Так себе герои. Три грации, художник и Лис

– Мам, я хочу шоколадный мусс! – капризно прохныкал Чарли и потянулся к десертной вазочке, стоящей в центре стола.

– Чарльз, – голос Вивьен не повысился ни на децибел, – у тебя аллергическая реакция на какао-бобы. Последствия: сыпь, отек, прием антигистаминных препаратов. Ты хочешь снова ехать в клинику?

– Да, я хочу! – заерзал на месте Чарли.

– Желания не должны перевешивать здравый смысл, Чарльз, – вздохнула Вивьен, отходя от Сэмюэля.

Глядя на Чарли, который просто хотел шоколадный мусс, Софи поняла, что завидует. Не потому, что братьям доставалось больше тепла. А потому, что они все еще умели хотеть. Их мир еще не был расчерчен на «нужно», «должна» и «целесообразно».

Софи заметила, как у брата дрожат губы, и мягко перехватила его ладошку.

– Эй, дружок. Шоколад нельзя. Но… – она подмигнула ему, – …я видела на кухне клубнику. Если вы с Сэмми съедите спаржу, я договорюсь о поставке двойной порции ягод со сливками. Идет?

Чарли шмыгнул носом, и его взгляд метнулся к младшему брату. Сэм, ковыряющий вилкой зеленую палочку, поднял глаза от тарелки. Между ними состоялся безмолвный, но абсолютно понятный мужской договор: «Миссия Клубникаˮ активирована. Жертвы неизбежны». В следующую секунду оба брата с одинаковым выражением скорби на лицах принялись за дело.

Чарли расправился с порцией первым. Он сглотнул, поморщился, а затем, увидев, что Сэм все еще мужественно жует побег, подцепил с тарелки брата пару стеблей и отправил их в рот. Тот, увидев подмогу, с удвоенной энергией принялся работать маленькими челюстями. Софи смотрела на их командную работу ради сладкой цели, и ее сердце таяло.

– Блестящая тактика, дочь, – с одобрительным смешком заметил Джонатан, наблюдая за гастрономическим штурмом. – Ты только что создала коалицию. Бесценный навык для политика.

Он смахнул невидимую крошку со скатерти и перевел взгляд на дочь.

– Кстати, Йен звонил. У него большие планы на сезон. Парень буквально горит игрой, мне нравится его напор.

При упоминании Йена спина Софи рефлекторно выпрямилась еще сильнее.

– Да, папа. Он… очень целеустремленный.

– Мы с его матерью на прошлой неделе посетили благотворительный бранч, – добавила Вивьен. – Знаешь, Софи, на вас с Йеном приятно смотреть. Вы оба амбициозные, с правильными ценностями… Очень гармоничная пара.

«Гармоничная пара».

Софи сделала глоток воды, чтобы смыть привкус удушающей правильности.

– Мы очень тобой гордимся, милая, – добавил Джонатан. – Ты ведь знаешь, что ты задаешь планку для младших. Глядя на тебя, на твои успехи, на ваши с Йеном отношения, они видят правильный пример. Ты – наш эталон, Софи.

– Я знаю, папа. Я не подведу

Ужин подходил к концу. Младшие братья, расправившиеся с обещанной клубникой, выглядели сонными, но абсолютно довольными. Сэмми, у которого на подбородке белел крошечный след от сливок, потер глаза и с надеждой посмотрел на отца.

– Папа, а ты почитаешь нам сегодня? Про драконов?

– Разумеется, – ответил тот, вставая из-за стола. – Идем, воины, пора в замок.

Чарли и Сэмми, забыв про усталость, наперегонки бросились к лестнице, а Джонатан, бросив на Софи теплый, усталый взгляд, двинулся следом.

– А мне нужно сделать пару звонков, – сообщила Вивьен, поднимаясь и поправляя кардиган. – Спокойной ночи, Софи.

– Спокойной ночи, мам.

