Одна душа на двоих

В итоге семью голосами против двух Совет принял решение отправить Талика на обучение воинскому искусству сроком на тридцать лун, что одновременно будет зачтено ему в качестве наказания.

Альма успокоилась, руки ее обмякли. Шенне же, наоборот, превратилась в комок нервов: сердце ее готово было пробить грудную клетку, в глазах потемнело, руки задрожали. Что есть силы она всматривалась в лицо Талика, ожидая от того сигнала к действию. Она была готова к любому его решению – бежать, призвать коготь, перебить старейшин – все что угодно, только не оставаться одной. От потрясения Шенне даже забыла, что разлучение их означало для обоих неминуемую смерть.

Должно быть заметив, что девушка вся дрожит от волнения, Альма попыталась ее успокоить, но та не расслышала ни единого ее слова.

Наконец Талик встал, вышел в центр образованного Советом круга и поднял правую руку. В Калахаси не было принято давать осужденным последнее слово: решения Совета обжалованию не подлежали. Тем не менее слово могло быть дано любому члену общины, даже подсудимому.

– Да, говори, – кивнул ему яр Минжур.

– Старейшины, – мягким ровным голосом, словно совсем не волнуясь, начал юноша, – хотя ваш приговор суров, он мудр и верен для общины. Но если все ж вы не хотите… его удаче подвергать, прошу обдумать небольшое дополненье.

– Каков наглец! – возмутился было Муган.

– Нет, продолжай, Талик, – повелел сиплый старческий голос.

– Прошу вас поженить меня с Шенне и вместе с ней отправить в обученье!

16. Прощание

– А?!

– Поженить?!

– У вас нет полных лун!

– С чего нам отпускать ее?!

– Такую чешую и коготь!

– Да это наглость!

– Чушь!

Альма широко улыбнулась. Слезы ее, давно просившиеся наружу, таки потекли, но уже, надо думать, от радости и гордости за свое дитя.

Шенне же все еще трепетала от страха неизвестности, ведь сказанное Таликом еще совсем не было решением, это была лишь дерзкая заявка, вызов.

– Да тише, тише, – устало поднял руку старейшина Минжур. – Ты поясни, Талик, зачем так поступать нам?

Юноша нашел свои аргументы за короткий срок и был не слишком уверен в их полноте и убедительности. Ему сильно не хватало времени и Шенне, чтобы все спокойно и критически разобрать. Но что было, то было. Оставалось лишь надеяться, что Совет будет исходить из общинного блага и что логика Талика окажется убедительной.

– На то есть три причины, – сказал Талик и повернулся к яру Минжуру. – И первая – ее талант не меньше моего, как воин она будет даже лучше. Вторая…

Он на секунду перевел взгляд на Шенне, дабы та не восприняла последующие слова всерьез:

– За те луны на чужбине… меня чужачка может охмурить… и заманить к себе, в свою общину. С женой родной такое не случится. И третья – мы с Шенне друг друга любим. Уже давно. И потому, если кому идти со мной, то ей и только.

– Забавно, – просипел Яр. – А она согласна?

– Конечно! – чуть не подпрыгнула девушка.

– Но у вас нет полнолунья! – вновь вспомнила про устав яра Нордан.

– Немного не хватает им, пускай, – отмахнулась Аржана.

– Да все бы ничего, но обученье ж недешево очень. А если двое… – засомневался яр Багур.

– У нас склады полны, лишь меньше так сгниет, – не согласилась яра Янзул.

– А может, девочку, напротив, мы оставим? – как гром среди ясного неба возразил яр Муган. – Чтоб он вернулся, а?

– Я – за! – вновь поддержал его Намхай.

– А в этом смысл есть!

Пальцы Шенне, было уже успокоившейся, сжались в кулаки. В тот миг она искренне пожалела, что они с Таликом тогда не совершили спланированное убийство.

– Ну яр Муган! Намхай, и ты, Сахир! – с укоризной в голосе перебила их яра Аржана. – Вы что, себя не помните в их луны? То страсти возраст, вовсе не любви! Одну отнимешь – за другой увьется. Нельзя нам рассуждать тут по себе!

– Права Аржана, – вынес вердикт Минжур, – и Талик по делу молвил. Отправить вместе.

