрток оказался куском тонкой кожи, исписанной коричневыми чернилами. Буквы прыгали. Валя сначала решила, что это церковнославянский, потом — что это вообще не алфавит, а узор. Потом моргнула и прочитала вполне отчётливо: «Корень ясноглаза — три доли. Лист сонной мяты — доля с четвертью. Мера — та, что знает рука».

Она сняла очки, протёрла их о халат и надела снова. Текст никуда не делся.

— Это что? — спросила она.

— Рецепт, — удивилась старуха. — Ты же рецепт любишь.

— Рецепт, бабушка, выписывает врач. С печатью, подписью и датой. А это… — Валя повертела кожу. — Это фольклор. Ясноглаза у нас нет. Сонной мяты тоже. Есть мята перечная, фильтр-пакеты, двадцать штук.

— Мне не надо двадцать штук. Мне надо, чтобы ты отвесила.

— Я провизор, а не травница.

— Так я и пришла к провизору, — терпеливо сказала старуха. — Травниц у меня своих хватало.

Валя вздохнула. Ночь, конечно, приводит разных людей. Были у неё и девушки, просившие приворотное, и мужчина, который требовал продать ему «таблетку от жены». Был студент, который полчаса объяснял, что гомеопатия — это квантовая физика. Старуха среди них была ещё не самой странной. Но тон у неё был не просительный. Таким тоном пришедший на склад начальник говорит: «Покажите мне вашу документацию».

— Без рецепта врача я вам ничего отвешивать не буду, — сказала Валя. — Даже если бы было что. Хотите, чаю налью? Вы откуда такая, без пальто?

— Издалека. — Старуха не обратила на чай никакого внимания. Она смотрела на Валю внимательно, словно на прилавке перед ней лежал товар, который надо выбрать без брака. — А ты строгая. Это хорошо. Двенадцать лет назад ты тоже была строгая?

Валя положила ручку.

— В смысле?

— В прямом. Двенадцать лет назад, в апреле. Сухой кашель, женщина шестидесяти лет, врач написал дозу с лишним нулём. Ты отпустила. Торопилась, очередь была до дверей.

Слова прозвучали спокойно, как сводка погоды. Валя почувствовала, что пальцы у неё стали холодными, хотя батарея за спиной грела так, что на ней сох шарф.

Нина Аркадьевна. Сорок минут в реанимации. Валя потом три недели ходила к ней в больницу с апельсинами, и Нина Аркадьевна каждый раз говорила: «Деточка, ну что ты, это же врач напутал». А Валя каждый раз думала: врач напутал, а ты должна была увидеть. Для того ты здесь и стоишь, чтобы видеть.

— Кто вы такая? — спросила она тихо.

— Та, кому нужна рука, которая видит. — Старуха забрала кожу со стойки и спрятала под шаль. — Ну, раз не отвесишь, то хоть подержи.

Из рукава у неё скользнула склянка. Маленькая, пузатая, с пробкой из воска, внутри что-то плескалось, зелёное с золотом, как вода в пруду, когда на неё падает солнце. Старуха подтолкнула её в окошко.

Склянка покатилась по прилавку прямо к краю. Валя поймала её на лету, потому что ловить падающее она умела лучше всего на свете: флаконы, ампулы, градусники, чужие очки. Стекло оказалось тёплым. И тонким. Слишком тонким.

Оно хрустнуло у неё в ладони, как яичная скорлупа.

Запахло мокрой бумагой, мятой и чем-то ещё, похожим на нагретую медь. Свет ударил снизу, от рук, белый и плотный. Валя успела подумать две вещи: что порезалась и что Тамара Петровна вычтет за склянку, которой нет в накладных. Потом свет поднялся до глаз, и мысли кончились.

* * *

Первым вернулся нос.

Пахло пылью — не аптечной, стерильно-сухой, а старой и мягкой, которая лежит годами и успевает обзавестись собственным характером. Ещё пахло сушёными травами, сразу всеми: полынью, ромашкой, чем-то смолистым и чем-то горьким, чему Валя не знала названия. Потом вернулась спина и сообщила, что лежит на досках. Доски были неровные, одна упиралась прямо в лопатку.

