Бог дураков

Нет, всё это слабость, недостойная такого прожженного плута, каковым я, надеюсь, являюсь. Никакого плача, прочь! Раз уж так получилось, надо не скулить, а стараться выжить. Первым делом подкрепиться. Хоть каплю жизненной энергии восполнить. Выловив и выкинув живность, превозмогая отвращение, я проглотил обед. Не скажу, что противно, скорее безвкусно. Точно вату жуешь.

Прихлебывая водичку, осмотрелся. Уже рассвело, если это можно назвать рассветом. Небо здесь — непроницаемая свинцовая пелена. Вечный полумрак.

Вскоре показался и сам город. Ну что сказать? Черные и убогие трущобы, из которых там и сям выглядывали громоздкие мрачноватого вида строения непонятного назначения, да поросшие диковатым лесом скалы. Первая мысль, пришедшая в голову, глядя на эти строения, — тюрьмы, наподобие тех, что зовутся в бесчисленных энкомьендах первого las Torres de la Agonía — башнями, где осужденные медленно предаются смерти. А может, это храмы в честь того, кто сюда меня спихнул? Или владения колдунов скверны? Если честно, невелика разница.

В центре острова, на холме, возвышался не менее мрачный замок, более всего напоминающий средоточие религиозного культа. Уже то, как он выглядел, вызвало недоумение — в первый раз увидел столь странную архитектуру — и… страх. О да, холодком меня определенно обдало, хоть я точно не из боязливых.

«Мне однозначно туда», — подумал я, поежившись — то ли действительно от замка веяло неким инфернальным злом, то ли просто холодно. Гнетущая атмосфера тут, очень гнетущая.

Между тем время шло, а мы знай себе тянули весло, уныло скрипели уключины, сонно плескалась вода за бортом, буднично матерился надсмотрщик, позвякивала связка ключей на его ремне.

— Что будет, когда судно встанет на якорь? — поинтересовался я у соседа.

— Как что? Разгрузимся и в подземку. На цепь. До новой ходки.

— Что за подземка?

— Дом родной.

— Темница что ли?

— Ага, ка́рсель. Слушай, ты чудные вопросы задаешь, Пабло.

— Я не Пабло, сколько можно говорить?

— Если честно, забыл, как там тебя по-новому…

— Дон Аркадио. Ладно, можно просто Аркадио. Забудь, я не дон. Я пошутил.

Надо вживаться в роль. Побуду простым эсклаво, ничего.

— Ага, Аркадио. Всё, запомнил.

— Так что за груз, омбрэ?

Хлоп выразительно посмотрел на меня.

— Ты всегда называл меня «доном Муэло», — обиженно прогудел Гольпэ-Хлоп. — Якобы я перемалываю сухари, будто у меня не рот, а мельничный жернов, но сейчас я вдруг стал «приятелем»? Не узнаю тебя, Пабло.

— Аркадио, омбрэ, не забывай.

— Не узнаю тебя, Аркадио.

Оказывается Паблито был изрядным шутником! Не знаю, как этот факт мне поможет, но на душе стало еще тягостей — хоть и не по своей воле, но прикончил-таки неплохого парнишку, до последнего сохранявшего бодрость духа, вопреки умирающей плоти.

— Если тебя это задевало, прошу прощения, — сказал я, обратив внимание на его лицо — такой челюстью, как у него, и правда можно кирпичи крошить, не то, что сухари. — А теперь ответь, пожалуйста, на мой вопрос.

— Как обычно — уголь везем, зерно, муку. Отдельно — ящики в палаццо Инквизиции. Что в них — не знаю. Скорее всего монеты — дублоны, эскудо, дукаты. Или колдовские штуки, кто его знает.

Ничего нового, и здесь имеется свой Tribunal del Santo Oficio! Дурной пример (поданный моим дражайшим папашей, кем же еще!), заразителен.

И вот, наконец, порт. Сушим весла. Есть полчаса передышки, пока владельцы судна решат все вопросы.

