Пекарь и могильщик

– Черт тебя раздери! – попятился Виктор, хотел было перекреститься, но плюнул и одернул руку.

– Впервой что ль «бестелесного» видишь? – заулыбался старик снисходительной истинно стариковской улыбкой, припасенной в подобных случаях для молодых.

– Видал уже, – пугливо ответил Виктор и невольно оглянулся по сторонам, —только те куда страшнее да опаснее были.

– Немудрено! Тут небось всякого лиха насмотришься. Да вот только какой уж я опасный? Ну так чего скажешь, могильщик? Мне бы покой…

– Ко мне то за каким заявился? Как же я тебя закапывать стану, если ты дух бестелесный? Отправляйся куда «прикомандировали».

– Так ведь как прирезали меня разбойники с Фабричного, тут же в лес снесли и в сугробе спрятали. Так потом и не нашли меня да не захоронили как следует, а значит не определили. А душе, не пристроенной что покойничка покинула, известное дело, только к могильщику в башню идти надобно.

– Чего ж ты такого натворил что порезали? Не грабить же тебя оборванца?

– На то и разбойники что без повода могут, много ли им дуракам надо? Когда только всю эту плесень на Фабричном разгонют? – тяжело выдохнул старик, – я ж в столярной мастерской в Ремесленном переулке трудился пока живой был. Я хоть и старый, но руки золотые, да и жить на что-то нужно; так и думал, что пока не помру работать буду. А эти злодеи повадились в соседнюю прачечную ходить – девок молодых баламутить. Я замечание мордовороту ихнему сделал, чтоб прачку не трогали – совсем ведь еще девчонка. Посмеялись да ушли. А потом подкараулили и вот так одним ударом на тот свет, мол, не на того ты голос свой поднял. А уж накой в лес потащили, не знаю; перетрухали небось, что поймают; а так пропал старик и пропал, никто искать не возьмется. Вот так во та!

– Ох, старик-старик, поплатился ты за отвагу свою рыцарскую… И много вас таких поблизости колобродит? Мне по ночам спать приятно, а не с вами беспризорниками возиться.

– Хватает. Да только не все они шустро смекают в башню твою прийти. Кому месяц надобно, кому год, кому два, а кому и вовсе вечность откровения ждать приходится. Земля тут особая: все как ты говоришь «беспризорные» что в городе дух испустили, через тебя воочию пройти должны, иначе навсегда тут застрянут, а окромя тебя – могильщика значиться, – и проклятых, нас не видит никто.

– Каких еще проклятых? – насторожился Виктор.

– Да каких-каких? Тех, кого за смертный грех прокляли.

– А отчего до тебя никто не приходил? За три года ни одного.

– Кто ж его знает? Видать времечко не пришло. Погоди, авось еще пожалуют.

– Вот уж велика честь гостей таких встречать… Откуда ж ты все знаешь? – с прищуром ухмыльнулся Виктор, – это ведь до того ересь, что любой поп тебя за нее сам проклянет; да мало того в Тайную канцелярию тебя, дурака, сдаст чтоб за богохульство наказали.

– Да при жизни такого и подумать б не осмелился, не то, что кому рассказать, – перекрестился старик, – а тут – откровение! Шел себе шел по лесу как обычно, и тут огонек приметил далече, ну думаю туда мне и надо топать. Пока шел всё видения да воспоминания ко мне являлись: и о тебе, и о башне с кладбищем. А огонек-то оказалось из башни твоей исходил, так она меня подманивала – как карася на блесну.

– А ты часом не от нее явился? – напрягся Виктор.

– От кого ж? – задумался старик.

– Ладно… – выдохнул Виктор, – не станем лихо поминать. Помогу тебе. Только б за это вовек ко мне никто из ваших не заявился бы.

– И каково оно там, в новом обиталище, так сказать? – боязливо поинтересовался старик.

– Не могу знать – моя забота распределять да закапывать. Вот скажи, старик, праведной ли жизнью ты жил иль безобразничал?

