Мера жизни. Как стать счастливым

Переехали мы с годами в Россию, живем в щедром и добром Калужском крае, недалеко от святой Оптиной пустыни. Дочери у меня выросли красавицами и умницами. Обе стали медиками, и обеих на работе очень хвалят. Сынок мой женился, дочки замуж вышли, внуки родились. У внуков тоже уже свои семьи. Одна из внучек – матушка, муж у нее – священник, двое правнуков растут, у другой тоже двое. А всех нас вместе – уже очень много. Все меня любят, все хотят, чтобы у них жила. Не знают, куда посадить да чем угостить. Молюсь за них – в молитве утешение получаю. Жизнь я честно жила, совесть хранила. Вот и скажи теперь: счастливый я человек или нет?

Имена героев рассказа изменены по их просьбе.

Пропащий Пашка

Телефон зазвонил неожиданно, резко, и Татьяна, вырванная из самого крепкого, предрассветного сна, с трудом открыла глаза. В комнате было еще темно. Обычно ей нравилось неспешно переживать минуты пробуждения, чувствовать, как ночной хаос уступает место утренней гармонии, как ускользают, скрываются в тающем сумраке обрывки сновидений, мысли обретают ясность, а очертания предметов – четкость.

Но сегодняшний внезапный, тревожный звонок ночным мороком затуманил сознание, сбил сердечный ритм. Не вставая, она слабо похлопала рукой по тумбочке, кое-как дотянулась до сотового. Гневный крик свекрови оглушил:

– Спите, а у меня тут кошмар происходит! А вам и дела нет! Павлик ломает мне двери – спасайте!

Павлик, видимо, выхватил у нее трубку, потому что Таня услышала теперь полный отчаяния голос племянника:

– До меня никому нет дела! Я никому не нужен!

Связь оборвалась. Муж что-то недовольно проворчал об отдыхе в воскресный день, перевернулся на другой бок, а она какое-то время неподвижно сидела, пытаясь сообразить, что случилось и что теперь делать. Затем обреченно вздохнула – заснуть уже точно не получится.

Дом, милый дом проснулся вместе с Таней, встрепенулся, обрадовался хозяйке. Мягкие тапочки услужливо скользнули под ноги, двери распахнулись от легчайшего прикосновения, чайник усердно зашумел, а холодильник с удовольствием продемонстрировал свои запасы. Таня заварила чай, присела с чашкой в руках. Сердце постепенно успокоилось, забилось ровнее.

Павлика она помнила еще ребенком – и довольно одиноким. Его отец, Виктор, брат ее мужа, – сколько она его помнила – всегда пил, сильно пил. Свекровь была человеком очень правильным, и обожала напоминать об этом своем качестве всем окружающим. Своей правильностью она фактически выжила из дому невестку. Павлик, или Пашка, как они все его звали, рос без матери.

Пьющий отец практически не заботился о сыне, а бабушка любила рассказывать внуку о собственной безупречной жизни. До какой-то поры Пашка действительно выслушивал бесконечные истории об идеальном прошлом своей идеальной наставницы, а также прочие многословные нравоучения и назидания, но став старше, взбунтовался и даже не пускал бабушку в свою комнату.

Свекровь вздыхала:

– Неблагодарный – весь в мать! Яблочко от яблоньки…

Таня чувствовала вину, что не стала для племянника родным человеком, но когда он рос, она сама была молоденькой девушкой, только-только постигавшей азы семейной жизни. Родила двух дочерей, времени не хватало, с годами муж, как и его брат, тоже начал пить, и она одна тянула семейную лямку. А потом дочки выросли, и у нее появилось какое-то свободное время, но и Пашка тоже вырос и стал уже самостоятельным молодым человеком.

И теперь, когда они с мужем изредка приезжали к свекрови, племянник выходил только поздороваться, а потом снова запирался в своей комнате: сидел за компьютером, слушал музыку. Да и жили они в разных концах огромного города, что не способствовало частым встречам.

Став еще старше, Пашка тоже начал пить, причем, в отличие от старшего поколения, он еще и мешал водку с какими-то таблетками. Свекровь поставила жирный крест на будущем внука и звала его теперь одним словом:

– Пропащий… Совсем пропащий…

Вот так все и продолжалось – до сегодняшнего утра. Таня решительно поднялась со стула, разбудила страшно недовольного мужа. Он недавно вышел из запоя и пребывал в привычном для него трезвого раздражительном состоянии. Дом не пытался утешить хозяина, похоже, он любил его гораздо меньше хозяйки: тапки ловко прятались глубоко под кроватью, половицы ворчливо скрипели под его ногами, кран фыркал и плевался водой.