Родители разошлись, и столовая опустела. Софи смотрела на пустые стулья, слышала доносящийся из детской смех братьев и чувствовала, как ее собственное детство, проведенное с нянями и репетиторами, смотрит на нее из теней.

Она медленно поднялась и направилась в свою старую комнату. Здесь все было как в день переезда в собственные апартаменты: грамоты на стенах, кубки за дебаты, идеально расставленные книги. Даже закрытый рояль у окна стоял с выверенной годами симметрией, напоминая о времени, потраченном на извлечение безупречных звуков. Музей девочки, которая никогда не ошибалась. Девочки, которая всегда «логичная», «стабильная» и «правильная».

Софи подошла к зеркалу. Безупречная кожа, аккуратные косички, спокойный взгляд. Она достала телефон из кармана пиджака, выключая беззвучный режим. Экран вспыхнул, показывая уведомления о непрочитанных сообщениях «Три Грации 💞».

Кэти 📸 (05:40): [Фото]

С экрана на Софи смотрела Кэти. Но не та Кэти, которая носила косухи и грубые ботинки. Миллер стояла в облегающем черном платье-футляре, и хоть поза и была уверенной, в глазах читалось несвойственное ей волнение.

Кэти 📸: Вердикт? Слишком для «деловой встречи» по возмещению ущерба или в самый раз, чтобы добить? 🤔

Джессика 👑: ОГО! КЭТ! 😱 Ты в платье?! Я думала, этот день никогда не настанет! Оно очень смелое! Ты выглядишь как кинозвезда из нуара!

Кэти 📸: Спасибо, Джесс. 😘

Кэти 📸: Вандербильт, не молчи. Я вижу, что ты в сети. Хватит анализировать длину подола и искать скрытые комплексы. Мне нужно мнение! СРОЧНО!

Софи вздохнула, разглядывая фото.

«Жемчуг, – отметила она про себя. – Классика. Попытка показать, что она знает правила игры высшего общества. Но длина платья… чистая провокация».

Всегда смеющаяся над условностями, подруга нарядилась, чтобы впечатлить мужчину, которого знала один день.

«Тревожный симптом», – подумала Софи, набирая ответ.

Софи 📚: У меня был семейный ужин.

Она еще раз взглянула на фото.

Софи 📚: Платье кричит об адреналиновом голоде, Кэт. Если «переговоры» пойдут не по сценарию – я на быстром наборе.

Она нажала «Отправить». Галочки окрасились, но ответа не последовало. Софи заблокировала экран и убрала телефон в карман, надеясь, что Кэти хватит ума не зайти слишком далеко. Хотя, зная подругу, надежда была слабой.

Резкая вибрация заставила вздрогнуть.

«Миллер?»

Софи выхватила телефон, готовая услышать пьяный смех или просьбу внести залог. Но на экране высветилось фото парня в футбольной форме.

Она выдохнула и провела пальцем по экрану.

– Да, Йен?

– Привет, детка, – в голосе парня угадывалась легкая одышка. – Слушай, я закончил пораньше. Тренер решил нас не убивать сегодня. Ты где? Подхватишь меня? А то парни уже разъехались.

Софи подошла к окну, глядя на залитый светом фонарей тротуар.

– Йен, я у родителей. В Гринвиче.

На том конце повисла пауза.

– В Гринвиче? – переспросил он с ноткой искреннего удивления, переходящего в раздражение. – А, точно. Семейный ужин. Я забыл.

– Я говорила тебе утром, – спокойно напомнила Софи. – И вчера вечером. Я планировала остаться здесь на ночь.

– Да, да, я помню, просто вылетело из головы, – перебил он. – Черт. Ладно.

Послышался звук открываемой банки с изотоником.

