Пекарь и могильщик

Виктор не отказал чиновнику и с тех пор пристрастился подселять к беднякам соседей состоятельных или для кого находились достойные покровители; убеждал суеверных клиентов в истинности городских поверий: риск в этом деле как утверждал – лишнее, а деньги пойдут на благое дело, на какое именно не уточнял, либо говорил, что на починку заборчика вдоль дорожки и установку оградок. Соглашались немногие, но и этого хватало на сытую лихую жизнь, о которой совсем еще юная душа военного когда-то и помыслить не смела, будто вместе с деньгами в миг открылись все потаенные и недоступные соблазны этого мира.

Виктор сменил наконец хозяйские обноски на выходной костюм с пальто подходящих его профессии черных оттенков, а причесывался теперь только у лучшего городского цирюльника. Понемногу кладбищенская рутина совсем перестала душить и даже условие не покидать город не казалось невыносимым. Благо суеверной клиентуры хватало, Виктор стал завсегдатаем лучших трактиров и борделей, заполучил в них славу местного любимца что не прочь угостить всех до единого пьянчуг, набившихся в тесные залы очередной забегаловки, душой любой компании, не в пример прошлому могильщику – нелюдимому и мрачному ворчуну. Но крепких друзей так и не нажил, разве что кое-каких мимолетных приятелей – по большей части студентов из местной Академии художеств, с которыми кроме как в питейных заведениях почти не общался; те любили его не столь за щедрость, а за близость с экстравагантной, темной и оттого вдвойне притягательной персоной как могильщик; всякую встречу требовали от него новых историй о людях что приходили к нему, сам он порой и знать не знал о судьбах своих постояльцев, оттого бывало и привирал для эффекта. Остальные горожане кому чужд разгульный отдых старались его не замечать, либо поскорей забыть после вынужденного знакомства.

Так пролетели три года: днем слезы и горе, ночью кутежи и веселье. За то время питейных заведений в городе заметно прибавилось, мало того захаживать в них перестало считаться зазорным и если раньше там околачивалось лишь отребье да неприхотливые студенты, то теперь ими не брезговал и народ побогаче, даже чиновники высших мастей – отсюда и денежной клиентуры прибавилось. Даже пришлось по их просьбам кое-что облагородить на кладбище (опять же за достойную плату) – чтобы, приходя навестить усопших, они не чувствовали себя неуютно. Виктор и впрямь починил заборчик, для «особых» выделил огороженную зону на западе; старые забытые могилы расчистил, кресты кое-где починил, а то и заменил на новые.

Глава 3

Последнее время Виктор предпочитал трактир «Черная дорога» что с год назад открылся неподалеку от кладбища – там почище, попросторней, пахнет будто посвежей, да и публика собиралась самую малость поприличней; а главное не нужно всякий раз на хмельную голову тащится в башню через весь город.

Под вечер гостей в «Черную дорогу» набилось как соленых огурцов в бочку. Половые в засаленных рубахах носились по залам точно ошпаренные, не успевали обслуживать истомившихся без внимания пьянчужек. Гуляли напропалую; праздник не праздник, там каждый вечер что-нибудь да отмечали, а если подходящих событий в календаре не находили, придумывали сами: сын родился у местного плотника – чем не повод?

В первом зале, окутанном туманом табачного дыма, играли в бильярд и карты; во втором, под гармонь и танцы пили и набивали животы всевозможной снедью – кому на что денег хватало. Несмотря на мрачную вывеску, с намеком на угрюмое соседство, тихий распорядок здесь не выносили: «Тут вам не кладбище!» – ругал трактирщик всякого кто по его разумению заскучал и не поддерживал всеобщего веселья. «Пей иль выметайся! Выпил – еще налей! Не хватило – добавь! Заливай пока ноги держат!» – требовал он от гостей, а те в свою очередь старались не подвести строгого хозяина и порой доводили себя до сокрушительного безобразия.

Виктор, к позднему вечеру уже в изрядном хмелю, играл в бильярд с каким-то тощим студентом-очкариком, имени которого так и не запомнил. Продул в чистую; опечаленный неудачей, под едкие смешки приятелей отшвырнул кий, рассчитался с победителем и побрел к столику. Бильярд освоил еще в училище и по праву считался одним из лучших игроков, потому и в Орнаменске равных себе не признавал; и теперь играл часто, как правило не зная поражений, оттого завсегдатае трактира на деньги уже не хотели с ним связываться. Виктор давно приглядывал достойного соперника со стороны, но едва такой явился, смахнул корону с головы, он тут же пал духом и в одночасье погрузился в неизлечимую меланхолию.