– Ну так давайте женим на другой и с ней отправим? – не унимался Муган. – Шенне ж оставим здесь ради защиты.

– Старейшина Муган, – ответил с раздражением яр Багур, – когда заходит речь об их семействе, ты словно сам не свой! Твой ум, смекалка, прозорливость… засыпают будто! Хотите юношу в любви насильно поженить с другой? Затем сослать подальше и считать, что будет он общине должен? А оплатить ученье той, что без таланта? К чему, Муган?!

Яр Муган надул щеки, натужно вздохнул, а затем хлопнул ладонями по бревну:

– А ведь ты прав, Багур! Я предлагаю впредь вопросы, что задевают Альму, Корлика, ее детей и внуков, решать и обсуждать без гласа моего!

Это оказалось неожиданным даже для видавшего виды яра Багура:

– Муган, я удивлен услышать!

– Тут стоит удивляться лишь тому, что раньше я того не сделал, – отмахнулся от его похвалы лысеющий яр. – Мы люди все, Багур, все со страстями. И платим все за потаканье им… Как человек готов так жить и я, но как старейшина на то я не имею права.

После неожиданного самоустранения Мугана несогласных с предложением Талика не осталось. Все восемь судей проголосовали за.

Испытуемым, что стали невольными зрителями судебного заседания, было велено расходиться до завтра. Отъезд осужденных был намечен на утро, для чего помощнику Совета старейшин Баклаю поручили запрячь крепкую лошадь и до вечера собрать по списку товар – в уплату за будущую учебу.

Яра Аржана осталась на «праздничной» площадке, чтобы, как только увезут тело, провести ускоренный обряд женитьбы. Помимо нее и молодоженов там остались Хагал, Сана, пара любопытных девушек и три взрослых свидетеля, которыми назначили Аржана, Фарине и Баклая. Хотели остаться и Альма с Корликом, но, вспомнив о младенце, оставленном, как бы то ни было иронично, на временное попечение Дафны, они убежали.

– Шенне, – тронула Альма будущую невестку за плечо, – зайди ко мне до вашего отъезда, недолгий будет нужен разговор.

Сам брачный обряд оказался простым.

– Дадите вы три клятвы нерушимых. Нарушив их, не возродятся ваши души, – повелительно объявила яра и перечислила клятвы. – Ты первая.

– Клянусь: делить постель, не предавать с другим, в нужде быть рядом! – без доли сомнения объявила Шенне.

– Клянусь: делить постель, не предавать с другой, в нужде быть рядом, – повторил Талик.

– Возьмитесь за руки, – скомандовала старейшина, хотя в команде не было смысла, ведь они и так держались за руки. – Сим я, старейшина Аржана, подтверждаю: отныне двое вы – муж и жена.

По завершении обряда к ним подошли Хагал и Сана, наблюдавшие за процессом со стороны.

– Ну вы меня сегодня удивили! – нарочито грубым голосом изрек Хагал.

– Хотели б мы, чтоб кое-что иначе получилось, – посетовал Талик.

– Ну что, дружок, до встречи через тридцать лун?!

– Пожалуй, так!

– Удачи вам! Когда вернетесь, уверен, мы поженимся уже! – пообещал сын кузнеца Варлея.

– Постойте, я должна еще сказать, – остановила их Сана. – Шенне, тогда у Кальина твои слова… Сказала ты, вы любите друг друга. И я подумала, она вот так смела, а я все свои чувства будто прячу…

– Ну… в общем, с Саной мы благодаря тебе, – закончил за нее Хагал. – Тебе от нас большущее спасибо!

– Ну, в общем, да!

– Да я бы не решилась, – скромно опустила взор девушка, – если б Талик меня не вразумил.

– До встречи, муж с женой!

– И вам удачи!

Оставшись наконец вдвоем, они не спеша пошли домой. Шенне чувствовала себя сильно измученной и очень счастливой одновременно. Хоть ей и не хотелось покидать Калахаси, зато теперь они с Таликом были мужем и женой – одно из их желаний в тот день исполнилось.

– Ты не находишь, что те клятвы странны?

– Да, нахожу.

– Словно то главное, что нужно для семьи.