Валя открыла глаза.

Над ней висели пучки. Десятки, сотни пучков, привязанных к балкам бечёвкой, серые от пыли, некоторые совсем истлевшие. Между ними качалась паутина, большая и пустая, хозяин давно съехал. Свет шёл сбоку, косой и жёлтый, из окна с мутными стёклами в мелком переплёте.

Она села. Голова не кружилась, что было подозрительно. Она осмотрела ладонь: ни пореза, ни крови, ни осколков. Кожа чистая, только пахнет мятой.

— Так, — сказала Валя вслух. — Давайте по порядку.

Голос прозвучал нормально. Уже хорошо.

На ней был её рабочий халат, белый, с вышитым на кармане «В. С. Зорина, провизор». Под халатом — свитер, джинсы, удобные туфли на плоской подошве. Рядом на полу лежала её сумка, коричневая, потёртая, та самая, над которой смеялись все коллеги, потому что в ней Валя носила аптечку «на все случаи жизни». Валя подтянула сумку к себе, расстегнула и проверила. Аптечка на месте. Кошелёк на месте. Телефон.

Телефон показывал «нет сети» и время — 01:52. Валя смотрела на цифры, пока они не сменились на 01:53. Солнце в окне явно считало иначе.

Она встала, держась за прилавок.

Прилавок был тяжёлый, дубовый, исцарапанный за много лет. За ним поднимался до потолка шкаф с ящичками, маленькими, на латунных ручках, и на каждом ящичке была табличка. Валя подошла ближе. Буквы на табличках были те же, что на коже у старухи, прыгающие, похожие на узор. И она снова их прочла, не сразу, а будто глаза сначала споткнулись, а потом пошли ровно. «Корень лютика сухой». «Кора ивы». «Пыльца звездоцвета — НЕ НЮХАТЬ».

— Не нюхать, — повторила Валя. — Разумно.

На прилавке стояли весы. Настоящие аптекарские, медные, с двумя чашками на цепочках и коробкой гирек. Гирьки лежали в бархатных гнёздах, каждая на своём месте. Одного гнезда не хватало. Валя машинально провела пальцем по пустой ямке и тут же отдёрнула руку: у неё появилось странное ощущение, будто она знает, сколько та гирька весила. Без цифр, просто знает, как знаешь, сколько весит собственная ложка.

Она отошла от весов на шаг.

— Это сон, — сказала Валя. — Или инсульт. Если инсульт, то надо проверить: улыбнуться, поднять руки, сказать фразу.

Она улыбнулась пыльным пучкам. Подняла обе руки. Сказала:

— Тамара Петровна, я не брала печенье из коробки для проверяющих.

Всё получилось. Обе руки поднялись, улыбка вышла симметричная, а фраза, к сожалению, лживая. Значит, не инсульт.

В лавке была ещё одна дверь, за прилавком, низкая. Валя заглянула: лестница вниз, в темноту, оттуда тянуло холодом и землёй. Погреб. Спускаться она не стала. Рядом другая лестница, наверх, узкая и скрипучая; там, судя по всему, жилая комната. Валя решила, что её очередь тоже потом. Сначала надо выяснить, где «здесь» и как отсюда попадают в Кимры.

Входная дверь была заперта изнутри на засов. Валя отодвинула его, на это ушло две попытки и один сломанный ноготь, и толкнула дверь плечом.

Улица ударила в неё звуком.

Кто-то кричал «Рыба! Рыба речная, утрешняя!», кто-то ругался, скрипели колёса, блеяла коза, совсем рядом, как будто прямо в ухо. Валя повернула голову: коза и правда стояла у крыльца, белая, рогатая, и задумчиво жевала угол чьей-то корзины. Хозяйка корзины, круглая женщина в полосатом переднике, лупила козу по спине пучком лука и не добивалась ничего.

Улица была узкая, мощённая камнем, неровным, будто его клали на глаз. Дома стояли вплотную друг к другу, двух- и трёхэтажные, деревянные сверху и каменные снизу. Верхние этажи нависали над нижними, и от этого улица казалась коридором. В конце коридора блестела вода, широкая, медленная, и над ней поднимался мост с домиками прямо на пролётах. Ещё дальше, над крышами, торчала башня с часами. Стрелки показывали без десяти девять.