Пригладил неудачу кружкой пива, посидел безучастно с приятелями и потянулся к выходу, отмахиваясь ото всех, кто упрашивал остаться.

* * *

Моросило, воздух пропитался промозглой прохладой, небо затянуло грозовыми тучами. Виктор поспешил к башне в надежде поскорей улечься спать и позабыть позорный разгром. Путь пролегал через тесный по обыкновению безлюдный переулок, что выходил на Черную дорогу. Трактир хоть и окрестили в ее честь, но она свое имя получила вовсе не за счет мрачного соседства с кладбищем, как полагали многие горожане, а за богатую черноземом почву на которой стоял город, ту самую что теперь смачно хлюпала под ногами размокшая от осенних ливней. К слову, и само кладбище вместе с могильщиком чаще всего звали «Черными» – фантазией горожане не отличались.

Посреди переулка от стены отпрянул коренастый детина в поношенном сюртуке и картузе со сдвинутым на глаза козырьком.

– А ну стой! – прошепелявил он Виктору.

– Чего ты там бормочешь, бродяга беззубый? – ухмыльнулся Виктор, не сбавляя ходу.

Принятое на дорожку пиво вернуло шальной настрой. Очкарик разозлил его до той крайней степени что хотелось что-нибудь расколотить, а то и вовсе набить кому-нибудь морду. За годы копания, мышцы его основательно окрепли – не терпелось пустить их в ход; казалось, любого готов растерзать – дай только повод, а тут еще и пиво подоспело.

– Стой, говорю! – перегородил бродяга путь.

– Да стою-стою, – остановился Виктор в двух шагах от бродяги, – чего тебе, болезненный?

– Карманы выворачивай коли жизнь дорога!

– А если и вовсе не дорога? – едва не прыснув от смеха, огрызнулся Виктор.

– Выворачивай, говорю! – стиснув зубы, процедил бродяга.

– Иди-ка лучше куда шел, без тебя тошно!

– Нож у меня! – полез в карман бродяга. Глаза его уже полыхали от злости.

– Испугал тоже! Резали уже, вот прямехонько сюда! – Виктор самодовольно похлопал себя в бок, – проваливай лучше откуда выполз!

– Полоумный ты что ли?! – оторопел бродяга, – убью ведь! – рявкнул он, размахивая ножом.

– Могильщик я, тронешь – беду на себя накличешь! Прокляну! – оскалился Виктор.

– Знаю каковой ты породы мерзкой, плевать мне на проклятия твои! Давно за тобой приглядываю – изучил какими дорогами ходишь и разумею что денежки у тебя водятся. А сгинешь – в городе только чище станет!

– Научен с таким отребьем драться! В училище мне равных не было – и с тремя сразу управлюсь! Ну, погнали!

Виктор бросился на бродягу; тот резво отмахнулся – лезвие с хлестким свистом сверкнуло перед глазами. Юркнул в сторону, правой ударил бродягу по запястью – нож выскочил; в ту же секунду левой врезал в челюсть, но вышло совсем слабовато, хоть и бил в полную, казалось, силу. Пока бродяга замешкался, Виктор подобрал с земли нож и кинулся на него; замахнулся, целясь прямо в шейную артерию как учили на занятиях по рукопашной, но руку невольно отбросило назад. Бродяга успел лишь прикрыть лицо как Виктор замахнулся еще раз, снова невидимая сила предательски вмешалась, в третью попытку нож и вовсе вывалился. Бродяга, недолго думая, подхватил его и хищным выпадом вплотную приблизился к Виктору. Виктор растерянного глядел ему в глаза, все тело ослабло, почти парализовало, даже кулак сжать не вышло.