– Упаси, Всевышний! – снова перекрестился старик, – я ж сам то из крестьян, потом только в город перебрался – как вольную дали. Но жизнь свою честно и праведно прожил.

– Может убил кого? – лукаво спросил Виктор, – признавайся, теперь уж можно!

– Да кого ж? – перепугался старик, – разве что когда в деревне жил скотину, бывало, забивал, да и то не для себя, для барина.

– Что ж, по-твоему, скотину не грех? А человек чем лучше?

– Я-то не по злому умыслу, так сказать. По нужде.

– А мог бы распутничать по чем зря. Толку теперь от честности твоей? Скажи-ка, еще: долго ль дорогу ко мне искал?

– Поди год без малого. То зима была и сейчас вот-вот снег сызнова пойдет. Чай повезло что так быстро-то.

– А среди палачей твоих не было ли такого… Шепелявого что ли… Не знаю, как звать, – спросил Виктор наудачу.

– Тот самый и был. Молодой, а злой как собака бешеная – Нечаев вроде фамилия у него, а как звать не помню, Картавым всё больше дружки его окликали, подразнить чтоб, он аж хрипел от злости, а они хохочут. Уж не знаю откуда в человеке порой столько злобы найдется? И злоба-то все едкая дерзкая точно бес им управляет. Ты с ним лучше и не видайся даже, не связывайся и к приставу в управу не ходи, пущай все как есть остается. Ему еще воздастся.

– Ох, не верю я в совпадения эти… – прошептал Виктор.

– Чего ты там говоришь? Какие такие совпадения?

– Уж больно их много, говорю… Останки-то твои, где лежат? Похоронить бы как следует. Родные есть кому о тебе доложить? До сих пор наверно плачут?

– Есть то оно есть, жена да дочь, взрослая уже, замужем; исстрадались небось без меня… Но ты не утруждайся – не помню я. Лес у нас большой, пока плутал по ночам, так и запамятовал. Да там небось и не осталось ничего, кости одни; а так мхом порастет – вот и могилка мне будет, а землица она все равно свое возьмет.

– Как знаешь… Жди, старик, авось свезет. Звать-то тебя как?

Старик представился. Виктор поднялся на чердак, провел ритуал – выпал череп; а когда вернулся, старик уже исчез, в комнате заметно потеплело.

Виктор подхватил початую бутылку коньяка – скоротать уже наверняка бессонную ночь, уселся в кресло; но пару рюмок спустя, убаюканный теплотой камина, уснул.

Глава 6

Ложкина разбудил гром да такой свирепой мощи, о которой боязливо поговаривают, что это сами небеса обрушили разом весь свой праведный гнев на грешное человечество. Раскрытое окно нервно трепыхалось на сквозняке, молнии будоражили ночную темень, ливень водопадом врывался в комнату. Ложкин вскочил с кровати, прикрыл окно и снова лег, с головой укрылся одеялом, вздрагивал от каждого раската как от ружейного выстрела.

Гром как нарочно не утихал; казалось, подступает все ближе и ближе и вот-вот разнесет в щепки крышу; в окна застучался град – теперь уже совсем не спалось. Зажег лампу на прикроватном столике, уселся на край кровати и тоскливо уставился на миниатюрный портрет в деревянной рамке что висел на стене. Молоденькое личико, искусно воссозданное одним лишь карандашом, улыбалось ему, глаза ясные и светлые смотрели по родному нежно. Свой портрет подарила ему жена Лиза; пусть жена не по закону, но свадьба для них было делом решенным, хоть и в определенном смысле несбыточным. Встретились они на балу, когда Лиза вместе с семьей какое-то время гостила в столице. Не прошло и часа их случайного знакомства, они поклялись друг другу в вечной любви, что, впрочем, для совсем еще юных шестнадцатилетних сердец вполне свойственно. Уже на другой день после бала она уехала, с тех пор влюбленные не встречались, но часто переписывались. Тайком, через надежных посыльных – родители ее мимолетного увлечения всерьез не воспринимали, полагали что во всем виновата ее девичья ветреность и некоторая склонность к авантюрам. Ей – дочери богатого фабриканта знатного роду, по праву почитаемой за главную красавицу второго по значимости города Империи, пророчили мужа посолидней и куда состоятельней Ложкина – сына какого-то мелкого никому неизвестного чиновника хоть и столичного. Но влюбленных это нисколько не останавливало, а только сильнее горячило. Ложкин в одном из писем прямо попросил ее руки и обязался называть теперь не иначе как женой; в ответных строках она согласилась и тоже стала звать его мужем, вместе с тем направила ему тот самый портрет – навроде приданного. Ничьего благословения им не нужно, решили они – ни родительского, ни небесного; если два сердца поклялись друг другу в верности до последнего вздоха хоть и бы и чернилами на бумаге, то союз этот несокрушим и непререкаем.