Когда приехали к свекрови, пропащий Пашка явно находился под воздействием каких-то таблеток. Довольно привлекательный раньше, сейчас он выглядел так, что краше в гроб кладут: синие круги под тусклыми, больными глазами, впалые щеки, нездоровая бледность. С последней встречи, когда Таня уже отметила его худобу, он похудел еще сильнее. Ей стало страшно.

Пашка, увидев родных, уже без всякого крика, совершенно спокойно выдал им, что болен и скоро умрет: он ВИЧ-инфицирован, а также у него туберкулез. После этих известий племянник развернулся и ушел в свою комнату.

Муж Татьяны почувствовал внезапную слабость и поехал к другу-алкоголику для срочного восстановления нервных клеток и обретения потерянного душевного равновесия, а она сама пошла в комнату Павлика. Удивительно, но ей совсем не было страшно. Почему-то она была уверена, что с ней ничего не случится и никакая болезнь к ней не пристанет.

Когда она вошла в комнату племянника, он сидел на диване, по-мальчишески поджав худые ноги, и вид у него был совершенно несчастным. Таня подумала: Павлик своей сегодняшней выходкой пытается достучаться хоть до кого-то, пытается сказать, что он жив, что он существует. Хочет, чтобы его услышали и узнали, как он одинок и несчастен. И Таня поняла все это, а Пашка почувствовал, что его понимают. И тогда он начал рассказывать о том, что случилось в его жизни.

В двадцать лет он влюбился в девушку старше его на четыре года. Потом оказалось, что она ВИЧ-инфицирована, и Пашка заразился. Самое страшное заключалось в том, что он ни с кем не мог этим поделиться: знал, что будет проклят родными, станет изгоем среди друзей и знакомых. Затем последовал новый удар: у Пашки не было иммунитета, и он где-то подцепил еще и туберкулез.

Ему нужно было периодически подолгу лежать в больницах, но он не мог открыть начальникам на работе своих диагнозов, и, конечно, ему не прощали таких долгих отлучек. Пришлось уволиться с одной, потом с другой работы. Дела шли все хуже и хуже, и никому, ни единому человеку в мире, не было дела до больного.

Жизнь парня катилась под откос очень быстро, а он хотел жить. Он ничего еще не успел, а в затылок уже дышала смерть. И это ледяное дыхание смерти за спиной было таким жутким, что ему просто необходимо было кому-то все рассказать, с кем-то поделиться своим страданием.

Но никому не было дела до Пашки – никому, кроме Господа. И вот в этот, самый страшный для него, момент Господь послал ему Татьяну. Она сама хорошо понимала, что это вовсе не ее история, что оказалась она в этой комнате, дабы послужить проводником милости Божией к одинокому и несчастному человеку. И Таня стала говорить племяннику о Боге. Она не выбирала слов: «Ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас» (Мф. 10, 20).

Она говорила – и он слушал. Слушал внимательно, напряженно, словно от ее слов зависела его жизнь. Впрочем, так оно и было. Почему она не сказала ему этих слов раньше? Почему Господь не дал ему узнать о Себе, пока Пашка не заразился страшными болезнями, каждая из которых способна свести человека в могилу? Этого мы не знаем. Может, раньше он не готов был услышать о Боге?

Татьяна долгие годы молилась, чтобы ее муж не пил, чтобы стал хорошим семьянином. Вымаливала его, говорила ему о Боге – но он так и не пришел в Церковь. Ему не нужно было чуда, ему не нужна была вера – ее муж хотел жить в таком мире, где можно пить, где можно следовать своим страстям.

Господь ждет каждого, но не совершает насилия над волей Своего создания.

Таня рассказала племяннику о Боге и предложила вместе сходить в церковь. Пашка согласился, и она уехала домой. На следующее утро позвонила свекровь. С большим удивлением рассказала, что внук, кажется, окончательно съехал с катушек: не спал всю ночь – стоял на коленях и молился Богу.

Павлик тонул, ему бросили веревку, и он схватился за эту веревку с отчаянием утопающего человека.