– Ну, тогда вызову Uber. Просто… думал, проведем вечер вместе. Я совсем никакой, колено ноет. Думал, закажем тайскую еду, посмотрим что-нибудь… Не хотелось сидеть одному в пустой квартире. Но раз ты занята семьей…

Софи прижалась лбом к холодному стеклу. С одной стороны – дом, где каждый шаг выверен, где она – «эталон» и «надежда» и где воздух пропитан ожиданиями родителей, которым она обязана соответствовать. Остаться здесь – значит лечь в свою старую кровать и до утра чувствовать себя маленькой девочкой, которая боится разочаровать папу. С другой стороны – Йен. Предсказуемый, эгоцентричный, требующий заботы, но… ее собственный выбор. С ним она была просто девушкой, которая нужна. Пусть даже в качестве водителя и компании для поедания лапши.

– Йен, – прервала она тишину.

– М?

– Жди. Буду через час. Если пробок нет – минут через сорок.

– Серьезно? – голос Уортингтона повеселел. – Ты лучшая, детка! Я знал, что на тебя можно рассчитывать. Тогда я в душ и жду тебя на парковке. Люблю!

Он отключился, не дожидаясь ответа. Софи медленно опустила телефон.

«На тебя можно рассчитывать».

Вот она, формула ее жизни. Быть надежной, удобной и там, где нужно другим. Она взяла сумочку, бросила прощальный взгляд на комнату и вышла в коридор.

Проходя мимо детской, Софи остановилась. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света, а изнутри доносились звуки приглушенной возни и хихиканье. Она тихонько нажала на ручку и приоткрыла дверь. Свет под одеялами мгновенно погас. В комнате воцарилась тишина, прерываемая преувеличенно громким сопением с двух кроватей.

Софи невольно улыбнулась.

– Отбой тревоги, это я, – негромко сказала она, заходя в комнату.

Одеяла тут же откинулись, и два луча от детских фонариков ударили в потолок, выхватывая из темноты взъерошенные кудряшки.

– Софи! – радостно зашептал Сэмми, садясь на кровати.

– Мы подумали, что мама пришла проверять режим, – признался Чарли, но при виде сумки в руках сестры улыбка сползла с лица. – Ты уезжаешь?

– Да, малыш. Появились срочные дела, – мягко ответила Софи, присаживаясь на край кровати и поправляя сбившееся одеяло. – Зашла попрощаться.

– Нет! – обиженно протянул Сэмми, шмыгнув носом. – Мы хотели утром строить с тобой базу для ниндзя!

Софи почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.

– Я обещаю, что мы построим самую крутую базу в мире в следующие выходные.

– Ловим на слове, – серьезно кивнул Чарли.

– А теперь спите, – Вандербильт наклонилась и поцеловала Чарли в теплую макушку, затем подошла к Сэмми и поцеловала его. – И спрячьте фонарики подальше, пока мама действительно не устроила инспекцию.

Она вышла из детской, аккуратно прикрыв за собой дверь, и с тяжелым сердцем спустилась по широкой лестнице. Внизу, в гостиной, родители смотрели новости.

– Софи? – удивилась Вивьен. – Ты уезжаешь?

– Прости, мам. Планы изменились, – ответила Софи, застегивая пуговицу. – У Йена… возникли небольшие проблемы с коленом. Попросил забрать.

– В такое время? – Вивьен нахмурилась. – Софи, он взрослый мужчина и может вызвать такси.

– Оставь, Вив, – подал голос Джонатан, не отрываясь от экрана телевизора. – Софи просто проявляет лояльность. Партнерство всегда требует вложений времени и сил.

Он повернул голову к дочери и одобрительно кивнул.

– Поезжай. Будь осторожна на дороге.

– Конечно, пап. Спокойной ночи.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за спиной, отсекая запах лилий и груз ответственности. Софи села в Range Rover, бросила сумку на пассажирское сиденье и на секунду закрыла глаза, положив лоб на руль. Лояльность.

Софи Вандербильт вырулила с подъездной дорожки, оставляя позади семейный особняк и устремляясь к парню, который воспринимал ее заботу как должное.