Что же делать, что же делать?.. Положение близко к безвыходному. Позарез нужно найти лазейку, иначе… а иначе — смерть. Что будет дальше, боюсь предположить. Воскресну в новом теле? Если это наказание — а это как пить дать наказание — эдак можно возрождаться и умирать до бесконечности. Не пойдет.

Пока размышлял, отстранено поигрывал рубином кузена Хуана. Бывшим рубином — ныне это обычный камень. Гольпэ заметил и дал совет:

— Убери, либо выкинь.

— Это еще почему?

— Увидят — сочтут, что ты готовишься к побегу или бунту.

— Камень — это что, оружие?

— Так они подумают, точно говорю.

— Вот оно как?

— Прошу, не дури, Паб… короче, не шути ты, Аркадио. А то и мне достанется. Не хочется потом на дыбе висеть. Я сыт по горло твоими проказами, Паб… э, Аркадио. Не забывай, по твоей вине я уже не раз отхватывал почем зря…

Не просто шутник, Паблито был озорником. Завидный оптимизм проявлял в самых суровых условиях. Однозначно, мой дух должен достойно унаследовать дарованное тело.

— Ладно, как скажешь, — пожал я плечами.

— И вообще, что-то ты мне не нравишься.

— Я себе тоже не нравлюсь, Гольпэ-Хлоп, или, если тебе так привычней, дон Муэло. Значит, говоришь, это у нас оружие…

Стоп, а ведь Гольпэ прав! Артефакт кузена Хуана — реальное оружие. Магическое, что самое главное. Ну-ка, проверю, есть в нем что? Ага! Искорка имеется — теплится, в ладони привычно закололо. Не знаю, отчего почернел, может тут аура такая, действует на обычную священную магию необычным образом. Плевать, если честно. Надо попробовать. Чего там Люминозо напоследок крикнул о нем? «Пользуйся с умом?» С умом — это как? Понятия не имею — Хуанито был необычным богом. Книги читал, в библиотеках так и пропадал. Идеалист до мозга костей — всем надоедал со своими проповедями о любви, братстве и равенстве, о сочувствии к неимущим и так далее и тому подобное.

Следовательно, и артефакт вряд ли одарит меня призрачным мечом. Одно знаю точно — это магический предмет из разряда «señuelo» — кинул в намеченную жертву, разогрел эфирной искрой и наслаждаешься эффектом.

Выхода нет — надо пытаться. Подожду, пока судно покинет команда. Рожа так и так остается — он несет ответственность за нас, гребцов.

И вот, момент наступил — команда ушла, остались только гребцы и наш истязатель. Вы гляньте на него, гада — прохаживается туда-сюда с важным видом, посасывает вино из бурдюка, похлопывая кнутовищем по сапогу. Ну погоди, сейчас тебе будет сюрприз!

— Сеньор! — сказал я, как только он поравнялся со мной. — У меня для вас подарок. Ловите!

Артефакт упал у его ног.

— Что это? — озадачено спросил он, поднимая камень в ржавой оправе.

Вместо ответа я прошептал заклинание. Трудно, учитывая мое состояние, но я справился, хоть и глазах помутилось. Чуть в обморок не упал.

И тут началось! Отдаю должное кузену Хуану — он был великим выдумщиком. Истинный бог справедливости и возмездия. Мое почтение! Рожа изменился в лице, упал на колени и начал… плакать. О нет, не плакать — бедняга принялся реветь в три ручья. Я сначала опешил — да что там, мы все пришли в изумление! — но поняв, что за штуку создал мой славный кузен, решил усугубить:

— Как тебе не стыдно издеваться над ближними своими, омбрэ? — сказал я.

— О боги милостивые! — воздел надсмотрщик руки небу. — Я грешен! Мне нет прощенья! Я издевался над ближними своими!

— Как ты мог поднять руку на собратьев, как ты мог оскорблять и поносить нас, обделять куском хлеба, бить, проклинать?

— О я несчастный! Мне нет прощенья! Я готов покарать себя за все злодеяния, что совершил!