Пахло рыбой, хлебом, навозом и рекой.

— Не Кимры, — сказала Валя.

Женщина с луком оглянулась на неё. Окинула взглядом белый халат, очки на цепочке, туфли. Задержалась на рыжих волосах.

— Ты чья будешь? — спросила она.

— Я… — Валя хотела сказать «из аптеки», но не успела.

— Хозяйка! — заорал откуда-то сверху мальчишка. Он сидел на крыше соседнего дома верхом на коньке и болтал ногами. — Тётка Марфа, глянь! У Миртиной лавки хозяйка нашлась! Открыла-ась!

Женщина с луком перестала бить козу. Коза перестала жевать. Двое мужчин, тащивших бочку, остановились и опустили её на камни. Из окна напротив высунулась голова в чепце, за ней ещё одна, без чепца, но с бородой.

Валя ощутила, что на неё смотрит вся улица, и сделала то, что делала всегда, когда на неё смотрели слишком многие: поправила очки и выпрямилась.

— Никакая я не хозяйка, — сказала она. — Я тут случайно. Подскажите, пожалуйста, это какой город?

— Вельмира, — сказала Марфа таким тоном, будто Валя спросила, какого цвета небо. — А как же не хозяйка? Вон и написано.

Она показала луком наверх, над Валиной головой.

Валя отступила на мостовую, на два шага, на три, чуть не споткнулась о козу. Задрала голову.

Над дверью висела вывеска. Старая доска, тёмная, потрескавшаяся от дождей, а по ней свежей, ещё блестящей зелёной краской, теми самыми прыгающими буквами было выведено:

«ЗЕЛЬЯ В. ЗОРИНОЙ»

С последней буквы на крыльцо всё ещё стекала капля.

Глава 2. Лавка с долгами

— Поливать кто будет, а? Я тебя спрашиваю, рыжая! Поливать!

Валя захлопнула за собой дверь и задвинула засов, прежде чем поняла, что кричат не с улицы.

Кричали с подоконника.

Там стоял горшок. Глиняный, треснувший пополам и стянутый поверху проволокой. Из горшка торчали листья, широкие и мятые, закрученные на кончиках, как бигуди у соседки по лестничной клетке. Под листьями из земли высовывалось что-то бурое и морщинистое, похожее на корень хрена, только с глазами. Глаза были маленькие, чёрные и очень злые.

— Двадцать зим! — сообщил корень. — Двадцать зим ни капли! Мох вон на мне вырос, гляди! Мох!

— Вижу, — сказала Валя.

— Видит она. Видеть всякий горазд. Ведро в углу, колодец во дворе, дальше сама сообразишь или тебе бумажку написать?

Валя прислонилась спиной к двери. Дверь была надёжная, дубовая, а за ней шумела Вельмира, город, которого не существовало ни в одном атласе, что Валя видела в жизни. Перед ней на подоконнике ругался корень. Прибор внутри неё, тот, что ставил ровные галочки, щёлкнул и выдал единственное разумное решение: если пациент просит воды, дай ему воды, а потом разбирайся с диагнозом.

Ведро действительно стояло в углу. Колодец действительно нашёлся во дворе, за задней дверью, маленький, с воротом и замшелой крышкой. Вода в нём была ледяная и пахла камнем. Валя вылила полведра в горшок, медленно, по кругу, как поливала бы фикус в аптеке, если бы Тамара Петровна разрешала держать фикусы.

Корень зажмурился и задышал, громко, с присвистом.

— Ещё, — сказал он.

— Перелить можно. Корни сгниют.

— Ишь ты. Понимающая. — Один чёрный глаз приоткрылся. — Ладно. Груня я.

— Валентина.

— Знаю я, кто ты. На вывеске написано.

— Кто написал вывеску?

— А я почём знаю? Я сплю по ночам, в отличие от некоторых.

— Вы же сказали, что двадцать зим тут сухо. И что, никто не входил?