Ложкин в письмах пылко, в мельчайших подробностях, рассказывал обо всем что с ним происходило, все больше об учебе в Москворецком университете, о ворчливых преподавателях, сокурсниках, любимых и ненавистных предметах и экзаменах. Но в последнее время в его рассказах все чаще проскальзывали откровения о бунтарских, антивоенных настроениях что витали среди студентов. Писал о них размашисто и решительно, хотя сам их не особо то и разделял, но уж очень хотелось щегольнуть несокрушимой отвагой перед возлюбленной женой, а ей как оказалось эта напускная бравада пришлась весьма по нраву. Все сильнее она проникалась бойкими антивоенными манифестами, всецело поддерживала их, а в последнем письме наказала ждать ее скорого приезда. На свое двадцатилетие, сразу как родители объявили, что подобрали ей достойную пару и распорядились готовится к смотринам, она сбежала из дома к Ложкину. Какой после того случился скандал оставалось только догадываться, но сколько бы родители ее не искали едва бы нашли. Родители Ложкина приняли Лизу без особых расспросов и союз их благословили.

Встреча после долгого мучительного расставания, как и положено, вышла полной нежности и страсти. Целую неделю влюбленные не отходили друг от друга, не в состоянии провести и минуты в разлуке, не могли наговориться, насмотреться; но уже в начале следующей недели их трепетное уединение потревожили дурные вести. На столичной суконной фабрике работяги недовольные условиями труда устроили стачку. Вскоре к ним примкнула местная молодежь, всего набралось человек двадцать, в большинстве студенты – приятели-единомышленники Ложкина. Сам он побаивался той авантюры, считая себя скорее теоретиком, чем деятелем, но отступать уже было некуда дабы не прослыть трусом и предателем их общих убеждений. Лиза, как единственная среди них женщина, согласилась безо всяких сомнений. Ложкин хотел было отговорить ее, но пока оставил все как есть чтобы и перед ней не развеять своей репутации.

Недовольства на фабрике копились уже давно: еще до начала войны с франками – платили работягам мало, вкалывать при том приходилось часов по шестнадцать в день а то и больше; а тех, кто не справлялся или начинал возмущаться, нещадно били, а чаще всего выкидывали на улицу с пустыми руками – с людьми там расставались «без слез», место его тут же занимал очередной бедняга, как ни странно желающих батрачить за копейки всегда находилось в достатке. Как началась война все стало только хуже, платили теперь совсем гроши, а за всякое недовольство, хоть бы и за косой взгляд в сторону начальства, грозили отправить на передовую – Имперские законы о рекрутской повинности это позволяли: приемщикам в военное время разрешалось набирать рекрутов даже в обход установленных законом лимитов. Поначалу лишь сыпали пустыми угрозами, но вскоре первые провинившиеся работяги сменили станки на ружья. После того стали отправлять и за куда меньшие проступки навроде опоздания или пьянства.

Одним морозным утром в конец отчаявшиеся работяги объявили, что отказываются выходить на смену, выгнали самых нетерпимых в наказаниях старших и начальников на улицу и забаррикадировались в здании фабрики. Зачинщики выдвинули требования, и в тот же день получили ответ от владельца фабрики что ни на какие уступки тот идти не собирается и лучше бы им по-хорошему все прекратить иначе на фронт отправят всех без разбору. Еще через сутки владелец все же пошел на кое-какие смягчения – вероятно больших простоев не мог себе позволить. Но сократить смены всего на два часа, исключить телесные наказания, ввести жребий на отправку в рекруты, при том, что о повышении оплаты не было и речи, бунтовщиков не устроило.

