Читать книгу Девушка, которая помнит (Вивьен Роуз) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Девушка, которая помнит
Девушка, которая помнит
Оценить:

5

Полная версия:

Девушка, которая помнит

Я замолчала. Не потому, что имя прозвучало громко. Потому что прозвучало точно. Он наконец посмотрел на меня.

– В этом доме не принято повышать голос. Особенно тем, кто пока не понимает, где находится.

Мне хотелось ответить что-нибудь резкое. Очень хотелось. Но я промолчала. Не потому, что испугалась. Потому что впервые поняла: этот человек не собирается объяснять мне правила. Он просто будет ждать, пока я нарушу их. И ждать умеет лучше, чем я умею злиться.

Когда Леонард вывел меня из кабинета, я обернулась. Адриан всё ещё стоял у окна. Спина прямая. Руки спокойны. Он мог быть хозяином, мог быть тюремщиком, мог быть кем-то третьим, для кого оба слова слишком мелкие. Он не смотрел на меня. Но перед тем как дверь закрылась, я услышала его голос – всё тот же ровный, пугающе вежливый:

– И ещё, Леонард.

– Да, господин?

– Не позволяй ей приближаться к западному крылу.

В ответ Леонард коротко кивнул. Истинные немногословные мужланы.

Пауза. Короткая, как вдох.

– И убери из её комнаты всё, что может разбиться, - последнее, что добавил Адриан.

Я нахмурилась. Ваза. Возможно, люстра. Возможно – не вещи вовсе. Дверь закрылась мягко, без хлопка.

– Что это все значит? – спросила я.

Леонард продолжил идти по коридору. Не ускоряясь. Не замедляясь.

– Господин Вейл не любит беспорядка.

– А я, видимо, уже успела его устроить?

– Вы даже не представляете какой, мисс Морроу. – Фраза прозвучала почти мягко. И оттого ещё хуже.

Он остановился возле моей комнаты и открыл дверь. Внутри уже не было вазы. Я заметила это сразу: пустое место на комоде стало красноречивее любой угрозы.

Я вошла, но не стала сразу закрывать дверь.

– Леонард.

Мужчина поднял взгляд. Вежливый. Закрытый.

– Что?

– Почему он назвал меня Элена?

На этот раз его спокойствие дало трещину. Всего на секунду. Но я ее заметила. Он посмотрел на меня так, словно я только что произнесла что-то, чего не должна была знать. Или чего в этом доме не произносят вслух даже те, кто знает больше.

– Я бы на вашем месте не задавалась этим вопросом.

– Почему?

Леонард опустил глаза. Не из стыда. Из осторожности.

– Потому что некоторые имена лучше оставить в прошлом.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Тихий, аккуратный, окончательный. И я осталась одна.

День тянулся странно. Без телефона время потеряло края. Я ходила от окна к двери, считала шаги, слушала дом. Где-то далеко скрипнула половица. Где-то – совсем иначе, глуше – закрылась другая дверь. Запад? Я не знала, где запад в этом лабиринте, и именно незнание зудело сильнее запрета.

Вечером мне принесли ужин. Не Леонард – молодая женщина в тёмном платье, которая не подняла глаз и не ответила ни на один вопрос. Поднос поставила на тумбу, кивнула и ушла. Замок щёлкнул снова. Я почти ничего не съела.

На подносе стояли тарелка с запечённым мясом, овощи и стакан воды. Всё выглядело безупречно, без специи лишней, без пятна на ткани салфетки. Аппетита не было. Есть в клетке казалось согласием.

Я сидела на краю кровати и смотрела на дверь.

Морвейн.

Так назывался этот дом. Дом, в котором меня держали против моей воли. Дом, хозяин которого знал о моём детстве больше, чем я сама, – и при этом не считал нужным объяснять, зачем ему моя память.

Я подошла к зеркалу.

На этот раз не стала искать в отражении испуганную девушку. Вместо этого внимательно рассмотрела своё лицо, словно пыталась обнаружить на нём следы чужой жизни. Другой причёски. Другого имени. Другого ребёнка, который когда-то носил тёмную ленту на запястье. Ничего. Только усталость. И глаза, которые почему-то казались мне чужими – слишком светлыми в этом золотистом полумраке, слишком похожими на те, что смотрели с портретов в коридоре. Я провела пальцами по левому запястью, нащупав тонкий шрам. Старый. Белый. Такой привычный, что я перестала его замечать годами.