— Никто, — подтвердила Груня. — Двадцать зим только мыши. А нынче под утро ка-ак шарахнет светом! Я чуть из горшка не выпала. Гляжу: ты на полу лежишь, вся белая, в этом своём балахоне. Думала, покойница. Думала, вот, принесли мне покойницу на соседство, совсем совести нет у людей.

— Я не покойница.

— Вижу уже. — Груня зашевелила листьями, расправляя бигуди. — А ты кто вообще? Травница?

— Провизор.

— Чего?

Валя открыла рот, чтобы объяснить, и закрыла. Как объяснить мандрагоре, что такое фармацевтический факультет, госэкзамен и сорок три листа должностной инструкции?

— Аптекарь, — сказала она. — Лекарства продаю. Отпускаю, точнее.

— Зелья, что ли?

— Таблетки.

— Не знаю такого. — Груня подумала. — Таблетки. Тьфу. Звучит как болезнь.

* * *

На то, чтобы обойти лавку, у Вали ушло полчаса. Она делала это так, как сделала бы в новой аптеке, куда её перевели бы без предупреждения: от входа по часовой стрелке, ничего не трогая без надобности, всё запоминая.

Торговый зал: прилавок, весы, шкаф с ящичками, полки с банками. Банок оказалось сто двадцать восемь, Валя посчитала. В тридцати что-то было, в остальных — пыль и засохшие разводы. Одна банка, тёмно-синяя, с притёртой пробкой, оказалась тёплой на ощупь. Валя поставила её обратно на полку очень аккуратно и решила пока к ней не прикасаться.

Наверху — комната с узкой кроватью, сундуком и умывальником. На кровати лежало лоскутное одеяло, на удивление чистое, будто его постелили недавно. В сундуке нашлись две рубахи, юбка тёмно-зелёного сукна, шерстяной платок и пара деревянных башмаков. Размер подходил. Это Валю не обрадовало: слишком уж всё подходило.

Погреб она отложила снова.

А под весами, в узком ящике, о котором она бы не догадалась, если бы не задела коленом выступ, лежала бумага.

Плотная, желтоватая, сложенная вдвое, придавленная той самой недостающей гирькой. Гирька встала в пустое бархатное гнездо с тихим щелчком, и Валя почувствовала, как у неё внутри что-то тоже встало на место, ровно, как деталь в механизм. Ощущение было приятное и пугающее одновременно. Она развернула бумагу.

«Сим удостоверяется, что лавка зельевая на Солодовой улице, с товаром, утварью, погребом и долгами переходит во владение В. Зориной. Долг лавки перед менялой Ойгеном Скриппом составляет триста серебряных чешуек и подлежит уплате до Хлебной луны. При неуплате лавка отходит меняле Скриппу со всем содержимым, включая хозяйку, в счёт отработки».

Ниже стояла подпись.

Валя смотрела на неё долго.

Подпись была её. Не похожая, не подделанная, а её собственная, с длинной петлёй у «З» и с хвостиком, загнутым вправо, точно таким, какой она ставила на галочках. Чернила были свежие, тёмно-коричневые. Дата — вчерашняя, если здешний календарь хоть как-то совпадал с кимрским.

— Груня, — позвала она. — Что такое Хлебная луна?

— Полнолуние, когда первый хлеб пекут с нового зерна. А что?

— Когда она будет?

— Так через месяц, ну, без пары дней. Ты мне скажи, чего ты такая бледная? Опять в обморок собралась? Только не на меня падай, у меня горшок треснутый.

— «Включая хозяйку», — прочла Валя вслух. — «В счёт отработки».

— А, Скрипп. — Груня понимающе пошевелила листьями. — Тот возьмёт. Тот и мёртвого возьмёт, если тот задолжал. Он у Гильдии в кармане, а Гильдия у него в кармане, и где там чей карман, никто уже не разберёт.

— Триста чешуек — это много?

— Корова — пятнадцать. Дом на Солодовой — двести. Вот и считай, умница.

Валя посчитала. Двадцать коров. Полтора дома. У неё в кошельке было две тысячи четыреста рублей одной бумажкой и мелочью, бонусная карта сети «Здоровье плюс» и фотография кота, которого она подкармливала с крыльца вопреки Тамаре Петровне. Ни одна из этих вещей, скорее всего, здесь не считалась валютой.