Через несколько дней они с Таней встретились, как и договорились, в центре Москвы и поехали в Марфо-Мариинскую обитель, к преподобномученице великой княгине Елисавете Феодоровне. Потом к Матронушке. Везде молились, встав на колени.

С этого дня жизнь Пашки резко изменилась: он стал молиться по утрам и вечерам и каждый выходной ходил в храм. Когда пришло время очередного похода к фтизиатру, тот отправил его на компьютерную томографию легких и после процедуры объявил:

– Иди разбирайся со своим диспансером – нет у тебя никакого туберкулеза!

Пашка был страшно поражен, узнав, что выздоровел. Расслабился. И вот когда он расслабился и пропустил несколько воскресных литургий подряд – почувствовал, как снова запершило в горле, и появились старые признаки болезни.

Он позвонил Тане:

– Я не знаю, что мне делать…

– Как это не знаешь, что делать?! Ты снова начинаешь ходить в храм!

Племянник опять начал неопустительно ходить в церковь. Сдал очередные анализы – чисто. Таня не знала, что и думать. Такого не могло быть, но это происходило. И это было настоящим чудом. Личным чудом пропащего Пашки.

У него была II группа инвалидности, и он три года нигде не работал. Теперь ему выдали на руки справку «клинический излеченный туберкулез», и Пашка начал искать работу.

Как-то он сказал Тане:

– Эх, был бы у меня автомобиль – я бы нашел себе работу…

А нужно сказать, что паренек с детства обожал автомобили. И Татьяна дала ему деньги на подержанную машину. Племянник купил старую «Шкоду» и просто влюбился в нее. Переварил пороги, поменял крылья, покрасил кузов – полностью реанимировал автомобиль.

И еще Таня уговорила своего начальника взять Пашку в их медицинскую компанию. Рисковала, конечно, но все-таки уговорила. Почему она это сделала? На этот вопрос Таня ответила так:

– Думаю, что я тут вообще ни при чем. Это сделал Господь для Пашки, просто Он сделал это через меня. Промысл Божий действует через людей и обстоятельства.

Работа в компании, где трудится Татьяна, очень сложная, и кладовщица, которая у них работала раньше, постоянно все путала, ссылаясь на огромный объем данных и адресов. Могла, скажем, отправить груз вместо Владикавказа во Владивосток. И Таня предложила своему начальнику взять Пашку хотя бы на полставки с испытательным сроком. И начальник согласился: взял парня отгружать коробки с медицинским оборудованием и развозить по Москве.

И Пашка очень быстро во все вник, во всем разобрался, навел полный порядок на складе. Он оказался внимательным, даже обнаружил некоторые ошибки в инструкциях и предложил их исправить. Таня надеялась на хорошую работу племянника, но такого даже она не ожидала. Раньше ей приходилось контролировать работу складов, а теперь она могла полностью расслабиться – это дело находилось в умелых и ответственных руках. Все эти качества были в ее племяннике и раньше – просто жизнь его очень ломала, он сильно болел, то одна болезнь, то другая.

Директор оценил трудолюбие и ответственность нового работника. Вообще Танин начальник, Алексей Васильевич, заслуживает отдельного упоминания. Это очень добрый человек, который просто не умеет никого осуждать. И еще – все время кого-то спасает. Без шуток. Он работал раньше анестезиологом, потом основал свою медицинскую фирму. И вот Господь все время его приводит в такие ситуации, когда кому-то требуется его помощь – и он помогает и спасает.

Как-то полетел на самолете, и у одного пассажира во время полета остановилось сердце. И вот Алексей Васильевич делал ему искусственное дыхание и массаж сердца в течение двадцати минут, чуть сам не помер. Человек остался жить. Интересно, что в это время стюардессы разносили обед. Они очень боялись, что среди пассажиров начнется паника, если узнают про остановку сердца, и продолжали раздавать обеды, причем перетаскивали тележку прямо сверху над умирающим и его спасателем.

