Мера жизни. Как стать счастливым

Было ясно, что продукты пришлись кстати. Младенец оказался девочкой – худенькая, маленькая, примерно годика полтора. Одета чистенько, глазенки умные, ушки большие, лопоухие такие. Смешная девочка… Имя Петров спрашивать не стал ни у самой, ни дочки – зачем они ему?! Все! Мавр сделал свое дело, мавр может быть свободен! Ягнята замолчали.

Дни летели. В воскресенье Петров сходил с Лерой в театр, спектакль оказался так себе. Потом они, как обычно, поехали к нему домой, вечер прошел нормально. Петрову думалось: хорошо, что он с Лерой. Никаких тебе африканских страстей – приятные отношения двух свободных людей. Правда, в последнее время они почти не разговаривали – вроде и говорить не о чем. А так – Лера была идеальным вариантом.

Ночевать она, как обычно, не осталась. Проводил, хотел лечь – и снова начал думать об этой побирушке с ее лопоухим ребенком. Ну, закупленных продуктов на несколько дней им точно хватит, значит, они там не голодные…

На следующий день Петров неожиданно для себя сразу после работы снова отправился в старую пятиэтажку. Купил еще продуктов. Зачем-то купил оранжевого зайца, мягкого такого. Сам непонятно чему обрадовался, когда лопоухая доверчиво взяла этого зайца, прижала к груди, улыбнулась. Такая кроха, а уже что-то понимает…

Узнал имена. Кроху зовут Анечкой. Анютка. И ей уже три года, просто она маленькая ростиком. Побирушку зовут Настей. Светловолосая, тоненькая, глазищи большие. Сирота, наверное… Больше Петров ничего спрашивать не стал – не хотел лезть в чужие дела. Зачем ему это?!

С этого дня жизнь Петрова как-то странно разделилась на две половины. В одной половине он ходил на работу, водил Леру в ресторан и прочие увеселительные заведения, в другой – ездил к Насте с Анюткой. Прямо раздвоение личности. Доктор Джекилл и мистер Хайд из книжки Роберта Льюиса Стивенсона. За ужином с Лерой Петров думал о том, что нужно купить его подопечным. И думать об этом ему было приятно. Ведь, кроме продуктов и зайца, им нужно много чего: одежда, например, лекарства… У них в квартире чистенько так, уютно, но очень бедно.

Потом Петров сделал для себя открытие: оказалось, с девушками вполне можно разговаривать, и это даже интересно. Они пили с Настей чай, и ему было приятно с ней общаться, нравилось, как она рассказывает – тихо, неспешно. Нравилась ее интонация, чувство собеседника. Узнал, что она, как и он сам, росла без отца. В отличие от Петрова, она росла еще и без матери: маму сбила машина, когда Настя пошла в первый класс. Воспитывала девочку бабушка. Правда, у бабули диагностировали рак пищевода, еще когда жива была Настина мама, и врачи не давали старушке и двух лет жизни.

Но она оказалась стойким оловянным солдатиком. Объявила своему смертельному недугу: «Ты как хочешь, а мне сейчас помирать нельзя». И прожила еще десять лет. Последние месяцы совсем не могла принимать пищу, лишь несколько глотков молока или бульона. Еще бабушка, по словам Насти, была глубоко верующим человеком. Воду святую все пила, причащалась часто – и это ее поддерживало.

В школе Настя хорошо училась и мечтала о медицине. Но, оставшись без поддержки, смогла окончить только медучилище и работала медсестрой.

Оказалось также, что она была замужем. Петров подумал, что, наверное, ей было очень одиноко, вот и вышла замуж, – девушки ведь так нуждаются в опоре и поддержке. Правда, замужество длилось только до рождения Анютки. Настя тяжело переболела, и младенец родился сильно недоношенным – при рождении весил всего 700 грамм. При такой недоношенности не все органы успели развиться: родилась девочка с неразвитыми почками и легкими, слепая и глухая…

Муж Насти после рождения Анютки сказал: «Зачем нам больной ребенок? Мучиться с ним?!» А когда жена отказалась оставить дочку в роддоме – ушел, позднее подал на развод. Алименты платить должен, но не платит, и где проживает – неизвестно. Сейчас у Анютки почти все в норме. Правда, она по-прежнему глухая, и в садик ее пока не берут, но врачи говорят, есть надежда… Нужны деньги. Настя подрабатывает: ставит уколы и капельницы двум старушкам, но денег не хватает, и недавно, в трудную минуту, она, сама не знает как, решилась попросить о помощи, но попытка эта оказалась крайне неудачной.

