Гражданская война

Он не видел лица Брускова среди палачей. Но он слышал его слова: «Ломают через колено. И щепки летят». Вот они, щепки. Вот она, «кровавая работа». Не на поле боя. Здесь, в грязном переулке, в двухстах шагах от госпиталя, где пытались спасать.

Он не помнил, как добрался обратно до палаты. Он прошел мимо отца, который что-то говорил ему, не слыша слов. Подошел к умывальнику и включил воду. Он мыл руки. Долго, тщательно, с мылом, скреб щеткой под ногтями, хотя на них не было видимой грязи. Он смывал с себя не кровь Петьки, а тот взгляд. Взгляд седого человека в пиджаке, который видел смерть за секунду до того, как она пришла. И принял ее молча.

Вечером, за скудным ужином, он не мог есть. Сидел, уставившись в пустую миску.

– Что с тобой, Леша? – спросила Катя. Ее голос прозвучал неожиданно мягко.

Он поднял на нее глаза.

– Ты… работаешь в архиве. Ты видишь списки. Те, кого… – он не мог произнести слово «расстрел».

Катя помолчала. Кивнула почти неощутимо.

– Вижу. Почти каждый день.

– И что ты чувствуешь?

Она отложила ложку, сложила руки на коленях.

– Сначала – ужас. Потом – оцепенение. Потом… стараешься не чувствовать ничего. Иначе сойдешь с ума. Я смотрю на фамилии и думаю: у этого, наверное, остались дети. У этого – больная жена. Но это всего лишь фамилии. Буквы на бумаге. Так легче.

– Это неправильно! – вырвалось у Алексея с силой. – Это не должно быть «легче»! Это же люди!

– А что ты предлагаешь? – в ее голосе вновь зазвенела сталь. – Рыдать над каждым списком? Идти к Брускову и кричать о гуманности? Знаешь, что он ответит? Он скажет, что эти «люди» готовы были бы растерзать нас с тобой, если бы дали им власть. И, возможно, будет прав. Я не знаю, Леша. Я больше ничего не знаю. Я просто пытаюсь выжить и помочь выжить папе. И тебе.

Он замолчал. Она была права. Бессильная ярость клокотала в нем, не находя выхода. Он ненавидел палачей за забором. Ненавидел болезнь, калечившую Петьку. Ненавидел себя за свое смятение и слабость. Его идеалы лежали в руинах, раздавленные ампутированной ногой и выстрелом в затылок.

Перед сном он подошел к окну. На улице было темно и пусто. Там, в темноте, лежала траншея. И, может быть, Брусков сейчас составлял новые списки. А Петька, если выживет, будет учиться танцевать на одной ноге. В «светлом будущем».

Алексей сжал кулаки. Он пришел сюда, чтобы строить. Но все, что он видел, – это как ломают. И самое страшное было то, что он начал понимать логику этой ломки. И это понимание было страшнее любого выстрела.

IV

Архив ревкома помещался в бывшем кабинете предводителя дворянства. Высокие резные дубовые шкафы, пахнущие нафталином и пылью, теперь были набиты не томами законов и дворянскими родословными, а стопками серой, дешевой бумаги. Вместо портрета государя на стене висел плакат с суровым рабочим, ломающим цепи. Тополь за окном, оголенный и скрюченный от осенних ветров, казался единственным живым существом в этой комнате, где время застыло в ожидании приговора.

Катя привыкла к тишине. Её работа состояла в том, чтобы разбирать, систематизировать и переписывать начисто доклады, сводки, протоколы допросов и – списки. Списки на получение пайка, списки на трудовую повинность, списки на выселение из занимаемых помещений. И другие списки. Они приходили из кабинета Брускова или от его подчиненных, написанные небрежным, торопливым почерком, иногда с кляксами, иногда с резкими пометками на полях: «Проверить!», «Буржуй», «Сомнителен».

Она научилась читать эти списки, не вдумываясь в смысл фамилий. Иван Петров, мещанин. Мария Семенова, жена бывшего чиновника. Просто строки. Буквы. Иначе – сойти с ума. Пальцы, державшие перо, иногда дрожали, особенно когда она переписывала уже знакомую фамилию – фамилию учителя ее детей, соседа, аптекаря, у которого всегда можно было купить мятные леденцы. Но она заставляла дрожь утихнуть. Она думала о пайке – 300 граммов хлеба и банка консервов раз в неделю за эту работу. Думала о лекарствах для отца, которые можно было выменять на консервы. Думала о том, чтобы Леша не видел этого её оцепенения – ему и так достаточно.

Брусков заходил редко. Он появлялся неожиданно, как сквозняк, в распахнутой кожанке, и тишина архива мгновенно наполнялась его энергией – резкой, беспокойной, источающей запах махорки и металла. Он подходил к её столу, брал со стопки верхний лист, пробегал глазами.