Стачка продолжалась уже третьи сутки благо что провизией и водой бунтовщики запаслись заранее на неделю вперед. К тому времени все входы в здание перекрыли, выставили часовых, у главных ворот воздвигли баррикады по большей часть из досок от забора что окружал фабрику и рулонов с сукном со склада. Вдоль баррикад, не замечая мороза и злой метели, выстраивалась молодежь, примкнувшая к бунтовщикам. На потеху любопытным зевакам что нескончаемым потоком колобродили неподалеку, те выкрикивали пламенные антивоенные речи; в руках при том держали наспех нарисованные транспаранты, на них со всем молодецким жаром и наивностью требовали немедленного упразднения насильственной повинности. Лиза меж тем сразу показала себя едва ли не как самая ярая из них, хрупкая, но смелая – ее сочли за простолюдинку, дочку какого-нибудь работяги, не вернувшегося живым с войны; валенки, мужской тулуп и простецкая шапка ловко утаили ее благородное прошлое. Ложкин, глядя как стремительно развиваются события помышлял о побеге, но никак не отваживался с ней о том заговорить.

Помимо зевак у фабрики чуть ли не круглые сутки дежурили городовые, но пока те оставались безучастными, надеялись, что как-нибудь само собой рассосется, да и лишний раз приближаться к разъяренным работягам никто не отваживался. Империя не могла позволить сеять панику в военное время и городские власти старались сразу подавлять даже самые мелкие проявления недовольства; меж тем Тайная канцелярия с первого дня наблюдала за стачкой, особенно за студентами, и вскоре в управу поступил приказ поскорей ее прекратить. В помощь на усмирение бунтовщиков послали военных из дивизии что тогда проездом командировались в столице перед отправкой на Восточный фронт. Первым делом в надежде закончить все миром, к бунтовщикам отправили переговорщиков: пятерых солдат во главе с офицером. По ходу дела выяснилось, что на свободу уже никого не отпустят, особенно студентов за их неуместные транспаранты: отправят на каторгу, либо на войну, где в любом случае их ждет только верная смерть; а на сопротивление силой у военных приказ стрелять на поражение, но если сдадутся прямо сейчас, то велика вероятность что к ним отнесутся более снисходительно, а каторга ждет только рьяных зачинщиков. Полилась ругань, завязалась потасовка. Офицер, размахивая пистолетом, приказал всем успокоится, но едва ли это подействовало; он уже было собирался спустить курок как его огрели по голове, он упал замертво. Солдаты не успели опомнится и поднять ружья, как бунтовщики толпой набросились на них и перебили. Так им перепало их оружие: пять ружей со штыками, столько же тесаков, офицерский пистолет и пороховые сумки.

В большинстве своем сдаваться бунтовщики не собирались, но кое-кто бежал сразу как утихла бойня – так военные узнали о провале переговоров. Нашлись и среди трусов те, кто остались, справедливо полагая что теперь их точно всех перестреляют, а так хоть время потянуть. Остались и Ложкин с Лизой; уже и не вспомнить что больше ими движило: страх или та самая наивная надежда что всё это принесет хоть какую-то пользу, но и она растворилась быстро, уступив место уже только одному неистребимому страху за свою жизнь.

К военным тем временем подоспело солидное подкрепление, вокруг фабрики развернули оборону, но кидаться сломя голову на штурм они явно не собирались и сосредоточили основные силы неподалеку от баррикад у главного входа. Едва смеркалось военные открыли предупредительный огонь по окнам, в надежде посеять панику, выманить. Надежды выбраться живыми уже не оставалось, трофейного оружия хватило бы разве что напугать, потому бунтовщики пошли на отчаянный шаг: те, кто хоть немного умеет с обращаться ружьями, приготовились занять свою оборону у окон на первом и вторых этажах, на тот момент, когда военные пойдут в атаку; остальные вооружились штыками, тесаками и всем чем попалось под руку. Вскоре выстрелы прекратились, наступила долгая гнетущая тишина.