Слезы так и лились, аж раскраснелся, родимый.

— Нет, нет! — сказал я. — Покарать себя успеешь, сначала помоги нам освободиться. Выпусти на волю братьев — это твой священный долг, угодный нашим «милостивым богам»! А там, глядишь, они хоть немного смягчат твою участь! — (Что касается меня, как бога, буду категоричен — однозначно нет, не смягчу ни за что. Да сгорит душа этого изверга в геенне огненной!) — Пора начать творить добро! Скинь с нас цепи, омбрэ! Это первый шаг к спасению твоей грешной души! А после сего богоугодного дела закрепи это самой горячей молитвой, какую знаешь, подкрепив сие сорокадневным воздержанием в пище и грехе, и тогда, может быть, благодать снизойдет к тебе!

— Да-да, конечно! Я буду усердно молиться, буду поститься так ревностно, что самый аскетичный монах позавидует! И, конечно же, даже не взгляну ни на одну девицу, сколь бы прекрасна она ни была!

— Великолепно, — сказал я. — А теперь отомкни наши запоры! И побыстрее, омбрэ!

— Я сейчас, вот ключи, сейчас! Я освобожу вас, братья, один миг!

Не прошло и пяти минут, как невольники сбросили с себя ненавистные цепи. Но, как бы ни каялся Рожа, мужики его доброты не оценили. Началось избиение бедняги. Полагаю, если ему и суждено будет воздерживаться от пищи и греха, то разве что в аду.

Не люблю лишнего кровопролития, уже говорил об этом. Но Рожу мне нисколько не жаль.

Вот и шанс. Почувствовав свободу, заключенные начали лютовать вовсю. Вломились в кают-компанию, завладели всем имеющимся оружием. Вместе с ними там побывал и я, прежде незаметно вернув артефакт кузена Хуана, а заодно и экспроприировав у Рожи кинжал. Также в толчее и суматохе мне удалось завладеть небольшим симпатичным пистолетом. По опыту знаю — увлекаться и набивать карманы драгоценностями и прочей шелухой не стоит. Разве что немного, только на пропитание и новое обмундирование. Разжившись всем необходимым, сунул за пояс огнестрел и скрылся в тени.

Пока остальные азартно грабили судно, подоспела городская стража во главе с альгвасилом, тут же приказавшим бунтовщикам сдаваться ради быстрой и милосердной смерти в будущем — им, дескать, отрубят головы вместо пыток, четвертования, колесования и прочих прелестей, кои, обычно, практикуются там, где присутствует Инквизиция. Бунтовщики в ответ в самых цветастых выражениях послали альгвасила и его «крючков» по известному адресу. Немедленно заработали ружья — первые выстрелы потревожили гнетущую тишину. Невольники не растерялись — подняли сходни и якорь, обрубили швартовы. Глупцы. В порту военных кораблей, как паразитов в невольничьей баланде. Зуб даю — они покойники. Но может, смерть в бою им милее «милосердного обезглавливания»? Ни тот, ни другой вариант мне не подходят, поэтому я спрыгнул.

Отчаянный поступок. И вода ледяная. Как бы не утонуть. Не стоит тянуть удачу за хвост, заберусь-ка в первую попавшуюся лодку.

К счастью, мимо проплывала рыбацкая плоскодонка. Хозяин — паренек в плаще с капюшоном, просто решил убраться от греха подальше. А то в порту ведь разгорелся настоящий бой с пушечными выстрелами, проклятиями, предсмертными криками. Ничего себе заварушка!

То, что нужно. Забравшись на лодку, взял зазевавшегося рыбака в захват. Простой удушающий прием — и парень готов. В смысле, лишился сознания. Пусть полежит, пока я отгребу подальше с глаз долой. Где-нибудь пришвартуюсь и растворюсь среди грязных темных улочек Конгохас. Заодно и переоденусь.