Петров слушал, смотрел на кроху, и у него как-то странно щипало в носу: такие большие ушки – и не слышат… И этот лопушок за свою крошечную жизнь уже так настрадался! Петров неловко откашлялся и попросил еще чая, хотя совсем не хотел пить. В злополучном носу отчаянно щипало. Когда Настя отвернулась к плите, он потер нос и постарался придать своему лицу невозмутимое выражение.

Анютка, что-то почувствовав, подошла к Петрову и посмотрела в лицо. Он подумал: кроха чувствует людей, как ее мама, и даже лучше. Малышка смотрела внимательно, а потом протянула ему своего зайца. Она его утешала! И тогда Петрова просто накрыло – такой острой жалости он давно не чувствовал, и даже не знал, что способен на нее. Он бережно подвинул ребенка и срочно ретировался в ванную.

Настя слушала, как в ванной течет вода, и думала о чем-то своем, а когда гость вернулся, молча подвинула ему чашку с чаем. Петров наконец осторожно спросил то, что не давало ему покоя:

– Настя, бабушка у тебя верующая была, а ты сама?

– И я, конечно, тоже.

– А как же там, на мосту?

– Что – на мосту?

– Что ты делала там? Стояла, смотрела вниз… Что ты собиралась сделать?

– Ах, вот ты о чем… Нет, о самоубийстве я точно не думала. О жизни думала, о том, как жить нам с Анюткой дальше. Плакала. Молилась святителю Николаю Чудотворцу. Он всегда помогает тем, кто его просит о помощи. Святитель Николай своих не бросает.

Петров засмеялся:

– Вот он и послал тебе меня.

Но Настя не улыбнулась в ответ. Она серьезно и тихо повторила:

– Да, он послал мне тебя.

Петров хмыкнул недоверчиво. Потом сказал:

– Ты меня прости – обидел тебя тогда…

– Давно простила.

И вдруг, ни с того ни с сего, он начал рассказывать Насте о своем детстве. Отца Петров никогда не видел. Мама работала на двух работах. Ходила все время в одной и той же старенькой кофточке, в плащике болоньевом… Пришла как-то в школу на совместный с родителями вечер, а он ее застеснялся и убежал. До сих пор простить себе не может…

В детстве мечтал, что вот вырастет – заработает кучу денег, купит мамке все, что она захочет: платья всякие новые, красивые, сережки золотые, ну, как они там, женщины, любят, шубу… Ну все в общем… Путешествовать с ней поедет… Все страны ей покажет…

Он сейчас мог хоть в кругосветку махнуть – деньги-то есть. Мамки только нет… Не успел ее порадовать…

Вот так Петров Насте про свое детство вдруг взял и рассказал. Чудное дело – с Лерой два года вместе, а он ей никогда про себя не рассказывал. Как-то желания не возникало… А Насте рассказал… Петров думал: наверное, это потому, что она слушать умеет. Это вообще редкое качество. Лерка образованнее, начитаннее, но вот слушать она не умеет и не любит. И когда ей пытаешься что-то рассказать, она только и ждет момента, чтобы ввернуть свою умную мысль. А Настя так слушает, что ей хочется рассказывать…

Дни шли. Две половины нового Петрова никак не могли правильно состыковаться, и каждая из них старалась вытеснить другую из его жизни. Скоро Лера выразила Петрову свое недовольство: он стал реже с ней видеться, потому что теперь после работы часто ездил к Насте с Анюткой. Привозил им продукты, игрушки, и они пили чай, и он играл с крохой, и это ему очень нравилось. Это было странно – он привык к другой жизни, к драйву и спешке, а тут не было спешки, зато был мир и душевный покой.

Петров рассказал Лере о Насте и Анечке все с самого начала. Она слушала молча, с мрачным выражением лица: ей были неприятны и нищенки, и матери-одиночки, и отсталые, темные, религиозные люди. Тогда он предложил съездить к Насте вместе: если она увидит их с Анюткой в реальности, увидит, какие они, – точно изменит свое отношение.

Еще они договорились на рождественские праздники поехать в Красную Поляну, покататься на лыжах.

В выходные вместе приехали к Насте, но лучше бы они этого не делали.