– Аккуратно, – говорил он однажды, указывая на её почерк. – Эти бумаги имеют историческое значение. Для потомков. Чтоб знали, как мы боролись.

– Боролись с кем, товарищ комиссар? – спросила она как-то, не поднимая глаз от бумаги.

Он помолчал, глядя на неё поверх стола.

– Со всем старым миром, Екатерина Ивановна. С его ложью, неравенством, гнилью. В том числе – и в себе. Это самая тяжелая борьба.

Он говорил это без пафоса, устало. И в его словах ей слышалась та же трещина, что и в голосе Леши, но залитая не растерянностью, а холодным, как сталь, упрямством. Иногда, уходя, он оставлял на краю её стола пачку папирос «Звездочка» или кусок сахара. Молча. Без объяснений. Этот немой жест злил её больше, чем если бы он кричал. Это была не милость, а напоминание о его власти. И о той пропасти, что лежала между ними, но через которую все еще тянулись невидимые нити прошлого.

В тот день, когда Леша ассистировал отцу на ампутации, в архив вошел не Брусков, а его заместитель, рыжеватый, прыщавый юноша по фамилии Губин. Он швырнул на стол Кати тонкую папку.

– Срочно! Два экземпляра. Чисто. К пяти вечера на стол комиссару. Не задержать! – бросил он и скрылся, хлопнув дверью.

Катя вздохнула, открыла папку. Стандартный бланк, заголовок: «Список лиц, подлежащих изоляции ввиду социальной опасности и контрреволюционных настроений». Десять фамилий. Она привычным движением взяла перо, обмакнула в чернильницу и начала переписывать, переводя уродливый почерк Губина в свои ровные, каллиграфические строчки.

«1. Ковригин, П.Н., бывший пристав…»

«2. Синицына, А.В., монахиня…»

«3. Артемьев, Г.Л., владелец булочной…»

Её рука двигалась автоматически, пока взгляд не упал на седьмую строчку. И там застыл.

«7. Соколов, Сергей Петрович, бывший преподаватель гимназии, частный репетитор.»

Мир вокруг на секунду поплыл. Сергей Петрович. Учитель истории. Тот самый, у которого они с Лешей брали дополнительные уроки перед поступлением. Который приходил к ним на именины, пил чай с вишневым вареньем, шутил с отцом о политике, называя себя «убежденным кадетом до мозга костей». Который подарил ей на шестнадцатилетие томик Гумилева со словами: «Читай, Катюша. Поэзия – это дыхание свободы. Никогда его не теряй».

Дыхание свободы. Теперь его фамилия была в этом списке. «Подлежит изоляции». Она знала, что это значит. Не тюрьма, не лагерь. Тот самый задний двор. Траншея.

Перо выпало из её пальцев, оставив на чистом листе кляксу, похожую на черную звезду. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. В ушах зазвенело. Нельзя. Не может быть. Это ошибка. Старый, безобидный, чудаковатый Сергей Петрович – «социально опасен»? Он был опасен только для невежества, для лени ума.

Она должна была что-то сделать. Но что? Пойти к Брускову? Сказать: «Это мой учитель, он хороший, вычеркните его»? Он лишь улыбнется той холодной, беззубой улыбкой и спросит: «А вы, Екатерина Ивановна, на каком основании определяете степень опасности? По личным симпатиям?» И добавит что-нибудь о классовой слепоте.

Уничтожить список? Он есть в двух экземплярах, у Губина наверняка остался черновик. Да и пропажу быстро обнаружат. Тогда посадят её. А кто будет помогать отцу? Кто будет тормозить Лешу в его порывах?

Она сидела, смотря на злосчастную фамилию, пока пальцы не онемели от холода. Потом медленно, с нечеловеческим усилием, подняла перо. Она вытерла кляксу промокашкой, оставив серое пятно. И начала писать снова. Аккуратно, ровно. «7. Соколов, Сергей Петрович…» Каждая буква давалась как удар ножом. Она переписывала приговор.

Но когда она дописала список и поставила последнюю точку, в ней что-то щелкнуло. Нет. Не может она просто так отправить его на смерть. Она не Брусков. Не Губин. Она – Катя Карева. И у неё еще есть выбор. Пусть один. Пусть безумный.

Она быстро сверила оба экземпляра, убедилась, что они идентичны. Потом встала, подошла к окну. Было около трех. Светало хмуро, снег с дождем. Брусков, скорее всего, на совещании или на выезде. Губину сдать списки нужно к пяти.

У неё был час. Может, полтора.

Она надела пальто и платок, взяла с полки пустую папку, чтобы выглядеть, как будто несет бумаги по делам службы, и вышла из кабинета. В коридоре никого не было. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно по всему зданию. Она прошла мимо дежурного у выхода, кивнула ему. Он, сонный, кивнул в ответ, даже не спросив пропуск.