Скинул лохмотья, кишевшие паразитами, в море. Резиновые сапоги рыбака, грубые штаны, рубаха из дешевого, но крепкого сукна, непромокаемый плащ, сумка — то, что нужно. Не забыть повязать лицо, чтобы скрыть эстигму, да капюшон пониже надвинуть, иначе мне далеко не уйти.

— Ну извини, так получилось, — сказал я бесчувственному рыбаку, накрыв его одеялом, которым он устилал скамейку. — Надеюсь, ты не замерзнешь.

В лодке есть рыба. Отлично, хоть что-то. Но сырой есть не буду, найду, где приготовить.

* * *

Оставив беднягу на пустынном берегу, я решил причалить к наиболее убогому району из всех имеющихся поблизости. Лачуги, грязь, беднота — в теории, лучше места для эсклаво, на чьем челе выжжена клятая литера S, иначе — эстигма, не найти.

Не успел я сойти на берег, как меня обступила детвора и принялась настойчиво просить милостыню. Я бы сказал, очень настойчиво — вцепились в плащ, протянули худые ручонки. Видимо, народ тут настолько обнищал, что даже простой рыбак им показался богачом. Пришлось поделиться уловом. Не жалко, всё равно не мое.

Оставив себе несколько рыбин пожирнее, осмотрелся. Вокруг куча голодранцев. И стар и млад. Напряженно разглядывали меня, перешептываясь — или ждали, или еще чего хотели, о чем и подумать страшно. Мурашки по коже. Да, звучит отчасти нелепо — бог, и вдруг устрашился немытой толпы оборванцев. Но вы бы как себя чувствовали, пребывая в теле едва живого дохляка, которого в прямом смысле от ветра шатало? И потом, в последний раз я бывал в таких местах невесть сколько времени назад, когда был обычным смертным, притом такой же мелочью, как и настойчиво теребившая мой плащ ребятня.

Растерял необходимые навыки за годы беззаботной бессмертной жизни. Эх, растерял! «Вы все здесь чистенькие», — обвиняла нас Беллона. Не хочется признавать, но она была права.

Только один старик был занят делом — жарил на противне над костром пару тощих рыбёх. Уселся на пенек у самой кромки воды с довольным видом.

— Добрый человек! — обратился я к нему. — Не разрешите ли бедному путнику присоединиться к вашему огоньку? Я поделюсь уловом!

— А, чего?

— Я спрашиваю, можно за вашим костром ужин себе приготовить?

Старик почесал голову и махнул рукой. Непонятно, что значил сей жест, но голод не тетка, поэтому я пристроился рядом, разложил на противне свои рыбины. Не прошло и минуты, как пускающая сопли и слюни малышня окружила нас плотным кольцом. Однако это не понравилось старику:

— Пшли! — пронзительно заорал он, вскочив. — Пшли! Э? Пшли!

А потом схватил палку и давай ею размахивать. Чуть мне по голове не попал — едва успел пригнуться. Но и детки оказались не лыком шиты — ответили на агрессию градом камней. От палки я уберегся, а вот камня отхватил — по затылку, по спине. В общем, толком не поел, но переполох поднял и тут.

— Карахо! — плюнул я с досады и счел за благо поскорее убраться отсюда. Уж больно дикий народ здесь, толком и говорить не умеют, зато свирепеют на раз-два.

Практика показала, что в трущобах, подобным этим, с успехом можно совершить одно деяние — отдать концы.

Так и бродил я, неприкаянный, грустный, хоть и с пистолетом, кинжалом, артефактом в сумке (и черствым куском хлеба за пазухой!), но голодный и ослабевший. Сочтя, что в трущобах ловить совершенно нечего, кроме сомнительных приключений — всякого подозрительного сброда тут хоть отбавляй — я решил поискать счастья в более «респектабельном» местечке. Если тут таковые имеются.

Долго искать не пришлось — дошел до квартала с тавернами и борделями, лавками старьевщиков, кожевенников, медников и прочими заведениями. Конечно, тут в разы опаснее — бандиты, жулики, воры и вездесущая стража так и кишат.