Лера отказалась от чая, и вид у нее при этом был таким, словно Петров привез ее в какой-то притон. Не растрогал девушку и вид Анютки, она смотрела на ребенка с недоумением и откровенной брезгливостью. Петрову стало обидно за кроху, и он взял ее на руки.

Тогда Лера перестала обращать на них внимание и заговорила с Настей:

– А вы были на выставке Бенуа в Центральном доме художника? Нет?! Жаль… А на выставке «Шедевры Пинакотеки Ватикана»? Тоже нет?! О! Там же были Беллини, Рафаэль, Караваджо!

Петров сказал тихо:

– Лер, Насте не до выставок, перестань…

– Ну, я же пытаюсь найти общие темы…

– Лера, пожалуйста…

– Подожди, Алекс! Скажите, Настя, а чем вы увлекаетесь? Книги, наверное, тоже некогда читать? Вы когда-нибудь читали, ну, например, Кьеркегора?

– Лера!

И тут, к изумлению Петрова, Настя спокойно ответила:

– Сейчас мне действительно не до выставок, хотя я бы с радостью посмотрела Беллини: ведь его называют самым обаятельным художником XV века… У Караваджо мне нравятся картины на библейские сюжеты: «Отдых на пути в Египет», «Марфа и Мария»… А Рафаэль Санти был любимым художником моей бабушки…

Лера растерялась и повторила:

– Бабушки…

Настя мягко продолжила:

– Да, моей бабушки. Она, кстати, имела прекрасную библиотеку… И мне приходилось читать Серена Кьеркегора… «Дело любви», «Христианские речи»… Мне всегда было интересно, как Кьеркегор делит людей на четыре типа: обыватель, эстетик, этик и верующий человек. Обыватель плывет по течению. Эстетик наслаждается жизнью и ее красотой. Этик различает добро и зло. Но только верующий человек понимает, в чем смысл жизни. А какая именно работа Кьеркегора нравится вам, Лера?

Лера молчала. Она несколько раз открывала рот, но снова закрывала его. Видимо, слов у нее больше не было. И, по всей видимости, сама она этого Кьеркегора вовсе и не читала. А Петрову захотелось обнять Настю. Но вместо этого он спросил:

– А кто у нас бабушка?

– Бабушка у меня была профессором, заведующей кафедрой истории и теории искусства.

Вечер явно не удался. Лера вышла из квартиры крайне недовольная и обвинила Петрова в том, что он ее «подставил». Также она отказалась ехать с ним в Красную Поляну и вообще видеть и слышать его в ближайшие 50 лет. Про себя Лера думала, что расстаться нужно было уже давно, и сегодняшняя ссора очень кстати: на праздники она поедет не в доморощенную Красную Поляну с каким-то начальником отдела, а на лучший горнолыжный курорт в Альпах с директором фирмы.

К изумлению Леры, Петров тоже не выглядел расстроенным. И он действительно не расстроился. Мысли Петрова были заняты предстоящей покупкой елочки – дети любят встречать Рождество с елкой.

Имена героев рассказа изменены по их просьбе.

История, рассказанная под Рождество

Пасмурное утро встретило метелью. Снежные вихри клубились в пустых подворотнях, бросали в лицо пригоршни стылой мокрой крупы, редкие пешеходы поднимали воротники, прятали покрасневшие лица. Оглушенный новогодними возлияниями и фейерверками, город приходил в себя, доедал оливье, обменивался в сетях елочно-застольными фотографиями, с запоздалым раскаянием ждал Рождества. Припорошенные снегом ступени старинного московского храма на Таганке предсказывали то, в чем убедилась Екатерина Васильевна пару минут спустя, с трудом потянув на себя тяжелую кованую дверь: народу внутри почти не было.

В высокие окна бил снег, в полутьме уютно мерцали разноцветные лампадки, тонко пахло ладаном. Екатерина купила свечи у маленькой востроносой старушки за свечным ящиком, медленно, с молитвой прошла от иконы к иконе. Просила об одном: о доченьке. Задержалась у большой иконы святого праведного Иоанна Кронштадтского – сегодня, второго января, был как раз его праздник. Екатерина Васильевна тихонько опустилась на колени: ей захотелось поделиться с любимым святым своими переживаниями, тем паче что сегодня все они должны были так или иначе разрешиться – вечером предстояла решительная и судьбоносная встреча.

– Отец Иоанн! Отченька! – печально вымолвила Екатерина Васильевна, и вся история словно заново промелькнула в ее воспоминаниях.