– Возможно, это то, что для общины важно, – предположил Талик. – Постель – чтоб дети были, верность – против ссор. В нужде поддержка – часть хлопот с Совета.

– В том вижу смысл, но все же… о любви нет слов… Хотя теперь уже совсем неважно это.

– Шенне, я думаю, они в любовь не верят. В ту, что на луны долгие, что навсегда. И мама тоже, и сестра моя. А если так, брать клятвы неразумно, что непременно будут нарушать.

– Ты не рассказывал мне о таких дощечках!

– То не дощечки, а мои догадки лишь.

После обеда они разошлись по домам. Каждому надо было попрощаться с родителями и собрать те немногие личные вещи, коими обладали калахасцы.

Дафна встретила дочь молча. Когда Шенне вошла в дом, мать не нашлась что ей сказать, лишь укоризненно на свою «непутевую» дочь смотрела.

– Что, мама, вижу, ты не рада? – заметив ее мрачное лицо, усмехнулась Шенне.

– Да было бы чему! – грубо ответила Дафна.

– А разве нечему? Дочь поженилась.

Девушка уже давно не искала одобрения матери и сейчас задавала этот вопрос с легко уловимой насмешкой.

– Ну а куда спешить-то было?

В этот раз у Дафны вышло немного мягче.

– А что не так? – язвительно улыбнулась девушка. – Не нравится Талик?

– Потом разлюбишь, да уж будет поздно…

Казалось, женщина готова заплакать от обиды за дочь.

Шенне вздохнула: ее мама тоже не верила в прочность ранней любви.

– Да мама, ты несешь чухню, – все еще спокойно заявила дочь, чувствуя, что начинает медленно закипать.

– Кто? Я?!

– Да, ты! Ну будь то через десять лун иль тридцать? Что б изменилось?!

Девушка ощутила нарастающую злость и попыталась тут же ее усмирить:

– Ничего, все то же: «Потом разлюбишь, и уж будет поздно…»

– Ты, я смотрю, грубишь?!

Тон дочери, видимо, взбесил Дафну.

– Я не грублю, – будто обиделась Шенне, – лишь говорю на равных.

– Имела я в виду другое, – пошла на попятную и мать. – Что страстна первая любовь всегда, но долговечна – это очень редко.

– Чем вторая лучше? – совсем не понимала ее девушка.

– С ней шансов больше, – снисходительно пояснила мать, – и ума. Чтоб из-за глупости семью всю не разрушить!

– Ну мама, ты себя послушай! Друг друга любим мы уж сорок с лишним лун и за весь срок ни разу не ругались. Ты ж предлагаешь позабыть его… лишь только из-за «очень редко». Затем найти, кого почти не знаешь, и с ним остаток жизни провести?

– Все, замолчи! – вновь горячилась Дафна. – Ничто уж не изменишь!

– Как скажешь, мам!

Подавив новую волну раздражения, Шенне спешно скрылась на веранде, той самой, на которой любил отдыхать яр Каир.

«Тупица! – недовольно пыхтела про себя девушка. – Нет, мне она, конечно, мать, и, вероятно, не желает зла… Но все ж она совсем меня не слышит!»

Тем не менее по прошествии минуты Шенне почти полностью остыла. Ранее обидчивая и импульсивная, за годы общения с Таликом она стала отходчивой и рассудительной.

Отойдя и на этот раз, теперь она просто смотрела на старую, местами прогнившую веранду, на их пока еще ухоженный фруктовый сад, за работой в котором она провела долгие месяцы, на большой глиняный кувшин, в котором уже много лет держали они воду для умывания. Все это уже завтра должно было стать лишь воспоминанием. Завтра, которое страшило ее куда больше, чем интриговало.

– Ну что, красавица, ты поженилась? – неслышно вышел к ней на улицу отец, оперся плечом о стену, улыбнулся.

– Как видишь, папа. Завтра уезжаю.

После того полного взаимных угроз разговора их отношения изменились, окончательно потеряв патерналистский характер. Теперь они говорили скорее как старые знакомые или даже давние друзья, утратившие теплоту прежней дружбы, но еще не доверие.

– Надолго?

– Целых тридцать лун.

– Тогда понятно. Это маму разозлило?

– Да вроде нет. Женитьба ее злит… Считает, что с Таликом мы не пара.