Причем стража не стеснялась пускать в ход силу — секли за малейшее прегрешение, особо отличившихся тащили куда-то (не на галеры, нет?), или вообще вешали — три свежих мертвеца уже болтались по соседству с мумифицировавшимися от времени преступниками.

М-да…

Рассудив, что лучший способ уберечься от неприятностей — затаиться в тени, я так и сделал. Уселся в неприметном месте, принялся наблюдать. Дождусь ночи и пошурую в домах. Да, риск, учитывая мое состояние, но с другой стороны — воскреснув, буду умнее.

Вскоре мой нюх уловил соблазнительные запахи копченостей. Вижу — мясная лавка и загончик с поросятами в безлюдном тупичке. Примитивный двухэтажный дом. На мое счастье, мясник — лысый толстый детина в обляпанном кровью фартуке и устрашающим тесаком за поясом — ушел куда-то, заперев за собой дверь.

Так-так, дома никого… Это шанс, а то я так ноги протяну с голодухи. Перемахнул через загородку, двинулся напрямик, прямо через загон.

Свиньи с увлечением что-то жрали. Присмотрелся и обомлел — в грязище лежали куски чьей-то плоти. Мне даже привиделись отрубленные человечьи руки и ноги. Увязая в густой жиже, я поспешил покинуть общество этих милых животных, которых мы так любим употреблять в пищу.

Мы едим их, они — нас. В некотором смысле — честный обмен.

«Погоди-ка, милейший Аркадио! Что-то тебя нехорошие мысли одолевают! Где свойственная тебе ирония, где неиссякаемый оптимизм, где отвага, присущая исследователю, где проницательность мудрого и всё видящего авантюриста?» — возмутился прежний бог хитрости и коварства.

«Ха! Ты в заднице, дон Аркадио, кабальеро де фортуна! Причем в глубокой. Посмотри на себя — стоишь, с выражением безмерного страдания счищая с украденных сапог нечистоты, кровь и кишки. Безграничная хандра и черный юмор — вот твой удел. Помнишь, как сказал Люкс Деус, твой новый повелитель? Мрак, уныние и несчастные во скорбях. И черствый несъедобный хлеб на закуску. Вот и первый пример — свинарник, где порося глодают людские потроха. Но тебя это не смущает, ты вообще предпочитаешь не задумываться об этом, ибо ты так голоден, что осознание всего того ужаса, ныне окружившего тебя, не способно пробиться сквозь зов отчаянно умоляющей о спасении плоти».

Так думает нынешний… бог дураков. Богу дураков не сопутствует удача. Это, скорее, удел хитреца. Богу дураков сопутствуют горести.

— Это мы еще посмотрим, — сказал я, прислушиваясь и просматривая дом oculus magicus, «магическим зрением». Плохо получилось, сказывается состояние, но в доме точно никого нет. Подвал, довольно-таки обширный; первый этаж — лавка; спальные помещения на втором; чердак.

Локтем разбив стекло, влез в дом. Эх, давненько я этим не занимался, давненько! Надо прокачивать навык. В доме темно, хоть глаза выколи. А зажигать свет опасно. Ничего, подожду. Постепенно привык к сумраку, и вот, я уже кое-что разглядел. Лавка как лавка, ничего особенно. Колбасы, окорока, вырезки. Кувшинчик с вином. Подкреплюсь-ка колбаской. Сказано — сделано: стянул с лица повязку, и откусил побольше. Ох! — пища богов! Честно признаюсь: обожаю колбасу, копчености, сальце. С томатным соусом, горошком и свежей лепешкой — смак! А если потушить это в печи да с овощами! О-о! Вот от горшочка ольи подриды я бы точно не отказался.

Итак, легкий перекус свершился, я почувствовал прилив сил и решил… осмотреть подвал. Совет начинающим ворам — идете на дело, не увлекайтесь! Это же избитая истина, черт возьми! Любопытство и жадность я бы записал в перечень первейших смертельных грехов.