В другой раз пошел директор с супругой в ресторан – за соседним столиком молодой человек подавился шашлыком. Все в панике. Алексей Васильевич быстро подходит к пострадавшему и решительно проводит классический прием Геймлиха: заходит за спину к любителю шашлыка, прижимает кулак чуть ниже его ребер, другой рукой обхватывает свой кулак и, действуя обеими руками, резким движением тянет бедолагу на себя, словно хочет поднять. После пятого раза кусок мяса вылетает из горла пострадавшего. Все вскрикивают от радости и облегчения, бедолага приходит в себя и с ужасом смотрит на шашлык, осознав, что находился в смертельной опасности. Алексей Васильевич спокойно идет ужинать с супругой дальше. Спасение происходит быстрее, чем вы читаете этот абзац.

Пару месяцев назад шеф говорит Тане:

– Давно я что-то никого не спасал…

Этим же вечером идет он по «Киевской» – стоит толпа народа, окружили очередного бедолагу. Алексей Васильевич думает: «Я так устал сегодня… Пройду мимо… Нет, нельзя мимо: это, видимо, мой клиент… Надо идти!»

Подходит, расталкивает зевак. Пьяный парень упал с эскалатора, лежит, под головой кровь. Алексей Васильевич поражается: народ стоит, смотрит, но никто ничего не предпринимает. Наш спасатель приводит упавшего в чувство, меряет пульс, вызывает скорую.

Вот такой директор у Тани. И когда она рассказала ему о Пашке, Алексей Васильевич вида не подал, что принял близко к сердцу эту историю, но спустя пару дней предложил новому завскладом шестьсот тысяч рублей в долг без процентов на шесть лет для покупки автомобиля. И Павлик купил себе «Фольксваген». Таня, увидев племянника на новой машине, поразилась: это был счастливый человек, который воспрял духом и начал новую жизнь. Словно Сам Господь его утешил, как утешает Он новоначальных в сладкую пору духовного младенчества.

Прошло уже несколько лет. Бывший пропащий Пашка – безукоризненный работник, завскладом крупной медицинской фирмы. Не пьет. Все его любят и уважают. Еще он набрал нормальный вес, стал, по словам Татьяны, такой красавчик! И сейчас, глядя на высокого, плечистого, обаятельного парня, никто не может представить, что еще недавно он не видел в жизни никакого смысла и готовился умирать.

Видимо, когда у человека в душе есть за что зацепиться – Господь вмешивается в его судьбу, проявляет Себя и начинает действовать. Складываются обстоятельства, выстраивается цепь событий, которые помогают услышать слово Божие и обратиться к Богу.

Что же остается сказать? «Кто Бог велий, яко Бог наш? Ты еси Бог, творяй чудеса!» (Пс. 76, 14–15)

Имена героев рассказа изменены по их просьбе.

Житейское море

У двери реанимации

На жестком стуле сидеть было неудобно, и ноги сильно затекли – Таня не чувствовала неудобства. Смотрела не отрываясь на матовую стеклянную дверь, но толстое стекло надежно скрывало все происходящее в реанимации.

Высокая пожилая санитарка в конце коридора, шмякнув тряпкой в старое ведро, сочувственно поделилась с закрывающей дверь гардеробщицей:

– Девочка-то все сидит… И выгнать ее жалко… Тут, видать, на стуле и ночевать собралась…

Седая гардеробщица отозвалась решительно:

– Скажи: больница закрывается! Пусть завтра приходит! Может, хоть поспит где-нибудь – а то у нее у самой вид уж больно больной…

Синяя лампа над стеклянной дверью, синий тревожный полумрак. За больничным окном кружит февральская метель, бросает в окна пригоршни снега. Дочка Машенька, наверное, замерзла, и некому укрыть ее мягким домашним одеялом. Сама Таня не чувствовала холода, не помнила, когда ела, – весь мир для нее сейчас сосредоточился за дверью этой реанимации.

Она хорошо знала, что там происходит, – сама уже несколько лет после окончания медицинского колледжа работала в отделении реанимации областной клинической больницы.

Таинственное отделение. Во-первых, почти закрытое для посторонних. Во-вторых, за спиной каждого попавшего сюда стоит смерть. А смерть – это всегда тайна. Она дышит в затылок. Поджидает слабеющий пульс на сонке, вылетевшую дренажную трубку, любой просчет, любой промах врача.

Реанимация – на стыке двух миров. Бывает, лежат еще живые, а мозг мертв. Бывает наоборот, отключают от системы – а почивший оживает. Здесь, как нигде, близок Господь и ангелы-хранители не дремлют. Врачи тоже чувствуют легкое дыхание смерти и слышат шум ангельских крыльев. Они не думают об этом, они отмахиваются от мистики – иначе можно сойти с ума. Но их души знают больше, чем допускает рассудок.