Она положила бумагу на прилавок, расправила ладонью и прижала гирькой обратно. Потом сняла очки и потёрла переносицу.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Значит, нужна выручка.

— Чего нужна?

— Деньги, Груня. Нужно, чтобы кто-то пришёл и купил.

— Кто ж к тебе придёт? Ты ж ничего не умеешь.

Ответить Валя не успела. В дверь заколотили.

* * *

Колотили кулаком, громко и неровно, и вместе со стуком раздавался рёв, низкий, сквозь зубы, как у человека, который очень хочет закричать, но стесняется.

Валя отодвинула засов. На крыльце стоял мужчина размером с дверной проём, рыжебородый, в кожаном фартуке, прожжённом в нескольких местах. Правую руку он держал на весу, перед собой, и рука была замотана тряпкой. Тряпка блестела и пахла подсолнечным маслом.

— Ты хозяйка? — спросил мужчина. — Марфа сказала, хозяйка объявилась. Ведьмина, говорит, ученица, в белом.

— Я не ведьмина ученица. Что с рукой?

— Заготовку взял. Не той рукавицей. — Он скривился. — Знахарка сказала маслом. Я маслом. А оно хуже. Гильдейские до обеда не принимают, а у меня заказ на двенадцать подков к вечеру.

— Заходите. Сядьте вот сюда, на табурет. Как вас зовут?

— Борута. Кузнец я, с Подгорной.

— Борута, сейчас будет неприятно. Терпите.

Она размотала тряпку. Под ней была ладонь, красная, блестящая от масла, с двумя пузырями размером с ноготь у основания пальцев. Ожог второй степени, площадь небольшая, края чистые. Валя выдохнула. Хуже могло быть намного.

— Ведро, — сказала она через плечо.

— Мне? — возмутилась Груня с подоконника.

— Себе. Не обращайте внимания, Борута, это у меня мандрагора. Опустите руку сюда. Холодная вода, держать двадцать минут.

— Двадцать?!

— Двадцать. Масло — это вы зря. Масло держит жар внутри, как крышка на кастрюле. Вода его вытаскивает. Сидите.

Борута сидел и смотрел то на Валю, то на ведро, то на горшок с Груней, которая разглядывала его с откровенным интересом и даже вытянула корень из земли, чтобы лучше видеть.

— Здоровый, — сообщила Груня. — Кузнец, а руки не бережёт.

— Помолчи, трава, — сказал Борута, но без злости.

— Я не трава! Я Груня!

Пока шли двадцать минут, Валя расстегнула сумку и разложила на прилавке аптечку. Раствор хлоргексидина, сто миллилитров, половина флакона. Бинт стерильный, два. Салфетки марлевые, упаковка. Мазь с декспантенолом, туба, начатая. Пластырь. Ибупрофен, десять таблеток. Активированный уголь. Валидол, который она так и не продала Толику. Ножницы, пинцет, термометр. Она раскладывала их ровным рядом, слева направо, по мере применения, и чувствовала, как у неё перестают дрожать пальцы. Они дрожали всё утро, оказывается. Она заметила это только сейчас, когда перестали.

Борута смотрел на прозрачный флакон так, будто она достала из сумки живую рыбу.

— Это что? Зелье?

— Антисептик. Чтобы не было заразы.

— А печать где?

— Какая печать?

— Гильдейская. На зелье печать должна быть. Сургучная, с совой. Без печати — нельзя. Без печати — оно ж может что угодно.

— Это, — сказала Валя, — может только одно. Убивает микробов. Больше ничего, поверьте мне, я его девятнадцать лет продаю.

— Микробов, — повторил Борута с уважением, не понимая слова.

Через двадцать минут Валя вынула его руку из ведра, промокнула салфеткой, не задевая пузырей, обработала края, положила мазь толстым слоем и забинтовала, не туго, оставив пальцы свободными. Бинт лёг ровно, виток к витку. Она закрепила кончик и подняла глаза.