– Элена, – прошептала я, – Кто же ты такая?

Слово прозвучало непривычно. Но не чуждо. Я повторила его ещё раз – тише, будто дом мог услышать. И вдруг вспомнила. Белую комнату. Запах лекарств. Резкий, сладковатый, навсегда въевшийся в нос. Маленькую ладонь, которая крепко держала мою руку. Не взрослую. Детскую. Упрямую. А потом чей-то шёпот – близко, почти в самое ухо, так, чтобы не услышали те, кто ходил за дверью в белом:

«Если однажды ты забудешь своё имя, не позволяй им выбрать за тебя новое».

Я резко отдёрнула руку. В зеркале я увидела своё отражение. И на мгновение мне показалось, что оно улыбнулось. Хотя я сама этого не делала. За окном сад уже тонул в синеве. Чёрные розы стали пятнами без контура. Лес стоял стеной.

Где-то в доме, далеко – или недалеко, здесь расстояния врали, – тихо закрылась ещё одна дверь. Я легла, не гася свет у изголовья. Свет казался тонкой защитой, почти детской. Я смотрела в потолок с лепниной и повторяла про себя два имени, пока они не начали путаться. Эвелин. Элена. Одно из них, возможно, было настоящим. И я уже не была уверена, какое именно мне нельзя отдавать этому дому.

Глава 4

«В любой клетке есть правила. Самые жестокие

из них – те, которые заставляют узника поверить, что за пределами решётки его

ждёт нечто худшее».

Из дневника неизвестной пациентки клиники "Святой Агнессы".

Утро в Морвейне начиналось слишком тихо. Не городская тишина, которую можно принять за передышку между сигналами машин и чужими голосами, а другая – плотная, почти вещественная. Ни шагов за стеной соседней квартиры, ни лифта, ни далёкого гула дороги. Только ветер, шарящий по стеклу, да редкие, размеренные шаги где-то в глубине дома, словно сам особняк дышал медленно и не собирался никуда спешить.

Я проснулась раньше, чем открыла глаза. Всю ночь спала чутко, прислушиваясь к каждому шороху. Несколько раз казалось, что кто-то останавливался за дверью: пауза слишком длинная для случайного прохода, дыхание – или то, что я приняла за дыхание, – слишком близко. Когда я поднималась и проверяла, коридор оставался пустым. Лампы горели ровно. Ковровая дорожка лежала безупречно. Ни тени, ни следа. На этот раз за дверью действительно кто-то стоял. Негромкий стук. Три коротких удара, без спешки.

– Мисс Морроу?

– Что? – Я села на кровати. Простыня была холодной у края, как будто комнату проветривали, пока я спала.

– Завтрак будет подан через пятнадцать минут. – Голос принадлежал женщине. Спокойный, немного хрипловатый, без угодливости и без тепла. Голос человека, который произносит одно и то же каждое утро и не ждёт, что ответ изменит расписание.

– Я не голодна.

– Господин Вейл просил передать, что будет ждать вас в столовой.

Я посмотрела на дверь. Дерево было тёмным, тяжёлым, с новой латунной ручкой, которая не сочеталась со старым полотном.

– А если я не приду?

Короткая пауза. Не растерянность – расчёт.

– Тогда завтрак принесут вам в комнату.

Я усмехнулась.

– Какое великодушие.

Женщина ничего не ответила. Удаляющиеся шаги растворились в ковре так быстро, будто её и не было.

Я опустила ноги на пол и несколько секунд сидела неподвижно. Паркет был холодным. Вчерашний разговор с Адрианом не отпускал: его спокойствие раздражало больше любой угрозы. Ещё сильнее раздражало то, что он знал о клинике Святой Агнессы и связывал меня с пожаром двенадцатилетней давности так уверенно, словно держал в руках не догадку, а документ.

Но хуже всего было имя.

Элена.