Как стемнело стрельба возобновилась с еще большей мощью, патронов военные не жалели. Они по-прежнему не рисковали, палили по окнам прямо из укрытий, не давали бунтовщикам даже высунуться, не то, чтобы отстреливаться. На мгновение снова стихло. Тишина казалась длилась вечно, хоть на деле и не больше минуты, раздался выстрел из пушки. Военные действовали, как и положено: грубо, дерзко, но эффективно – хлюпкие укрытия разлетелись в щепки. Пол под ногами, вздрогнул, уцелевшие окна повыбивало; среди бунтовщиков завязалась наконец выгодная военным паника, студенты во многом еще совсем дети, едва ли не рыдали, прятались по углам как перепуганные мыши. Снова оглушительный залп, теперь уже по главным воротам.

Ложкин в ужасе рухнул на землю, закрыв собой Лизу. Тут же раздался новый залп, макушку едва не снесло осколками кирпича; ядро, на счастье, угодило лишь в стену. Мгновение спустя бунтовщики побросали оружие, расталкивая друг друга устремились к раскуроченной дыре, что зияла теперь заместо ворот. По ним стреляли из ружей как по загнанному зверью на охоте, с азартом, аппетитом. Ложкин, уже с трудом соображая, схватил Лизу за руку и, пока дым от выстрела не рассеялся, ринулся наружу вместе со всеми. Пальба не прекращалась, кругом кровь, бездыханные тела, полыхающие ошметки баррикад, толкотня, крики и страх. Многие падали замертво, кому повезло пробегали чуть дальше, самые везучие добегали до рощи на границе с фабрикой в надежде затеряться среди деревьев.

Удача оставила Ложкина почти сразу: он упал, попытался подняться, но жгучая боль в ноге не позволила. Приказал Лизе спасаться без него, всучил штык что прихватил по пути, наказал ждать дома и на прощанье заверил что скоро придет, а ему нужно лишь чуть отдышаться; она молча кивнула и устремилась вперед. Смотрел ей вслед, и как только потерял из виду в темноте, пополз обратно.

Бунтовщики не оставляли попыток сбежать; не замечали его, то и дело норовились растоптать, пока он лавировал средь груд тел, порой встречаясь лицом к лицу с покойниками; а тела, меж тем, только и выручали: надежно принимали пули как мешки с песком. Наконец прорвался внутрь фабрики, снова попытался подняться, но едва оперся на раненую ногу, тут же рухнул. Впереди лежал кто-то из работяг, рука все еще сжимала ружье. Ложкин подполз к нему, выхватил ружье и приспособил заместо костыля. В темноте, едва разбавленной светом полыхающих баррикад с улицы, почти наощупь поковылял вдоль станков, в последней надежде отыскать укромный уголок пока солдаты не явились добить выживших. Уже каждый сам за себя они отчаянно искали спасения, прятались по углам, кому-то даже хватило смелости отстреливаться, кто-то попытался выскользнуть через запасные выходы, но и там их встречали пули.

Ложкин наткнулся на лестницу в подвал. Ступенька за ступенькой, держась за перила, осторожно спустился. Уже в кромешной тьме, блуждал по глухим лабиринтам пока не уперся в груду мягких тюков с сукном; превозмогая боль в ноге он запрыгнул на них и полез вперед пока не уткнулся в стену; улегся на пол меж длинных рулонов; укрылся несколькими слоями ткани как одеялом и крепко сжимая ружье в руке, притаился.

Скоро солдаты ворвались внутрь, загремела пальба, пока всё не окончательно стихло. В глухой тишине послышались шаги и голоса, показалось что совсем молодые едва ли не юношеские; через щель между его покрывалом и полом заметил, как совсем рядом пробежался свет от лампы; следом отчаянный крик, молящий о пощаде и выстрел; в нос ударил пороховой дым, в ушах засвистело. Палач, удовлетворившись одной жизнью, ушел.