– Что ж ты в училище своем с ножом ладить не выучился? А бьешь-то как баба дохлая! – выкрикнул бродяга, – сюда говоришь?! – с ядовитым оскалом добавил и что есть сил заколотил Виктора ножом в бок. Виктор попытался было оттолкнуть его, но в глазах уже помутнело, руки обмякли, ноги подкосились – он рухнул и распластался на земле не в силах подняться. Затуманенным взглядом уловил как бродяга бросил нож; как наспех обшарил карманы пальто, вытянул что нашел и убежал прочь…

Глава 4

Тем же вечером, в неприметную пекарню что укрылась в Колодезном переулке неподалеку от трактира «Черная дорога» заглянул посетитель – что для столь позднего времени редкость. Самые «беспокойные» часы приходились ближе к полудню, едва начиналась продажа свежей выпечки. Чаще всего пекарню наводняли горожане с ближайших улиц, но, бывало, захаживали и из соседних кварталов: те, кому местная продукция особо полюбилась. Самая ходовая выпечка: хлеб, пироги и калачи разбиралась мгновенно. Следом, время от времени, заглядывали за тем что осталось или сладостями; готовили их немного либо на заказ, как правило для состоятельных горожан кому хватало денег на сдобные сладкие булки, пряники и леденцы.

Пекарню держал бывший помещик, променявший размашистую во многом беззаботную столичную жизнь на кондитерское дело, сразу после того, как жена его убежала к другому – тоже помещику, но побогаче и помоложе. Его увлечение кулинарным искусством началось еще в детстве, много времени он проводил на кухне, наблюдал, помогал и даже советовал, несмотря на то что родители порой не разделяли его чудаковатых странностей. С тех пор мечтал открыть пекарню, где сам будет всем управлять и готовить; но родственники, ближайшее окружение, да и благородное происхождение сковывали его стремления. Во многом он даже оставался благодарным своей ветренной женушке – без ее предательства может и не решился бы. Прозябать в столице уже не хотелось, вся эта кутерьма и шум, от которых никуда не деться, его давно стали угнетать. Поместье и почти всё имущество продал, разорвал старые связи и перебрался в Орнаменск: в особняк, что раньше принадлежал матери, и долгое время пустовал или сдавался в наем; сразу после чего выкупил подходящее помещение и обустроил там пекарню.

Помещик, меж тем, имел солидный капитал на три жизни вперед и в деньгах не нуждался, а в новой работе видел прежде всего первейшую страсть и отдушину, оттого производство всегда оставалось скромным и прибыли почти не приносило, но пекарня тем не менее вполне себе процветала уже многие годы. Помещик оснастил ее наилучшей техникой, как то новейшей автоматической тестомешалкой, привезенной из-за границы, а обе печи соорудили по его собственным чертежам. Возили ему самую дорогую ситную муку, сахар, орехи, мед и всё прочее что требовалось для выпечки и кондитерки. Цех располагался в подвале, там всегда сохранялась строгая чистота и порядок каких не встретить даже в столице. Как ни странно, едва ли не все столичные пекарни содержались в таком срамном гадюшнике какого не застать и в самом захудалом свинарнике; а трудились там в основном оборванцы и пьяницы. Помещик работал либо один, либо с помощником, которого всегда выбирал тщательно и требовательно. Скажем, объявление о найме он вешал на столбе чтобы хотя бы грамотным был. Тем не менее приходили по большей части безграмотные, но, если кто из них приглянулся помещику, брал; но те не всегда задерживались – то подворовывали, то пили. Нынешний помощник – Петр Ложкин – работал уже третий год, что гораздо дольше всякого его предшественника.

* * *

Ложкин улыбнулся посетителю – он всегда встречал гостей приветливо, будь то бедняк что едва наскреб на самый простецкий пирожок без начинки, или как сейчас: помощник городского головы Котомкин – невысокий, невзрачный лицом, но меж тем крепкий, подтянутый, разодетый и постриженный по моде франт лет двадцати пяти. Тот изредка захаживал с особыми заказами для семейства головы.

– Добро пожаловать, давненько-давненько! – тепло поприветствовал его Ложкин, – повезло вам, я уж закрываться собрался, – что будете? Леденцов медовых? Пастилы?

– Насколько мне стало известно, господин Ложкин, теперь вы владелец заведения? – как обычно строго отчеканил Котомкин, оглядывая Ложкина снизу вверх как статую на постаменте. Ложкин был необычайно высок, хоть и не особо складен; пшеничного отлива пальто под цвет волос едва скрывало худобу и сутуловатость; лицо с добрыми голубыми глазами даже для двадцати трех лет выглядело совсем юным и безобидным.

– Верно. Уже две недели минули, а все не верится никак… – тоскливо ответил Ложкин, – такая потеря…

– Для вас не такая уж и потеря, – ухмыльнулся Котомкин, оглядывая помещение, – если не ошибаюсь и кое-какое состояньице отхватили?