А дело было вот в чем. Настя, ее солнышко, открытая, добрая, доверчивая, последнее время похудела, осунулась, часто плакала. Истоки ее печали таились в истории трехлетней давности. Настя, несмотря на свою общительность, была девушкой скромной, верующей, с молодыми людьми держала себя строго, вольностей не дозволяла, ждала единственного. Училась в институте на четвертом курсе и благодаря своим несомненным художественным талантам даже подрабатывала на полставки дизайнером.

По каким-то компьютерным вопросам у нее завязалось знакомство с молодым человеком, Кириллом. Они оказались ровесниками. Правда, он поздно пошел в школу, почти в восемь лет, по сравнению с шестилетней Настей, отставал от нее в учебе и был только второкурсником, но, по словам дочки, умнейшим парнем и интересным собеседником: тонким, тактичным, начитанным. Деловые отношения быстро переросли в личные, и постепенно они стали лучшими друзьями – виртуальными, правда. Превратились друг для друга в сердечных поверенных всех своих незамысловатых молодых тайн и дум.

Настя спешила к ноутбуку, чтобы поделиться внезапно пришедшими в голову, но такими занимательными мыслями, впечатлениями от чудесных книг, выставок, светлой радостью от церковных праздников, служб, а также огорчениями от неизбежных житейских неприятностей. Кирилл делал то же самое. Делились сокровенным, и ни одна подружка не понимала Настю так хорошо, как Кирюша. Загвоздка была в том, что они ни разу не встречались в реальной жизни, хотя, как оказалось, жили совсем рядом, даже и на одной улице.

Через год такой виртуальной дружбы Настя не выдержала. Она знала, что Кирюша с удовольствием смотрит хоккей и болеет за одну команду. Находчивая девушка предложила следующее: если команда Кирюши проиграет – все в их общении остается по-старому. Если выиграет – они наконец встретятся.

Команда выиграла, и встреча состоялась. Молодые люди погуляли в парке и быстро разошлись по домам. Настя вернулась очень расстроенная. На вопросы обеспокоенной Екатерины Васильевны и отца, Николая Петровича, рассказала следующее. Нет, никакого обмана, к счастью, не выявилось – Кирюша не выдавал себя в сети за другого человека. Он оказался тем, кем и представился: студентом МЭИ – Московского энергетического института, светловолосым молодым человеком, высоким и привлекательным, но – совершенным интровертом.

Настя печалилась:

– Мам, я больше не буду с ним в реальной жизни встречаться! Зачем я вообще это затеяла?! Лучше бы у меня был друг по переписке! В реальной жизни – нет, мам, это надо видеть! Это каменное, непроницаемое лицо… Этот застывший взгляд… Я соловьем разливалась, пытаясь поймать его улыбку, – но, похоже, он не умеет улыбаться! Вообще не умеет! Он всю дорогу молчал. Говорила я одна.

– Ну, значит, он прекрасный слушатель…

– Да какой же это слушатель, когда на его лице никакой ответной реакции прочитать нельзя! Похоже, что я ему совершенно не понравилась… И зачем я только так много трещала?! Это я от неловкости… Все, мам, был у меня друг, такой хороший, и теперь я его потеряла. Он мне и писать больше не станет, наверное… Разочаровался…

Но Настя ошиблась. Кирюша не разочаровался. В первое же воскресенье, после обеда, когда семья Петровых как раз вернулась с литургии, в дверь позвонили. Екатерина Васильевна открыла – на пороге стоял Кирилл с роскошным букетом цветов, именно такой, каким его по фото она и запомнила: красивый, мужественный, высоченный парень. У нее дочка сама высокая, метр восемьдесят, а тут – как раз ей под стать, под два метра ростом. Подошел к двери отец, Николай Петрович, поздоровался, с удивлением глянул на молчаливого гостя. Кирюша все так же молча вручил Екатерине Васильевне букет. Лицо у него на самом деле было каменное. «Словно в броню закованный», – подумала Екатерина Васильевна.

Настя встретила гостя круглыми от изумления глазами – она совершенно не ожидала увидеть своего виртуального друга в реальности еще раз. Тем не менее быстро собралась и отправилась с Кириллом на прогулку.

И – все завертелось. Каменный гость приходил так часто, как мог, и скоро они с Настей стали неразлучными и в реальности.