Глава 10. Приватность ценой в состояние, или Тот неловкий момент, когда твой «мистерИкс» оказывается с обложки Forbes

«Майбах» бесшумно пришвартовался у обочины тихой улочки в самом сердце Гринвич-Виллидж. Никакой вульгарной суеты – лишь скромная, потускневшая от времени латунная табличка с витиеватой гравировкой «Le Chat Noir» и физическое ощущение эксклюзивности.

Дэвид неторопливо обошел машину и с безукоризненной галантностью распахнул перед Кэти дверь.

Выйдя из салона, Миллер огляделась, и уголок губ дернулся в узнавании.

«Черт возьми. Le Chat Noir. Серьезно?»

Именно тут ее отец, распираемый гордостью от закрытия первой «сделки века», ужинал с Джонатаном Вандербильтом. Пока мужчины делили мир под звон хрусталя, а маленькая Софи с каменным лицом ковыряла фуа-гра, Мэри Миллер, нервно сжимая ножку бокала, шипела Кэти на ухо, какой вилкой есть устриц, чтобы «не опозориться перед элитой».

Здесь была территория настоящих «старых денег» – закрытый клуб, где фамилии вроде Вандербильт открывали любые двери без стука, а платиновая карта ее отца являлась лишь пропуском в задний ряд. Сюда не врывались с улицы, размахивая кредитками. Сюда входили только по кивку тех, чьи предки строили этот город.

Кэти натянула на лицо маску скучающего цинизма.

– Le Chat Noir, – обронила она с оттенком разочарования. – Весьма… ожидаемо для человека вашего круга, Дэвид. Старые деньги, старые стены и, полагаю, такая же старая винная карта.

– Вам знаком Le Chat Noir, Кэти? – мягко поинтересовался Дэвид, поворачиваясь к ней. – Признаться, я удивлен. У заведения репутация… крайне закрытого места. Не подозревал, что бюджеты независимой прессы позволяют заглядывать в залы, где членский взнос превышает гонорары большинства репортеров.

Кэти лениво повела плечом, всем видом показывая, что вопрос денег для нее такая же пошлость, как и разговоры о погоде.

– О, Дэвид, вы мыслите… бухгалтерскими категориями, – протянула она. – В моем бизнесе валютой является информация и доступ, а не доллары.

Миллер посмотрела ему прямо в глаза, молясь, чтобы он ее не раскусил.

– Когда охотишься на крупную дичь, приходится заходить в самые дорогие заповедники. Я бывала здесь. С людьми, которые очень хотели, чтобы их история была рассказана правильно. Или наоборот, – она хищно улыбнулась, – чтобы она никогда не была рассказана. Роскошь меня не пугает, Дэвид. Она меня… утомляет. Грязь лучше всего искать там, где слишком чисто, не так ли?

– Разумеется, Кэти, – ответил Дэвид, поправляя очки. – Жизнь талантливого журналиста, несомненно, требует… мимикрии.

Его пальцы скользнули по внутренней стороне ее запястья.

– Любопытно оценить вашу адаптивность в действии.

Они шагнули внутрь, и дубовая дверь отсекла шум Нью-Йорка. Зал встретил их ароматом антикварного дерева, воска и наследных капиталов. Мягкое сияние хрустальных люстр тонуло в интимном полумраке, а доносящийся со сцены джаз обволакивал бархатом. Но поразила Кэти не роскошь. Клуб пустовал.

– Добрый вечер, мистер Эшфорд, – с почтительным придыханием поздоровался седовласый метрдотель. – Ваш столик готов. Прошу за мной.

Фамилия взорвала воздух.

«Эшфорд».

Мир вокруг Кэти качнулся, и реальность с болезненной резкостью обрела четкость.

«Дэвид Эшфорд».

Одно имя превратило интригующее приключение в катастрофу. Хаос в голове упорядочился в жуткое понимание: она добровольно шагнула в клетку к самому опасному хищнику Нью-Йорка.