Я подошла к зеркалу. Свет падал сбоку, и лицо казалось чуть чужим – не искажённым, просто не до конца моим.

– Кто ты такая? – спросила я в очередной раз в свое отражение.

Отражение, разумеется, не ответило.

Сегодня мне предстояло выяснить хотя бы одно: насколько далеко простирается власть Адриана Вейла и есть ли у этого дома слабые места. Не героический побег из фильма. Сначала – карта. Люди. Привычки. Двери, которые открывают, и двери, которые обходят. Потому что я собиралась отсюда выбраться. И чем раньше, тем лучше.

Столовую я нашла не сразу. Коридоры Морвейна были устроены так, словно архитектор нарочно хотел запутать каждого, кто впервые попадал внутрь: одинаковые ниши, одинаковые рамы, повороты, которые обещали выход и возвращали к лестнице. Портреты смотрели слишком внимательно. Часы в одном из пролётов отставали – или мне так показалось.

Когда я вошла, за длинным столом уже сидел Адриан. Чёрная рубашка, рукава закатанны. Волосы свободно лежали на плечах. Перед ним – чашка кофе и раскрытая газета, словно это был самый обыкновенный вторник в самом обыкновенном доме. Он поднял глаза не сразу, дав мне секунду постоять в дверях, как гостье, которую впускают по расписанию.

– Доброе утро, – спокойно сказал он.

– Не уверена, что оно доброе.

– Это зависит от того, с чем сравнивать.

Я остановилась возле свободного стула.

– Вы всегда завтракаете в такой компании?

– Обычно я завтракаю один.

– Тогда вам повезло. Сегодня у вас появилась возможность разнообразить утро.

Адриан едва заметно улыбнулся. Не тепло. Скорее так, будто моя попытка съязвить подтвердила какую-то его мысль – и мысль эта его не удивила.

Я села напротив. На столе стояли фрукты, свежая выпечка, сыр, несколько блюд с горячей едой. Всё выглядело настолько аккуратно, что мне стало не по себе: красота здесь была не гостеприимством, а дисциплиной.

– Вы не боитесь, что я отравлю вашу еду? – спросила я.

– Вы не похожи на человека, который стал бы тратить яд на завтрак.

– А вы, похоже, слишком высокого мнения о моих кулинарных способностях.

Он отложил газету. Сгиб вышел идеально ровным.

– Вы плохо спали?

– Представьте себе. Не каждый день просыпаешься в доме незнакомца в роли пленницы.

– Вы уже знаете моё имя.

– Это не делает нас друзьями.

– Я и не предлагал дружбу.

Я взяла чашку с кофе. Аромат был дорогим, почти обидным в своей правильности.

– Тогда давайте сразу к делу. Я хочу домой.

– Нет, – слово прозвучало так же спокойно, как просьба не ставить мокрый стакан на полированное дерево.

– Вы не устали повторять одно и то же?

– Нет.

Я поставила чашку и взмолилась всем богам, чтобы не двинуть ему по роже.

– Почему я здесь?

Адриан смотрел на меня так, словно отмерял не правду, а дозировку.

– Потому что ваше прошлое связано с моей семьёй.

– Я не знаю вашу семью.

– Вы ошибаетесь.

– Тогда объясните.

– Не сейчас.

Я невольно рассмеялась.

– Вы серьёзно? Вы похитили меня, заперли в своём доме, говорите загадками и ещё выбираете, когда мне позволено задавать вопросы?

– Вы можете задавать любые вопросы, Эвелин.

– Но не получите ответов?

– Теперь вы начинаете понимать.

– Вы отвратительный человек, – раздражение поднялось к горлу, горячее и бесполезное.

– Мне говорили.

Он спокойно вернулся к завтраку. Именно это – отсутствие театра, отсутствие угрозы, привычка обращаться с чужой жизнью как с пунктом внутреннего распорядка – окончательно вывело меня из себя.

Вот ублюдок!

После завтрака Адриан попросил Леонарда проводить меня по дому.

Слово «попросил» здесь означало то же, что «приказал», только произнесённое тоном администратора гостиницы. Леонард появился через несколько минут, будто стоял за дверью ровно столько, сколько требовалось, чтобы не выглядеть подслушивающим.