Ложкин кротко улыбнулся, но промолчал.

– С оформлением наследства проблем не возникло? – с прищуром поинтересовался Котомкин.

– Никаких. Юрист приезжал, всё подписали. Даже не пришлось в столицу возвращаться.

– Возвращаться? Не знал, что вы оттуда прибыли.

– Я… – замялся Ложкин, – верно… Оттуда…

– Вы скрытны, господин Ложкин, столько лет об этом никто не знал. Что же вас сюда привело?

– Всегда хотел пекарем стать, даже больше кондитером. Через общих с бывшим хозяином знакомых узнал, что в Орнаменске есть подходящее место.

– Неужели в столице не нашлось подходящего? Уверен подобные заведения разбросаны там чуть ли не на каждом шагу.

– Наш городок, конечно, не сравниться со столицей по числу пекарен, но на самом деле их там не так уж и много; вероятно, за три года прибавилось. Но боюсь там даже для начинающих требования слишком высоки, а устраиваться в абы какую пекарню не хотелось. Но если уж и начинать, то только у самого высококлассного мастера, так что я отправился в Орнаменск без раздумий.

– Надо надеяться качество продукции несильно пострадало после смены владельца? – снова строго продолжил Котомкин.

– Ни в коем разе.

– Сомнительно, – сощурился Котомкин, – насколько я могу судить по вашему рассказу вы до сих пор лишь подмастерье. Способны ли вы заменить прежнего владельца в полной мере?

– Все так – подмастерье, – спокойно ответил Ложкин, – но за три года я изучил кондитерское дело предостаточно, перенял рецепты, в том числе секретные, и без лишней бравады могу назвать себя мастером. Да и обстоятельства, скажем так, спешно вынуждают выйти из рамок вечного ученика. Ко всему прочему я уже успел получить разрешение гильдии на торговлю и теперь моей работе ничто не мешает. Вот только тяжеловато пока одному справляться, хоть и производство у нас небольшое. Но помощника подыскиваю; если кто есть на примете непременно рекомендуйте.

– Главное, чтобы наследство голову не вскружило.

– Уверяю: работа на первом месте – остальное вторично.

– Даже не знаю, – засомневался Котомкин, – вы же не забыли какую честь вашей пекарне оказывают, учитывая, что даже в нашем скромном городишке подобных хватает? И всё лишь по той простой причине, что снедь ваша весьма по нраву Павлу Степановичу и его детям. Но теперь, быть может, другую пекарню поискать стоит, с мастером поопытнее?

– Отчего же? – Ложкин достал из-под прилавка шоколадную конфету и протянул Котомкину, – попробуйте. Новинка! – радостно предложил он, – за мой счет!

Котомкин откусил немного, пожевал, поморщился нарочито кисло; откусил еще раз и наконец жадно заглотил конфету целиком. По глазам было видно, что ничего вкуснее он в жизни не пробовал, но скрывал как мог.

– Сойдет, – заключил он и облизнулся, – сможете еще лучше?

– А как же! – просиял Ложкин, – шоколадные конфеты, кстати, едва начали покорять рынки в Империи, и уже неслыханную популярность обрели. Но пока даже столичным сладкоежкам они порой не по карману, а вот нам с вами повезло и спасибо за то нашему мастеру – царство ему небесное. Уверяю, эти малыши вскоре мир перевернут! Возьмите еще, – протянул Ложкин кучку конфет.

– В таком разе примите заказ, – Котомкин взял угощение, взамен протянул бумагу и конверт, – пускай это будет выпускным экзаменом: приготовьте к пятнице. Выдаю его заранее чтобы ничего не мешало; если имеются другие – потесните. Также от себя добавлю этих ваших конфет. В конверте аванс как обычно.

– Благодарю, – кивнул Ложкин, пробежался по списку в заказе и тут же заключил:

– Будет выполнено в срок и в наилучшем виде!

– Очень на то надеюсь. Сумеете сохранить честь заведения, десерты ваши украсят торжества на двадцатилетие Аннушки – оно в начале декабря случится, так что у вас еще немного времени в запасе чтобы поднатореть. Она настояла на том, что это должны быть именно вы, Ложкин. Уж не знаю откуда у нее такие влечения именно к вам? – с сомнением, даже с некоторым укором отметил Котомкин.