Аппарат наркозный, аппарат искусственной вентиляции легких. Монитор на пять параметров: оксиметрия, артериальное давление, электрокардиограмма, частота дыхания, температура. Монитор нейро-мышечной передачи, монитор глубины анестезии. Дефибриллятор, аспиратор, электрокардиостимулятор. Ультразвуковой аппарат с системой навигации для анестезии, пункции и катетеризации центральных и периферических сосудов. Набор для интубации трахеи. Дренажные трубки. Оголенные люди. Открытые раны.

Посторонние – от одного вида оборудования бледнеют. Многие процедуры без привычки даже наблюдать страшно. Не выдерживает психика неподготовленного посетителя вид близкого ему человека с несколькими дренажами, торчащими из живота, катетером в мочевом пузыре и интубационной трубкой в горле. Таня была подготовленной.

По каждым показаниям разработаны алгоритмы. Нужно делать все быстро и точно. Впадение в кому среди полного здоровья? Венозный доступ с последующей инфузионной терапией, ЭКГ, общий и биохимический анализ крови. СКТ. МРТ. Беседа с родственниками, выяснение причины комы.

Если пострадавший поступает с ДТП и находится в тяжелом, бессознательном состоянии, есть большой риск, что он перестанет дышать и просто умрет на каталке. Поэтому первым делом производится интубация трахеи и подключение к аппарату искусственной вентиляции легких, катетеризация подключичной вены, противошоковая терапия (гормоны, рефортан). При потере крови – введение плазмы и эритромассы.

Таня хорошо знала все алгоритмы интенсивной терапии, была готова к самым тяжелым случаям. Она не была готова только к одному – к тому, что сама окажется посторонней в этом отделении. Будет сидеть за стеклянной дверью бессильная помочь.

Сколько себя помнила – всегда мечтала стать врачом. Мама не успевала стирать и сушить ее игрушки: дочка ставила им уколы и без конца закачивала воду в мягкий мишкин зад, мазала чем придется ухо зайцу, проводила операции. Мама болела диабетом, и Таня мечтала изобрести лекарство от этой болезни.

У нее очень хорошо шла математика в школе, учительница предрекала ей чуть ли не славу Софьи Ковалевской и была поражена до глубины души, можно сказать, оскорблена в своих лучших чувствах, когда любимая ученица поступила не на матфак, даже не в мединститут, а просто в медицинский колледж.

А у Тани в одиннадцатом классе умер папа, и мама сказала: «Институт не потянем – иди, доча, на фельдшера». «Как правило, высокие стремленья / Находят злого недруга в судьбе, / Привыкшей палки ставить нам в колеса»… Таня росла домашней, скромной девочкой и с мамой спорить не стала. Поступила легко.

Этой сероглазой девушке с толстой русой косой было много дано от природы, а от себя она добавила еще любознательность, трудолюбие, ответственность. Ничего удивительного, что быстро стала лучшей студенткой на курсе. Не понимала, как можно не учить предмет, готовить шпаргалки – как же потом работать без знаний?

Родись она в начале века – пошла бы учить крестьянских детей. Или на фронты Первой мировой – медицинской сестрой. Вполне могла бы ее легкая фигурка облечься и в монашеский подрясник.

Окончила с красным дипломом, конечно. Работу тоже искала посложнее – хотелось людям помогать. Взвалила на плечи сразу почти неподъемное – пошла в реанимацию. Мама поглядывала тревожно:

– Доча, не надорвись! Сердечко у тебя слишком нежное – побереги себя!

Мертвые глаза у живого человека

Действительно, на работе первое время сильно плакала. Потом стало легче, но все равно – многое принимала слишком близко к сердцу. Бывали такие пациенты, которые западали в душу. Это зависело от многого: от времени, проведенного рядом с ними, от возраста, от самих людей. Некоторые умирали быстро, почти сразу после поступления: есть травмы несовместимые с жизнью. Таким, конечно, сочувствовала, но не успевала к ним привыкнуть, чтобы оплакивать. Умирали совсем старые, в «елее мастите», как сказано в Писании: «И скончался Авраам и умер в старости доброй, престарелый и насыщенный жизнью» (Быт. 25, 8). Это было одно. А юные – совсем другое.