— Пузыри не прокалывать. Руку не мочить три дня. Завтра придёте, поменяю повязку. Если покраснение пойдёт выше запястья или поднимется жар, приходите сразу, хоть ночью. Ковать сегодня одной левой.

— Двенадцать подков…

— Одной левой, — повторила Валя. — Или подмастерья позовите.

Борута пошевелил пальцами внутри повязки. Посмотрел на неё. Пошевелил ещё.

— Не жжёт, — сказал он с подозрением.

— Мазь. Будет жечь через пару часов, когда пройдёт. Вот вам таблетка. Одна. Если станет совсем плохо — выпьете, запьёте водой. Не вином. Водой.

— Да какое вино, у меня заказ…

Он полез левой рукой за пазуху, долго возился, сопел и наконец положил на прилавок монету. Небольшую, серебряную, неровную по краю. На одной стороне была выбита рыба, на другой — какая-то башня. Монета была тонкая, чуть выгнутая, и правда похожая на рыбью чешуйку.

— Хватит? — спросил Борута.

Валя посмотрела на монету и вдруг поняла, что не знает. Девятнадцать лет она точно знала цену всему, что лежит на полках, до копейки, до розничной надбавки. А теперь не знала.

— Хватит, — сказала она. — Спасибо.

— Тебе спасибо. — Борута встал, заняв половину лавки, и пошёл к двери. На пороге обернулся. — Ты это… хозяйка. Про печать подумай. Гильдия узнает, что ты без печати лечишь, — не обрадуется.

— Я подумаю.

— Подумай. Магистр Медоуст — он ласковый. — Борута нахмурился. — А это хуже, чем когда злой.

Дверь закрылась. Монета лежала на прилавке и блестела в косом свете.

— Одна, — сказала Груня. — Осталось двести девяносто девять.

— Спасибо, Груня. Я умею вычитать.

* * *

К вечеру Валя знала о Вельмире больше, чем хотела.

Знала, что часы на ратушной башне отстают на семь минут и это знают все, поэтому встречу назначают «к девяти по ратуше», а приходят в девять ноль семь и считают это вежливым. Знала, что по чешуйке за пучок продают редиску, а по две — пирог с капустой. Пирог она купила у Марфы на ту самую монету и получила сдачу: горсть медных кружочков, которые здесь назывались «плавниками». Знала, что напротив живёт сапожник, а через дом — вдова, которая гадает по луку. Знала, что если пройти улицу до конца и свернуть к мосту, то будет площадь, а на площади стоит Гильдия алхимиков, белый дом с колоннами и совой над входом, и туда ходить не надо, потому что «там дорого и смотрят». Это сказала Марфа. Марфа вообще говорила много и охотно, особенно когда Валя покупала у неё пирог.

Про Кимры не знал никто. Про аптеку на Ленина — тоже.

Валя съела пирог за прилавком, с бумаги, отламывая куски, и думала. Она думала так, как учили на кафедре фармакологии, по схеме: что известно, что неизвестно, что можно проверить.

Известно: она здесь. Здесь — город, который никто никогда не нанёс бы на карту Тверской области. В городе есть лавка, в лавке её имя, на столе её подпись, и подпись эту она не ставила.

Неизвестно: кто её сюда отправил и как отсюда уйти. Старуха — да, но кто она такая и где её искать?

Можно проверить. Валя отодвинула бумагу с пирогом, подтянула к себе долговую расписку и положила рядом свой рабочий блокнот, который тоже нашёлся в сумке. Открыла на чистой странице. Расписалась.

Петля у «З». Хвостик вправо.

Она положила блокнот рядом с распиской и посмотрела на обе подписи. Одинаковые. Не похожие, а одинаковые, с одинаковым нажимом в начале и одинаковой кляксой в конце, где перо задерживается на миг дольше. Будто одна рука ставила их подряд.

А потом Валя заметила ещё одно.

Свою подпись в блокноте она поставила шариковой ручкой, синей, аптечной, с логотипом сети «Здоровье плюс» на колпачке. Но буквы, которые легли на бумагу, были не русские. Вернее, она прочла их как русские: «В. Зорина». Но написаны они были прыгающим здешним узором, тем самым, что на вывеске и на табличках ящиков.