– Мисс Морроу.

– Вы всегда так вовремя?

– Только когда это необходимо.

– Как удобно.

Он проигнорировал замечание так вежливо, что это само по себе было ответом.

– Если вы готовы, можем начинать.

Я поднялась.

– С удовольствием. Мне не терпится узнать, в какой именно части вашей тюрьмы я нахожусь.

– Морвейн не тюрьма.

– Разумеется. В тюрьмах обычно не бывает таких красивых люстр.

Леонард посмотрел на меня. Взгляд был ровный, почти человеческий – и оттого опаснее.

– Вы быстро учитесь.

– Чему именно?

– Не доверять словам.

Я хотела уточнить, но он уже направился к выходу. Пришлось идти следом: в этом доме инициативу изображали как услугу. Экскурсия началась с первого этажа.

Библиотека оказалась самой большой комнатой, которую я когда-либо видела. Шкафы тянулись почти до потолка, вдоль стен стояли лестницы на колёсиках, в центре – кожаные кресла и массивный письменный стол, на котором не было ни одной лишней бумаги. Воздух пах пылью, воском и чем-то сухим, старым. Я невольно задержалась у полок.

– Здесь собрана большая коллекция?

– Семейная библиотека. Некоторые книги существуют в единственном экземпляре.

Я провела пальцами по корешку. Кожа была тёплой на ощупь, как живая.

– Можно ими пользоваться?

– Если господин Вейл не возражает.

Я убрала руку.

– Конечно. Даже книги здесь принадлежат ему.

– В этом доме многое принадлежит господину Вейлу.

Ни гордости, ни осуждения. Констатация, отточенная годами.

Дальше мы прошли через небольшую гостиную, музыкальный зал и зимний сад. Гостиная была для гостей, которых сюда, кажется, не ждали. В музыкальном зале стоял рояль под чехлом: чёрный, молчаливый, словно инструмент тоже знал правила и предпочитал не нарушать тишину.

Зимний сад оказался особенно красивым – и особенно фальшивым в своей безмятежности. Стеклянный потолок пропускал тусклый дневной свет. Вдоль стен росли высокие растения, посреди помещения бил маленький фонтан. Воздух был влажным, пах землёй и цветами, и на секунду можно было поверить, что за стеклом – свобода, а не ещё одна декорация.

Я остановилась возле стеклянной двери. За ней виднелась часть сада с чёрными розами.

– Можно выйти туда?

– Нет.

Снова тот же тон: не запрет палача, а пункт из памятки для постояльцев.

– Почему?

– Эта территория закрыта для посетителей.

– Я не посетитель. Я пленница.

Леонард посмотрел на меня.

– Не думаю, что господин Вейл оценит подобную формулировку.

– А мне совершенно плевать, что он оценит, – спокойно ответила я.

Мы продолжили путь. Я запоминала: сколько шагов от зимнего сада до лестницы, где окно смотрит во двор, где коридор сужается. Морвейн не был лабиринтом в сказке. Он был клеткой, спроектированной человеком, который понимал, что красивые стены держат лучше решёток.

В конце коридора находилась ещё одна лестница. Она вела наверх, к длинному проходу с высокими окнами. Леонард обошёл одну из дверей, даже не взглянув на неё. На табличке не было номера. Только небольшая металлическая пластина с выгравированной буквой «W».

– Что находится там?

– Западное крыло.

– И?

– Оно закрыто.

– Почему?

– Потому что таково распоряжение господина Вейла.

Я посмотрела на дверь. Старая древесина, потемневшая ручка, новый замок. Слишком новый для такой старой двери. Слишком старательный, чтобы быть простой предосторожностью.

– Что там?

– Ничего, что вас касается.

– Вы удивительно разговорчивы.

– Я уже говорил, что стараюсь не утомлять гостей лишними подробностями.

– Вы оба просто невыносимы, – я усмехнулась своему замечанию.

К полудню я знала о Морвейне гораздо больше, чем утром. И одновременно понимала, что почти ничего не знаю.