Трясло от холода и страха. После мороза боль в ноге разошлась с куда большей силой, затошнило, в голове помутнело… Очнулся, ощупал ногу – пуля прошла на вылет, но от всякого движения все еще жгло как от прикосновения раскаленной кочергой. Оторвал кусок ткани, перевязал рану как смог, от боли не помогло, но может кровь остановило. С ужасом подумал, как его обнаружат по красным следам, но чуть полегчало от мысли что палач скорее всего и пришел сюда по ним, а наткнулся лишь на того беднягу. Порядочно выждал: час, может два; польстившись долгим затишьем, выбрался из-под одеяла, потянулся было к лестнице, но быстро поняв, что едва ли сможет бесшумно к ней подкрасться, вернулся в укрытие. Несколько раз спускались солдаты, унесли бедолагу что лежал где-то рядом, рыскали повсюду; но, как ни странно, никому больше не пришло в голову прятаться в подвале.

Усталость, потеря крови взяли свое – Ложкин уснул. Проснулся, вылез из укрытия; лестница уже тускло освещалась солнечным светом. Нога заметно оправилась, он уже мог ходить, хоть и через боль. Осторожно подкрался к лестнице, прислушался и не расслышав ни звука, осторожно выглянул на улицу, опасаясь патрулей и зевак. Мороз с метелью отступили, солнце светило так ярко что слепило глаза. За ночь навалило снегу, кровь присыпало, из сугробов торчали осколки кирпича и обугленные куски баррикад. Стало ясно зачем солдаты зачастили в подвал: спускались за тканью – укрыть трупы, и теперь куда ни посмотри, взгляд натыкался на эти разноцветные покрывала. Ложкин убедил себя, что Лиза затерялась в темноте и пуля ее не достала, а значит ее среди них нет. Хотел было проверить на всякий случай, но так и не решился тревожить их покой; да и едва бы вышло, неподалеку дежурили городовые. Пока его не заметили ненароком, вернулся; рискнул выбраться через запасный выход. Насколько мог быстро, поковылял домой, предвкушая скорую встречу с Лизой. Перемещался переулками, часто останавливался передохнуть, а когда силы иссякли, рана ныла беспощадно, поймал экипаж и добрался до дома без помех.

На счастье, родители к тому времени уже уехали загород как они обычно делали в канун нового года, в доме хозяйничала экономка. Та заверила, что Лиза не появлялась. Оставалась надежда что она укрылась у кого-то из приятелей-студентов, мрачные мысли по-прежнему пытался отгонять. Убедил экономку никому не говорить о том, что он приходил, тем более в таком потрепанном виде; для того дал ей денег сколько нашлось дома. Та вероятно сразу догадалась в чем дело, помогла обработать рану и обещала молчать, а в случае чего скажет, что он тоже отбыл с родителями еще несколько дней назад. По ее словам, весть о «кровавой стачке» молнией пронеслась по столице, первые облавы вот-вот начнутся. Лишь теперь в голове явственно пронеслись вероятные последствия его участия в стачке, и больше всего боялся, что из-за его глупости пострадают родители.

Не дожидаясь гостей из Тайной канцелярии, ушел. Первым навестил приятеля, что не участвовал в стачке, но взгляды их разделял. Тот в состоянии близком к безумию спешно собирался покинуть город, полагая что ему не избежать участи остальных. Неизвестно сколько студентов спаслись, может перебили всех, может попрятались, но поговорить удалось только с одним: тем, кто вместе с Лизой вырвались к роще – тот укрывался в одном из притонов на окраине города. Тогда в роще вслед за ними ринулись в погоню; все разбежались кто куда, по ним стреляли без разбора, раненых добивали. Сам он засел в кустах и в лунном свете наблюдал как за ней погнались двое, но помочь уже ничем не мог. Один солдат остановился, выстрелил с колена – она упала, но поднялась насилу; солдат тут же ринулся к ней. Что было дальше уже не знал, его заметили, выстрелили, едва не угодив в голову, пришлось убегать.