– Понимаешь, мама, это обманчивое впечатление у меня было. На самом деле я ему очень-очень понравилась! Просто он плохо умеет выражать свои чувства!

Постепенно Екатерина Васильевна и Николай Петрович тоже ближе познакомились с Кирюшей и поняли, в чем дело. Мальчик рос в очень обеспеченной семье. Мама и папа давали ему все – кроме своего времени и своей любви. Мама, ослепительная блондинка с фигурой модели, без конца разводилась и снова выходила замуж, и каждый ее новый муж оказывался богаче и успешнее старого. А что такого? Рыба, известно, ищет, где глубже, а Кирюшиной маме хотелось простого женского счастья. В поисках этого самого женского счастья ей было совершенно не до сына.

А в чем, собственно, дело? Мальчик одет и обут, да еще и получше своих сверстников! Все у него есть. В школу – из школы его водитель возит. Дом, как говорится, полная чаша. Все время один? Нет друзей? А, позвольте, с кем ему дружить?! Он ведь не желает дружить с сыном Петра Михайловича, да-да, того самого Петра Михайловича, – у нас, у Дубровских, свой круг общения! А Кирилл еще в начальных классах вдруг стал водить в наш дом сопливых детей слесарей и прочих работяг – так мама их быстро отвадила! Пусть лучше за компьютером сидит, там хоть пить-курить не научится!

И Кирюша сидел за компьютером. Он стал настоящим хакером, но совершенно не ориентировался в реальной обстановке и потому среди однокурсников слыл парнем неплохим, но нелюдимым. Его быстро перестали приглашать на веселые студенческие вечеринки, и даже в студенческом кафе никто не спешил занять место с ним рядом.

Кирюша и Настя стали общаться так часто, как позволяла им их учеба. Как-то Екатерина Васильевна встретила парочку в парке, на соседней аллее, пошла медленно, готовясь: сейчас увидят, подойдут к ней. Но молодые люди никого не видели вокруг себя. Екатерина Васильевна пригляделась – и не узнала Кирилла: это был совершенно другой человек! Дочка рассказывала что-то радостное, лицо ее светилось, а Кирюша слушал ее так, словно он слушает самого умного человека на земле, – и ее радость отражалась на его лице. Оно больше не было каменным! А потом Настя раззадорилась, слепила снежок, и этот высокий, сильный парень резвился, бегал вокруг ее дочки как ребенок, как большой неуклюжий щенок. Счастливое выражение его лица больше ничем не напоминало прежнюю непроницаемую маску каменного гостя.

Настя стала его первым другом и первой девушкой. Тонкой соломинкой. Спасительным кругом. И Кирюша ухватился за этот круг со всей своей нерастраченной в реальной жизни решительностью. Он, как выяснилось, тосковал по близкому человеку все эти годы. Тосковал так сильно, так пронзительно – и даже сам не догадывался об этом, заглушая свою тоску компьютерными бессонными ночами. И теперь его душа открывалась навстречу открытой доброй душе Насти. Открывалась – и узнавала: как это прекрасно, когда рядом близкий человек! Какое это счастье! Какая милость Божия! И Кирюша готов был до последней капли крови сражаться с любым, кто вздумает помешать его обретению родственной души, его близости с этой чудесной, необыкновенной девушкой. Он на нее дышать боялся и с трепетом дотрагивался до ее тонких пальчиков.

Постепенно менялся и образ жизни Кирюши. Вообще, в его характере оказалось много дотошности. «Какой ты дотошный у меня!» – говорила Настя иногда, но не упрекая, а как бы даже любуясь. Скажем, Кирюша всегда подробно расспрашивал любимую о каких-то неприятностях, потом подробно анализировал и делал вывод, давал совет – и она радовалась, что совет обычно оказывался умным и своевременным. Он проявил свою дотошность и в вопросах посещения храма: сначала долго расспрашивал Настю о православных традициях и порядках. Не удовлетворившись, начал сам читать духовные книги. А потом, как бы докопавшись до истины, осознанно и решительно вместе с любимой девушкой пошел на службу – так, словно ходил в храм с детства.