В доме было множество помещений, но некоторые двери оставались запертыми без табличек, словно отсутствие названия само по себе было охраной. Сад окружала высокая ограда. Главный вход сторожили двое мужчин, которых я видела только издалека: не форма, не грубость – тихая компетентность. Ворота открывались с пульта. На окнах первого этажа стояли незаметные металлические фиксаторы. Камеры я не увидела сразу, но к полудню научилась искать не сами устройства, а углы, которые слишком удобны для наблюдения.

Морвейн был красивым. И совершенно непригодным для побега – пока его не изучишь как следует. Когда мы вернулись к моей комнате, Леонард остановился у двери. Руки за спиной. Голос ровный, будто он зачитывал правила проживания, а не условия несвободы.

– Господин Вейл просил передать вам несколько правил.

– Как трогательно и даже мило с его стороны.

– Первое. Вы не покидаете территорию поместья без разрешения. Второе. Западное крыло закрыто для вас. Третье. Вы не должны пытаться связываться с внешним миром через сотрудников дома.

– А если попытаюсь? – я посмотрела на мужчину с вызовом.

– Это будет расценено как нарушение договорённостей.

– Каких ещё договорённостей? Я ничего не подписывала.

Леонард слегка наклонил голову.

– Тогда считайте это предупреждением.

Предупреждением, произнесённым так, будто речь шла о часах тишины и запрете курить на балконе.

– Четвёртое правило будет?

Он выдержал паузу. Не для эффекта – для точности.

– Не пытайтесь обмануть господина Вейла, – я рассмеялась. На этот раз совершенно искренне.

– И это говорит человек, который работает на того, кто держит меня взаперти?

Леонард не изменился в лице.

– Именно поэтому я и говорю. – Он развернулся.

– Подождите. – Мужчина остановился. – А если я нарушу все четыре правила?

Он посмотрел на меня через плечо. В глазах не было злости. Была усталость человека, который видел, чем заканчиваются чужие «а если».

– Тогда вам придётся познакомиться с последствиями.

Дверь закрылась мягко. Замок щёлкнул без драмы. Я снова осталась одна.

Весь день я провела в комнате – не из покорности, а потому что сначала нужно было понять границы клетки изнутри. Сначала пыталась открыть окно: рама поддалась на дюйм и упёрлась в фиксатор. Потом проверила замок на двери: снаружи он слушался ключа, изнутри изображал вежливость. Затем осмотрела каждый угол: под кроватью, за зеркалом, в ящиках, в подкладке штор – в надежде найти телефон, записку, хотя бы трещину в этой идеальной постановке.

Ничего.

К вечеру я устала настолько, что даже злиться стало тяжело. Злость требует топлива. Здесь топливо отмеряли аккуратно: еда вовремя, тишина вовремя, внимание – только когда его хотят оказать.

На тумбочке лежала новая одежда. Несколько платьев, свитера, нижнее бельё, домашняя обувь. Всё было моего размера. Не приблизительно – точно. Я долго смотрела на вещи. Ткань была мягкой, новой, без ценников. Кто выбирал это? Кто знал размер, длину рукава, то, что я ненавижу слишком высокий ворот?

И почему у меня возникло ощущение, что комнату готовили не вчера, а заранее – как номер для гостьи, чей приезд давно стоял в календаре?

Я подошла к зеркалу и сняла свитер. На внутренней стороне левого запястья снова оказался заметен тонкий шрам. Белёсый, почти стёртый временем, но упрямый. Я коснулась его пальцами. Воспоминание пришло внезапно, без вежливости. Маленькая рука. Белая повязка. Женский голос, тихий и твёрдый:

– Не трогай, Элена. Иначе снова будет больно.

Я отшатнулась от зеркала. Дыхание сбилось. Имя прозвучало в голове отчётливее, чем ночью, чем вчера, чем во всех обрывках, которые я пыталась списать на сон.

Элена.

Я закрыла глаза, пытаясь удержать картинку. Белая ткань. Запах спирта. Чей-то пальто у двери. Но воспоминание рассыпалось, словно песок между пальцами: чем крепче сжимаешь, тем быстрее теряешь. Когда я снова посмотрела на отражение, лицо казалось совершенно обычным. Только теперь я не была уверена, что узнаю его.