Палата – три пациента и ее стол. Неутомимые софиты под потолком. Всегда свет. Вечно уставшие глаза. Неумолкаемый свист, писк, потрескивание мониторов и приборов. Стон, бред, крик, храп, предсмертное хрипенье. Кровь, гной, кал, рвотные массы.

Самым добрым врачом в их реанимации был Андрей Палыч – высокий, рыжий, кудрявый. Настоящий профессионал и к тому же веселый человек. Видимо, юмором ограждал себя от стресса. Иногда помогал Тане и шутил: «Я там больному хавчик подготовил!» Это означало, что он собрал питательную капельницу и Тане осталось ее только подключить.

Когда у кого-то из пациентов начинались боли, он командовал Тане:

– Плесни-ка ему кеторольчика в вену!

В реанимационных палатах сестры и санитарочки регулярно проводили генералку: выкатывали все кровати, тумбочки, аппараты, штативы для капельниц в коридор и дезраствором обрабатывали стены, потолки – все, что можно обработать. И вот как-то раз их Палыч шествовал мимо и внезапно с серьезным выражением лица схватил штатив, будто микрофон, и как настоящий рок-певец громко затянул:

– Симо-о-она, девушка моей мечты!

На главном аккорде в реанимацию зашел главврач…

Те, кто попадали сюда, редко находились в сознании. Когда приходили в себя и им становилось лучше, их чаще всего отправляли в профильное отделение.

Но попадались и такие, кто лежал достаточно долго. Они успевали войти в душу – незаметно, ненароком. Просто рассказывали что-то – короткое, но важное для них. А ты мог тоже чем-то поделиться. Невзначай. И тогда происходило сближение, и они становились уже не просто очередными пациентами, а личностями, близкими людьми, обретали прошлое и настоящее, воспоминания и мечты. Когда умирали такие – она плакала, как в первый год работы. Напарница уговаривала:

– Таня, не сближайся с пациентами, не разговаривай с ними, не узнавай ничего о них, кроме того, что касается лечения. Не позволяй им войти в твое сердце! Оно не безразмерное!

А у нее так не получалось. Первым, кто сильно запал в душу, был парень, упавший с мотоцикла. Сильный, красивый, молодой – и безнадежный. Он сломал шею, а когда происходит такая травма, все, что ниже перелома, полностью выпадает. Такой больной даже дышать сам не может, потому что все, что ниже, не работает. Если выживет – начинается застойная пневмония, и чаще всего его ждет летальный исход.

И вот этот парень был безнадежен. Множество неоперабельных язв в кишечнике. Из-за того что нарушена иннервация, кровь текла из заднего прохода как лава. Она видела, как отчаянно хотел он жить. Не хотел умирать в полном сознании в белой холодной палате среди чужих людей, для которых он был не Васькой, как звали друзья, не Васильком, как мама, а просто пациентом.

Она жалела его, подходила чаще, чем нужно, чтобы как-то утешить, поддержать, вытирала ему влажными салфетками лицо – и он плакал. Плакал и все пытался поцеловать ей руку в благодарность за то сочувствие, которое читал в ее глазах.

Тяжело на душе бывало также, когда состояние человека улучшалось, и его уже собирались перевести в профильное отделение, а он внезапно впадал в кому и умирал. Такое случалось при травмах головы.

Такие травмы – они очень коварные. Многих больных медики не могут спасти, потому что погибает мозг. Если больному, находящемуся в бессознательном состоянии, приоткрываешь веко и зрачок на свет сжимается – мозг жив. А когда зрачки не реагируют на свет – мозг умер. Таким пациентам смачивали роговицу, предохраняя ее от пересыхания, а жить они могли еще долго.

Обычно больных с травмой головы переводили на искусственную вентиляцию легких: гематома сдавливает важные центры дыхания, и может начаться гипоксия. Бывает, больной хороший, и вроде несильно пострадал, и сам хорошо дышит, и неопытный врач не переводит его на искусственную вентиляцию легких. А у него развивается после травмы отек – медленно, незаметно. На третьи сутки начинается гипоксия, состояние ухудшается – и больной впадает в кому. Вот только что человек был живой, и вроде состояние хорошее, и сам дышит – и вдруг кома. Поднимаешь веко – а зрачок уже неживой. Мертвые глаза у живого человека. Это страшно. И уже никакой надежды.