Настя приохотила его к своим собственным увлечениям – зимним лыжам и верховой езде. Однако далось ей это непросто. Кирюша не выказывал активного сопротивления, но мягко и нежно убеждал Настю, что физические упражнения на холодном воздухе вполне могут привести к хроническому бронхиту, а он привык работать не ногами, а головой и в теплом помещении, но любимая девушка была непреклонна. И Кирюша мужественно ломал себя, и шел в этот непонятный холодный дикий зимний лес, и неловко надевал эти дурацкие лыжи, а потом с упоением катался по заснеженным полянам, и на его бледном от ночных компьютерных посиделок лице впервые появлялся здоровый румянец. Вернувшись с морозца, уставший, но страшно довольный, он трескал сочные кулебяки Екатерины Васильевны, пил душистый чай и признавался, что никогда в жизни так хорошо не проводил время.

Про лошадей – отдельная история. Как признавался позднее бывший компьютерный затворник, нет ничего прекраснее и приятнее, чем чувствовать в ладони теплую лошадиную морду, дать лошадке кусочек сахара, а потом почувствовать себя лихим наездником – и мчаться по полям и просторам. Мчаться, правда, на самом деле у него не очень получалось, но держался он на лошади вполне неплохо для начинающего. Кирюша задумчиво замечал:

– Я как в тюрьме сидел до встречи с тобой… А ты меня на волю выпустила! Теперь я от тебя никуда не уйду!

– Конечно, не уйдешь, глупыш! Я и сама тебя никуда не отпущу!

Дружба молодых людей продолжалась два с лишним года. Отношения становились все более близкими, и в конце концов они поняли и осознали, что хотят быть вместе целиком и полностью – Кирюша и Настя решили пожениться. Они сидели перед Екатериной Васильевной и, волнуясь, говорили с ней, открывали свои планы – и она видела, как они любят друг друга, как понимают с полуслова, так что каждое предложение, начатое одним, второй может продолжить.

Екатерина Васильевна слушала эти планы – и они представлялись ей вполне реальными. Правда, Кирюша учился на пятом курсе, дипломное проектирование было на его факультете делом очень сложным, требовало полной отдачи, так что работать он бы не смог. И хотя время от времени благодаря своим компьютерным талантам ему удавалось зарабатывать даже и приличные суммы, но полагаться на эти нерегулярные доходы было опрометчиво. Зато Настя институт уже окончила, работала и зарабатывала достаточно для двоих – для скромной жизни молодой семьи. Они предполагали снимать пока однокомнатную квартиру и даже нашли подходящий вариант.

Обоим хотелось свадьбу – такую, чтобы праздник, – но обременять родителей ни с той, ни с другой стороны не желали и поэтому решили скромно расписаться, потом обвенчаться – и стать настоящей семьей. Жить так называемым гражданским браком они, как люди верующие, не хотели, и жить порознь им тоже уже не представлялось возможным, да и особенных препятствий к настоящей семейной жизни они не видели.

– А если ребенок? – в задумчивости спросила Екатерина Васильевна.

– Мам, мы поженимся – и вполне можем родить ребенка. Появляется он ведь не мгновенно, а Кирюша через полгода уже будет готовым специалистом, выпускники его факультета – люди востребованные, так что он сможет прокормить и меня, и малыша, если Господь нам его пошлет.

И тут на сцену вышли родители Кирюши. Его мать, Лариса Витольдовна, сквозь пальцы смотревшая на «увлечение» сына, узнав о том, что это и не увлечение вовсе, а настоящее чувство, и свадьба не за горами, совершенно слетела с катушек и заявила, как в одном известном фильме: «Свадьбы не будет!» И не то чтобы она просила отложить свадьбу до окончания института – она была против женитьбы сына на Насте вообще и настойчиво убеждала Кирюшу, что Настя «птица не его полета», что «ему нужно думать об учебе, потом о карьере, а не о девках». Она даже приходила к Насте на работу и требовала оставить ее сына в покое. Екатерине Васильевне было больно видеть, как тяжело переживает ситуацию дочка. Наконец Лариса Витольдовна предложила встретиться семьями для окончательного выяснения отношений.

Встреча предстояла сегодня – и Екатерина Васильевна пошла с утра в храм, помолиться об успешном решении вопроса.

Она встала с колен, подняла глаза на икону святого праведного Иоанна Кронштадтского – и вдруг неожиданно для себя заплакала. Ее доченька, ее солнышко, умная, добрая, верующая, талантливая – и вот ее не желают видеть своей невесткой. За что так? Почему? А если Кирюша послушает мать? Мать есть мать. Как без ее благословения? Как им жизнь свою семейную начинать не с благословения материнского, а с проклятий? Почему так?