Как вы уже догадались, туда я и полез. Решив, что с улицы не заметят, разжег лампу, стоявшую тут же, на поставце. На двери засов и примитивный висячий замок, который легко вскрыть гвоздем — нужная вещь отыскалась на стеллаже с инструментами, больше похожими на пыточные. Тут же висит фартук, перчатки до локтей, маска, похожая на мешок с прорезями для глаз.

Топор воткнут в окровавленный пенек. Массивный двуручник прислонен к стене.

Это точно мясник? Даже любопытно стало.

Открыл и ужаснулся — подвал битком набит мертвецами. Куски тел вперемешку с говяжьими и свиными тушами развешены на крюках. Это что такое?

«Как что? — усмехнулся бог дураков. — Это, мой друг, Скорбь во всей своей красе!»

«Не узнаю тебя, — сказал бог хитрости и коварства. — Нет, не узнаю. Я в печали, как сказал бы отец».

Надо было догадаться — безлюдный тупик, угрюмый неказистый дом, свиньи, поедавшие трупы… Это же жилище палача! Нет, ну что за я придурок? Понимаю, ослаб, оголодал, но думать-то надо? Эх, Аркадио, Аркадио…

Ладно, не всё еще потеряно. Скорей бежать! Мне нет дела до того, что здесь творится. Прихвачу съестное и буду таков.

Уже поднимаясь по лестнице, я услышал, как хлопнула дверь. Кто-то кашлянул, высморкался, смачно харкнул, выпил воды, пополоскал горло. Проклятье! Палач вернулся! К своему стыду, признаюсь, что меня охватила паника. Во время которой я сшиб ведро с водой в углу.

Или не с водой — не суть важно.

Глава 4. Пища для демонов настоящих и воображаемых

Не успел я и пикнуть, как палач с завидной для такого толстяка прытью ворвался в подвал, взглянул на меня, как бык на красную тряпку, изрыгнул из своей пасти что-то отдаленно напоминавшее ругань, и не тратя времени на расспросы — кто я такой, зачем тут, да почему — обрушил на меня свой тесак.

Тут богу коварства, а вернее богу дураков, и наступил бы прискорбный конец, если бы не ведро с помоями. Данный бесхитростный предмет помешал не только мне, но и хозяину. Упасть заплечных дел мастер не упал, но промахнулся. Страх подстегнул меня, слабость испарилась как не бывало.

И понеслось — палач размахивал тесаком, выбивая штукатурку из стен и круша полки, я вертелся юлой, пытаясь улизнуть наверх и смыться из злополучного дома. Бодаться с этой тушей с моей-то формой нет смысла, меня и ребенок сможет запинать, поэтому я отбивался подручными средствами, проще говоря, швырял в палача всё, что ни попадя — клещи, щипцы, ножи, молотки. Вреда толстокожему не нанес, один фартук чего стоит — скроен из лоскутков кожи толщиной чуть ли не с палец.

Интересно, много ли бедняг пошло на пошив этого жуткого предмета?

В какой-то момент удалось вырваться, но увы — я поскользнулся на ступеньках. Палач схватил меня за ногу. Как я ни отпихивался, не помогло — словно в клещи попал. Злодей торжествовал — плотоядная ухмылка была тому свидетельством. Подтянул к себе, ухитрился несмотря на то, что я брыкался, как припадочный, пнуть меня по заднице, после чего ударил кулаком в живот. Всё это заплечных дел мастер проделал молча, напряженно сопя и фыркая. У меня создалось впечатление, что это вовсе не человек, а нечто похожее — безмозглое чудище в обличье двуногого. Вроде приснопамятного эль Торо.

Ох, ну и боль! Каким-то чудом я удержался в сознании. Свернулся клубочком, схватившись за живот и бессильно раскрывая рот, как рыба на суше. Решив, что вор никуда не денется, мучитель привычным движением сунул тесак за ремень, обыскал меня, обезоружил и вознамерился побольнее припечатать.