Ужин мне принесли в комнату. Та же женщина не вошла – только оставила поднос и исчезла, соблюдая дистанцию, которую здесь называли уважением. На подносе стояли тарелка с супом, хлеб и стакан воды. Рядом лежала небольшая карточка.

Я развернула её. Несколько слов ровным почерком:

«Надеюсь, вы начали привыкать к Морвейну.

А. Вейл».

Я скомкала карточку.

– Самодовольный ублюдок.

Суп оказался вкусным. Это раздражало ещё сильнее. Трудно ненавидеть место, которое кормит тебя так, будто заботится. В этом и была жестокость правил: они не ломали сразу. Они приучали.

Я почти закончила ужин, когда за дверью раздались шаги. На этот раз никто не постучал. Замок щёлкнул, и в комнату вошёл Адриан – так спокойно, словно стук был излишеством, которое он себе не должен. Я резко поднялась.

– Вы не слышали, что перед входом в комнату обычно стучат?

– Слышал.

– Тогда почему не стучите?

– Потому что это мой дом.

Он остановился возле двери. Тёмная рубашка, ворот расстёгнут. Волосы свободно спадали на плечи. При свете настенных ламп шрам на подбородке казался ещё заметнее – не украшением, а напоминанием, что его спокойствие когда-то уже ломали.

– Как вам Морвейн?

– Прекрасно. Особенно запертые двери.

– Вы познакомились с правилами?

– Да. У вас удивительно богатая фантазия.

– Они несложные.

– Для человека, который не может покинуть собственную комнату, возможно.

Адриан перевёл взгляд на поднос.

– Вы поели.

– Не хотела обижать повара.

– Разумно.

Я скрестила руки на груди.

– Зачем вы пришли?

Он помолчал, затем подошёл к окну и посмотрел на сад. Чёрные розы внизу казались пятнами туши на зелени.

– Вы сегодня интересовались западным крылом.

Я напряглась.

– А вы сегодня следили за мной?

– В этом доме никто не делает ничего, о чём я не узнаю.

– Как удобно быть богом в собственном маленьком королевстве. – Он повернул голову ко мне.

– Не путайте власть с всеведением, Эвелин.

– А вы не путайте пленницу с человеком, который добровольно согласился играть по вашим правилам, – Адриан посмотрел на меня долгим взглядом. Не оценивающим тело – оценивающим совпадение.

– Вы очень напоминаете мне одну девочку.

В комнате стало тихо. Даже фонтан в зимнем саду, казалось, замолчал за несколько коридоров отсюда.

– Какую?

Он не ответил сразу.

– Ту, которая никогда не умела вовремя останавливаться.

– Может быть, она просто не любила, когда ей указывали, что делать.

На его лице появилось едва заметное выражение – не улыбка, не боль, что-то между ними, слишком личное для чужого дома.

– Возможно.

Я сделала шаг вперёд.

– Вы знали меня раньше?

Адриан не отвёл взгляда.

– Да.

Одно слово. Я почувствовала, как внутри всё сжалось – не от страха, от узнавания пустоты, которую это «да» внезапно очертило.

– Когда?

– Давно.

– Где?

– В месте, которое вы не помните.

Я пыталась найти в его лице подсказку и находила только контроль.

– В клинике Святой Агнессы?

Он не ответил. Молчание оказалось красноречивее любых слов: не подтверждение для суда, подтверждение для меня.

– Я была там?

Адриан медленно направился к двери.

– Спокойной ночи, Эвелин.

– Не смейте уходить!

Он остановился.

– Что?

– Вы не можете бросать мне обрывки и ждать, что я буду молчать.

– Я ничего от вас не ожидаю.

– Тогда зачем вы меня здесь держите?

Он повернулся. На этот раз взгляд был совершенно холодным – не ярость, а пепел.

– Потому что двенадцать лет назад в одной комнате сгорела моя жизнь. И вы – единственный человек, который может объяснить мне, почему.

Я не успела ответить.

Он вышел. Дверь закрылась. Замок щёлкнул мягко, почти вежливо, как в хорошей гостинице, где ночь начинается по правилам, а не по желанию гостя.

bannerbanner