Вот почему его высеченный профиль и холодный, оценивающий взгляд казались такими знакомыми. Она видела его не в светской хронике, где мелькают пьяные наследники. Он смотрел на нее с обложки Forbes и со страниц New York Times – герой резонансной статьи о том, как арт-дилер в одиночку перекроил весь рынок аукционов. Фамилия Эшфорд была на слуху у каждого. Черт возьми, кто в Нью-Йорке ее не знал? Его сделки меняли историю искусства.

Кэти бросила панический взгляд на своего спутника. Он шел рядом, невозмутимый, уверенно держа ее под руку, и только сейчас она осознала масштаб разницы между ними. Если Le Chat Noir служил заповедником для «старых денег», то Дэвид был тем, перед кем здешняя аристократия склоняла головы в надежде узнать, что сегодня назначено шедевром и куда вложить миллионы. Он не был наследником империи – он сам являлся империей. Создатель королей, чей вердикт определял судьбы мировых коллекций. Человек-легенда, на которого Джессика молилась как на божество.

Миллер ощутила, как ноги наливаются свинцом. Она только что с легкостью уличной аферистки играла в кошки-мышки с тем, кто покупает подлинники Рембрандта так же буднично, как другие – утреннюю газету.

Заметив, что спутница едва не споткнулась на ровном месте, Дэвид чуть склонил голову.

– Я ценю приватность, Кэти. Нам предстоит… содержательный разговор.

– Вы… – Кэти невольно замедлила шаг. – Вы закрыли Le Chat Noir? В прайм-тайм? Но это же… немыслимо.

– Всего лишь вопрос гигиены общения, – уклончиво отозвался Дэвид.

Он сократил дистанцию, и его голос, лишенный светской официальности, стал вкрадчивым и густым.

– К тому же… разве женщина вашего калибра не заслуживает эксклюзивного внимания? И полной тишины в эфире?

Щеки Кэти вспыхнули. Она слышала комплименты сотни раз – от пьяных студентов в барах, от самоуверенных плейбоев, привыкших получать желаемое. Обычно лесть отскакивала от нее, как теннисные мячики от стены.

Но сейчас…

Слышать подобное от него? От человека, чей взгляд препарировал мировые шедевры и видел суть там, где другие замечали лишь слой краски? Его признание весило тонну. Не дежурное «ты красотка». Слова прозвучали как экспертное заключение, как сертификат подлинности, заверенный самим дьяволом. Миллер почувствовала себя одновременно вознесенной на пьедестал и пугающе беззащитной.

– Вы… Дэвид… это чересчур, – пробормотала она, опуская глаза. – Подобная щедрость… сбивает с толку.

Дэвид кончиками пальцев коснулся ее подбородка, вынуждая поднять голову.

– Не стоит, Кэти. Смущение – удел дебютанток, а вы играете в другой лиге. Не лишайте меня удовольствия быть щедрым. Считайте происходящее… поиском вдохновения, которое я рассчитываю получить от вас сегодня.

Слово «вдохновение» прозвучало не возвышенно, а порочно. Внутренний голос истерически закричал об опасности. Но другая часть – та, что жаждала адреналина и запретных плодов, – замерла в сладком оцепенении.

Почувствовав капитуляцию, Дэвид едва заметно улыбнулся и убрал руку.

– Идемте. Не будем заставлять вечер ждать.

Метрдотель проводил их к уединенному столику, скрытому в глубокой нише за тяжелой бархатной портьерой. Когда они устроились в глубоких кожаных креслах, к столу тут же подошел официант в белом кителе.

– Карпаччо из гребешка с трюфельным маслом. Затем утиную грудку с инжиром, medium rare, – бросил Дэвид, зная, что официант ловит каждое слово. – И пригласите Филиппа.

Официант бесшумно испарился, и через секунду рядом материализовался высокий седовласый мужчина с золотой цепью сомелье на шее.