Как бы ни было мне плохо, жажда жить спасла и на этот раз: в последний момент я заметил несущуюся на меня пушку, увернулся — кулачище угодило в ступеньку. Мощный удар, ничего не скажешь — половица треснула. Боюсь даже представить, что случилось бы с моим божественным ликом, если посланец угодил по адресу.

Но и злодею не поздоровилось, ибо такой удар не мог обойтись без последствий — палачу сделалось больно, он застонал, встряхнул клешней. Лапа висела в миллиметре от моего лица, поэтому я, недолго думая… укусил его. Понимаю, поступок недостойный небожителя, но, как говорится, хочешь жить, умей вертеться. Так что я без зазрения совести вцепился зубами в мясистый палец и что есть силы сжал челюсть.

Раздался такой рев, аналогов которому трудно найти. Палач схватил меня за шкирку и с размаху кинул в подвал. Я пролетел добрый десяток шагов, посшибал по пути тушки с телами и в конечном счете ударился в противоположную стену. Хорошо хоть головой не стукнулся — у стены стояли мешки с чем-то мягким, подозреваю с потрохами и внутренностями. Тем не менее, сил продолжать сопротивление у меня почти не осталось. Поэтому я с отчаянием наблюдал, как палач подошел, вынул треклятый тесак, поднял меня за ворот плаща, будто нашкодившего кота.

— Ну давай, хряк, прикончи уже, — сказал я, обессиленно мотая головой. — Ты победил, признаю.

— Я отдам твою гнилую плоть поросям, кукарача, а из твоей кожи сделаю себе ремень, — сказал палач, дыхнув мне в лицо гнилью и демонстративно проведя лезвием по моей щеке. Оцарапал чуток, каналья.

А оно умеет говорить, оказывается.

— У тебя изо рта несет могилой, омбрэ, — сказал я, отворачиваясь. Правая как-то сама собой нащупала за пазухой позабытый сухарь.

— Воняет? — спросил палач. — Ты сказал, воняет?

— Да, я так и сказал. Ты глухой что ли?

Последовавшая реакция удивила.

— А-ха-ха-ха! — оглушительно заржал палач, забрызгав мне лицо премерзкими слюнями.

— На, перекуси пока, мразь! — сказал я и затолкнул ему в глотку злосчастный кусок черствого хлеба.

Ничего лучше не придумал, ибо почти смирился. Даже мелькнула мысль, подброшенная, видимо, моей меланхоличной стороной, которую и олицетворял бог дураков: «по всему заметно, что этот парень мастер своего дела — хороший выйдет ремень, крепкий. Хоть какая-то польза от мешка с костями, что еще зовется доном Аркадио». Вот так, друзья. Какой вред я мог ему нанести? Да и чем наносить? Куском хлеба, хоть и окаменевшим до совершенно несъедобного состояния?

А вот поглядите-ка! Пасть у мучителя здоровая, места много. Если бы не скудное освещение, во всех подробностях разглядел бы его гланды, язык и сгнившие зубы. Поэтому кусок засел так глубоко, насколько это возможно.

— Акх!.. — поперхнулся палач, выпуская меня. — Акх!..

Иногда на помощь приходят самые неожиданные предметы. Воистину, кусок оказался несъедобным. Превосходно! Добить его, скорей добить! Схватил фонарь, нашел свои вещи, вернулся.

Заплечных дел мастер стоял на коленях, держался за горло. Глаза выкатил, побагровел страшно, на висках вздулись жилы. Он умоляюще протянул руку.

— Ладно, омбрэ, ничего личного, — сказал я, приставляя к его лбу пистолет.

* * *

Надеюсь, выстрел снаружи никто не услышал. Теперь можно спокойно обыскать жилище. Набить сумку съестным, прихватить воды или вина. Также стоит поискать целебные травы, отвары, зелья, мази, если есть — слыхал, палачи славятся как отменные лекари.

Если усилить средство подходящим заклинанием, можно много чего добиться. Причем в кратчайшие сроки. Даже свести на нет проклятую эстигму, с которой я далеко не уйду — клейменного видно за версту.