– Скорее к нашей продукции.

– Это, конечно, ближе к истине, но раньше она ее прям уж так не хвалила.

– Стараемся. Возможно что-то особенно понравилось, кто знает? Мука в этом году необычайно хороша, говорят новейшие технологии теперь позволяют производить ее гораздо чище – выпечка и впрямь вкуснее выходит. Но в любом случае почту за честь! – уважительным кивком отметил Ложкин, – для дочери городского головы только лучшее, и обязательно угостите ее конфеткой от меня.

Котомкин на прощание отсалютовал по-военному и, чуть заметно прихрамывая, вышел. Ложкин выждал недолго и потянулся к выходу.

* * *

Едва высунулся на улицу как зябко поежился, поднял воротник пальто, хмуро глянул на предгрозовое небо и, не долго думая, зашагал коротким путем, тем, что по обыкновению выбирал, когда желал вернуться домой как можно скорей. Путем, не слишком почитаемым для вечерних осенних прогулок, когда к тому времени уже начинало темнеть, а улицу наполняли всевозможные сомнительные бродяги, среди которых больше всего докучали попрошайки кому не хватало на посиделки в «Черной дороге». Ложкин и сам порой не брезговал заглянуть в трактир, но все же в обычные дни старался держаться от этих мест подальше.

Жил он на другом конце города: в доходном доме, где снимал комнату. В наследный особняк пока не переехал, к великому удивлению хозяйки доходного дома – древней, но бодрой старушки, бездетной вдове благородных кровей. Та по-матерински любила его, но после обретения им солидного наследства принимала как равного; ни раз предлагала заселить в квартиру поприличней, но он всегда отказывался, объясняя тем, что в небольшой тесноватой даже для одного комнатенке чувствует себя гораздо уютней чем в квартире, не говоря уже об особняке, где и вовсе заблудиться можно, и всегда добавлял что как только обзаведется семьей, то непременно переедет, а пока и так сойдет.

* * *

Быстрым шагом Ложкин проскочил улицу, миновал «Черную дорогу» и свернул в переулок. Впереди, прислонившись спиной к стене дома, на земле сидел некто; голову опустил, руки ноги раскинул в стороны точно безвольная марионетка, брошенная кукловодом. По соседству с трактиром такие встречи порой не редкость, и в иной раз прошел бы мимо, не тревожа сладкого покоя перебравшего пьянчужки; но заметив нож под ногами, брызги крови, едва скрытые сумерками, ринулся к нему.

– Да что же это?! – суетливо затараторил, – что случилось?! Чем помочь?!

– Уж не новый ли ты могильщик? – радостно прохрипел незнакомец, не поднимая головы, – я, знаешь ли, понадеялся сперва, что это тот: беззубый…

– Что за чепуха? – опешил Ложкин. На душе чуть отлегло оттого, что тот еще жив, хоть и в бреду похоже; видно, что страдает от боли, но держится, – вовсе нет. Пекарь я. У меня пекарня неподалеку.

Незнакомец насилу поднял голову.

– А ведь точно! – попытался он улыбнуться, – всякий раз если в трактире нашем сидишь, то втихую пьешь пока кругом кавардак бесноватый. Смешная у тебя все-таки фамилия для кашевара.

– Пекаря, – поправил Ложкин, – кондитера, если точнее…

– Да как скажешь. А хлеб я твой, честно признаюсь, не ел, но уверен он вполне съедобный, да и что за пекарь, который хлеб невкусный печет? Такого только плетьми стегать.

– Пожалуй…

– Обещаю загляну на досуге в пекарню твою. У тебя ватрушки имеются? Страсть как ватрушки люблю.

– Ты же могильщик с Черного кладбища, если не ошибаюсь?

– Верно! А ты, Ложкин, иди-ка лучше куда шел, – мягко проговорил могильщик, – если караульщики заметят, как надо мной трешься в переулке темном – подумают неладное, а среди них смышленых не держат, так что либо сами дубиной огреют, а то и городового в подмогу позовут, а эти уж точно с тобой церемониться не станут и не докажешь потом откуда тут взялся. А со мной в порядке все – бродяга какой-то полоснул чуток, недели не пройдет как заживет. Ступай, а я передохну недолго да тоже пойду.

– Да из тебя кровь хлещет как из сита!

– Авось затянулось уже.