– Мсье Эшфорд, – поклонился он. – Рад вас видеть.

– Филипп, – кивнул Дэвид. – Сегодняшний вечер исключает посредственность. Откупорьте для нас Château Margaux. Девяностого года, – он помолчал, смакуя выбор. – У него безупречный баланс: достаточно зрелое, чтобы казаться мудрым, но все еще дерзкое, чтобы провоцировать. Полагаю, оно станет лучшим аккомпанементом для диалога. И для утки.

Сомелье почтительно поклонился, скрывая одобрение тонкого вкуса, и бесшумно растворился в полумраке зала.

Château Margaux 1990.

В памяти Кэти всплыла терраса семейного загородного дома в Паунд-Ридж. Тягучий летний вечер, влажная прохлада, поднимающаяся от реки, и тихий, счастливый смех мамы. Отец достал точно такую же бутылку из бара в честь их серебряной годовщины. Он разливал вино с трепетом, и они пили его маленькими глотками под стрекот цикад, растягивая момент семейного триумфа. Подобный винтаж Миллеры берегли исключительно для знаковых дат.

Дэвид же заказал его – и весь ужин – так небрежно, словно речь шла о рядовом бизнес-ланче. Он даже не спросил, что предпочитает она.

«Пытаешься впечатлить размахом? – подумала Кэти, чувствуя, как внутри просыпается раздражение. – Или показываешь, кто здесь главный, даже в выборе закусок?»

Она не позволила ни единому мускулу на лице дрогнуть в улыбке благодарности. Напустив на себя вид скучающего знатока, она склонила голову, лениво постукивая пальцем по белоснежной скатерти.

– Девяностый год? – переспросила Кэти. – Тяжелая артиллерия для первой встречи. В коллекции моего отца это вино проходит по категории «для исключительных случаев». Он откупорил такую бутылку только после двадцати пяти лет брака, а вторую, кажется, бережет для моего замужества. Или для конца света.

Она посмотрела Дэвиду прямо в глаза с насмешливой улыбкой.

– А мы что отмечаем? Мое чудесное спасение из-под колес? Или вы разыгрываете стандартный сценарий обольщения?

Дэвид едва заметно усмехнулся, расправляя салфетку на коленях.

– Для исключительных моментов и, разумеется, исключительных спутниц – только исключительные декорации, – парировал он мягко. – И я предпочитаю не ждать четверть века, чтобы выпить достойного вина. Ожидание опошляет вкус.

Эшфорд чуть подался вперед, скользнув взглядом на пальцы, впившиеся в ножку бокала.

– Расслабьтесь, Кэтрин. Вы держите оборону так, словно ждете нападения. Но иногда… чтобы почувствовать настоящий вкус жизни, нужно просто позволить себе вдохнуть.

В этот момент бесшумные официанты поставили перед ними тарелки с карпаччо. Но взгляд Кэти приковался к рукам Филиппа. Сомелье переливал густую, почти черную жидкость в хрустальный декантер. Вино с глухим всплеском ударилось о дно сосуда и встретилось с воздухом. Оно закружилось, пробуждаясь, отдавая свой аромат, который мгновенно наполнил пространство.

– Ему нужно подышать, – прокомментировал Дэвид, не сводя с нее глаз. – В тесноте бутылки оно спит. А здесь… раскрывает свой истинный характер. Сложный. Глубокий. Тот, который прятался за пробкой.

Кэти показалось, что он говорит вовсе не о вине. Дэвид декантировал ее. Настойчиво вытаскивая из привычной «бутылки» сарказма. Он поместил ее в атмосферу роскоши и внимания не чтобы купить, а чтобы дать ей «подышать». Насытить кислородом. Заставить раскрыться, обнажить те ноты, о существовании которых она и не подозревала или боялась подозревать.