– Того никто не знает наперед.

– Ну… как сказать.

Шенне была благодарна отцу хотя бы за отсутствие поучений и укоров:

– А кстати, она дома?

– Ушла к больной.

– Скажи тогда, чего вдруг все заладили про первую любовь? Что шансов мало и она того не стоит. Так вот, ты маму первой, что ли, полюбил?

– Нет, – меланхолично улыбнулся Таймур, ведь их с Дафной поженили по решению Совета, они не любили друг друга.

– А она тебя?

– Едва ли.

– И что? Чем это лучше, чем жениться сразу?

Вместо ответа последовал тяжелый вздох. За ним еще один.

– Сказать попробую, Шенне, хоть толком сам, по-моему, не знаю.

Таймур сложил руки на груди, устремил взгляд в пустоту:

– В утрате страсти дело, быть возможно. Любовь великая ведь все равно пройдет, за ней наступит горечь, злость, обида. Ну а постарше мы ведь более спокойны, уже способные прощать и привыкать. Хотя все может быть не так… Не знаю.

Девушка задумалась. В целом отец говорил то же самое, что и мама, но более доходчивыми словами, без раздражающих негативных эмоций. В словах этих была логика, но и изъян оставался тем же.

– Но, папа, если есть у нас с Таликом пониманье, в чем смысл отказа от большой любви?

– Ни в чем, если оно, конечно, есть… Как бы то ни было, Совет одобрил. А это значит, все у вас в порядке, ведь девять их мудрее нас двоих.

– И правда.

– Да мы и сами с Дафной те еще глупцы. Твердим тебе о браке крепком, страдая сами от отсутствия любви.

Наступила долгая пауза. Очевидно, отец намекал на тот эпизод с Альмой, возможно пытаясь объяснить и как-то оправдать себя в глазах дочери.

– Ванжур ведь брат мой? – тихо спросила дочь.

– Думаю, что да, – так же тихо ответил отец.

– Понятно. А ее ты любишь?

– Шенне, не знаю, – еще пуще опечалился и без того меланхоличный в тот день Таймур. – Кажется, что да. В одни минуты. А в другие – нет. Но то не важно нам, ведь по уставу… быть вместе все равно не суждено.

Поскольку Шенне и Талик теперь были женаты, они могли на законных или, правильнее сказать, уставных основаниях спать в эту ночь вместе. Ночевать было решено у Талика, прямо на полу маленькой веранды, положив на него несколько охапок соломы.

Когда все прочие дела были сделаны, девушка подошла к Альме, которая в заботах о младенце позабыла о молодых и ранее озвученной Шенне просьбе. Ванжур только заснул. На цыпочках женщина прокралась в свой рабочий уголок, при свете свечи что-то достала из-под груды клубков и лоскутов и вышла к ожидающей ее невестке.

– Шенне, прими вот это платье.

Она протянула девушке аккуратно сложенную светлого цвета одежду.

– Но… – смутилась девушка.

Дары в общине были редким явлением. Калахасцы практически не имели ничего личного: жилище, еду, одежду, домашнюю утварь, землю – все предоставляла им община. То редкое, что они производили иногда для себя, отдавать другим было не принято. В лексике калахасцев вообще отсутствовало слово «подарок», а «дар» применялся исключительно в отношении небесных даров.

Еще более смущало Шенне то, что это было подобием шафранового платья, с которым у нее сложилась устойчивая негативная ассоциация.

– Я шила его долго, для тебя, – не обратила внимания на ее смущение Альма. – Я ж знала, что вы женитесь когда-то.

Девушка наконец осмелела и приняла подарок.

– Оно все под тебя, смотри! – приподнимая край платья, возбужденно шептала ей мастерица. – Цвет серо-голубой, как у тебя глаза! Ткань твердая, под твой характер. От пояса свободное, чуть-чуть колена выше – в таком тебе хоть бегать, хоть сражаться. А шорты – в цвет каштана, к волосам!

– Э-э... Я совсем не знаю, что сказать, – засмущалась девушка.

– Не надо говорить, Шенне. До той поры… пока Талика любишь, все мое – твое. Но если вдруг предашь, то станешь враг навеки!

Часть II. Ганбатар

1