– Bon appétit, Monsieur, Mademoiselle, – тихий голос разрушил наваждение, но его эхо осталось в воздухе, пьяня сильнее алкоголя.

Сомелье сделал движение, чтобы наполнить бокалы.

– Оставьте декантер, Филипп.

Персонал растворился в полумраке. Дэвид взял декантер, и темная жидкость полилась в бокалы. Наполнив их, он поднял свой.

– Что ж, Кэти. За наше… столкновение. И за те возможности, которые оно открывает. Если, конечно, у нас хватит смелости ими воспользоваться.

«"Возможности". "Смелость". Он даже не пытается маскировать ловушку. Он знает, что я соглашусь. И это бесит меня почти так же сильно, как и возбуждает».

Кэти подняла бокал, встречая его взгляд поверх рубиновой глубины.

– За смелость, Дэвид, – сказала она и сделала глоток.

Château Margaux коснулось языка бархатом, землей и фиалкой.

– Безупречно, – оценила Миллер. – Вкус… старых денег и чужого терпения. Признаю, Дэвид, у вас есть стиль. Хотя я обычно предпочитаю напитки с более… современным характером.

Эшфорд отрезал кусочек карпаччо и отправил его в рот. Прожевал. Проглотил.

– Современность часто поверхностна, Кэти. Глубина же приходит со временем, – парировал он. – Этот вечер обещает быть… полноценным погружением. У меня, как вы понимаете, есть редкая возможность расширить ваши горизонты. И поверьте, элитные вина – лишь вершина айсберга.

Пытаясь скрыть замешательство, Кэти взяла вилку и подцепила слайс гребешка, утопающий в золотистом масле.

– Кэтрин Миллер, – тягуче выдохнул Дэвид.

Кусочек гребешка, казалось, встал поперек горла.

«Он запомнил».

– Звучит… многообещающе. Удивительный контраст стали и шелка, – Дэвид чуть подался вперед. – Так скажите мне, Кэтрин Миллер, в какую игру мы играем?

– Я не понимаю, – она замерла, сжимая вилку.

– О, вы прекрасно понимаете, – поправил он. – Я хочу знать, почему такая умная и… – взгляд снова скользнул по ее лицу, задерживаясь на губах, – …пугающе эстетичная девушка упорно делает вид, что не осознает, с кем именно делит этот вечер?

– А почему вы так уверены, что я притворяюсь? – спросила Кэти, откладывая прибор с резким металлическим стуком.

– Предсказуемый маневр, Кэтрин.

Дэвид наколол на вилку ломтик трюфеля, повертел его перед глазами, а затем съел.

– Вы пытаетесь перехватить инициативу вместо того, чтобы дать прямой ответ. Профессиональная привычка прятаться за встречными выпадами?

Тишина между ними стала плотной и вязкой.

– Вы заметно нервничаете, – продолжил он. – И мне любопытно – почему? Вас пугает перспектива честного ответа, или… вы настолько увлеклись игрой в неведение, что боитесь из нее выходить?

Кэти почувствовала, как начинают потеть ладони.

– А вы… уверены, что моя осведомленность о вашей персоне так сильно вам важна? – выпалила она. – На Манхэттене тысячи успешных мужчин. Фамилия Эшфорд… да, признаю, звучит довольно знакомо.

Миллер набрала в грудь воздуха и добавила с ядовитой сладостью:

– Я, к сожалению или к счастью, не слежу за каждым шагом арт-дилеров. У меня есть дела куда увлекательнее, чем изучение страниц светской хроники или списков Forbes.

Она попыталась усмехнуться, надеясь придать словам веса, но под его немигающим взглядом мышцы лица одеревенели. Усмешка вышла жалкой.

Дэвид прищурился. Ее дерзость его явно забавляла, но в глубине глаз промелькнула сталь.

– В таком случае, Кэтрин Миллер, – он понизил голос, – если мое имя для вас действительно не более чем строчка в газете, ответьте мне – предельно честно – всего на один вопрос.