– Дай хоть до скамейки провожу, не дело в грязи лежать, – суетливо предложил Ложкин.

– Пальтишко да руки об меня только замараешь. Ступай!

– Врача бы…

– Ступай! – строго скомандовал могильщик и вновь уставился в землю.

Ложкин помялся недолго и зашагал, то и дело оглядываясь назад, порываясь вернуться.

Глава 5

Виктор, к своему изумлению, уже, пожалуй, слишком долго оставался в сознании для того, кого изрезали как свинью на бойне. Еще перед тем, как пожаловал Ложкин даже сумел найти силы доползти до стены чтобы усесться поудобней, но если до встречи с ним, каждое движение отзывалось нестерпимой болью, то сейчас казалось, что она вовсе ушла, силы стремительно возвращаются, а от тошноты и тумана в глазах уже не осталось и следа.

– Сто тысяч на кон ставлю, что шепелявый всю кровь из меня до капли выпустил. Да после такого сам черт бы откинулся, – прокряхтел и осторожно запустил руку под рубашку, ладонь осталась сухой. Суматошно ощупал бок, ни крови, ни боли – только грубые липкие рубцы.

– Опять за свое! И подохнуть как следует не дала, не соглашался же на сей раз! Последней радости лишила, ведьма! – рассмеялся, – крепко же когтями мерзкими ухватила, дьяволица – Рогатого невеста! Вот только пальтишко с сюртуком к портному теперь нести, будто мне и без того забот мало! – еще хлеще залился смехом и добавил, – проклинаю! Проклинаю за то, что пальтишко мне испортил! – после чего посерьезнел, виновато полагая что на сегодня проклятий довольно.

Скоро окончательно оправился; резво поднялся, отшвырнул нож ногой и побрел к башне, попутно размышляя обо всяком вздоре, навроде если, скажем, пырнуть подобным ножичком пузо полное свежего пива: что больше прольется из него, самого пива или крови? Или есть ли предел сколько пива в то самое пузо может поместиться пока само не лопнет?

* * *

Вернулся в башню, растопил камин, выпил рюмку коньяка на сон грядущий, оттер от крови свежие рубцы и улегся в кровать. «За такую благодать любой солдат душу отдаст пока пули над головой свистят», – поглаживая шрамы, размышлял он новом будто в насмешку преподнесенном даре; но так и не решив, радоваться ему или нет, крепко уснул.

Посреди ночи проснулся оттого, что продрог до костей. Поднялся нехотя, подкинул дров в камин, потянулся было в кровать как замер, в удивлении потирая сонные глаза.

У порога мялся старик.

– Доброго здоровьица! – подал он голос тихий и услужливый.

– Ты еще кто такой?! – отозвался Виктор, брезгливо осматривая странного гостя. За годы службы могильщиком повидал он всяких, но этот уверенно обгонял их в своей нелепой чудаковатости. Лицом сер как луговой мотылек, заместо бороды свалянная мочалка, потрепанный овчинный тулуп вымазан в грязи, шапка набекрень и отчего-то только в одном валенке; чуть согнувшись как перед начальником высокого чина, спрятав руки за спиной, тот одаривал Виктора доброй заискивающей улыбкой. Меж тем за окном сверкала молния, хлестал дождь, но старик, как ни странно, совсем не промок. Своей жалкой полуживой наружностью он больше походил на дряхлого бродячего пса, которого всякий норовит пнуть при встрече, чем на человека.

– Жду вот, – кротко ответил старик и снял шапку, обнажив лысую как коленка макушку, – не решаюсь обеспокоить…

– А зашел как?! Дверь же на засове! Запереть что ли на ночь запамятовал…

– Мне бы последний покой обрести, так сказать…

– Утром приходи – договоримся обо всем. А то вечер у меня дрянной выдался, не до тебя, – устало отмахнулся Виктор, подкинул дров в камин, потянулся было в кровать, но старик не унимался.

– Не имею возможности, так сказать. Днями-вечерами в лесочке почиваю.

– Как угодно. Место я выделю, можешь даже сам указать, пускай приносят. Есть кому поручить? Я копатель – за доставку не берусь. Уж во всяком случае даром, – брезгливо добавил Виктор, еще раз оглядев старика, быстро сообразив, что от такого голодранца и лишней копейки не добьется.

– Да есть-есть… Только я уж, того самого… Готовенький – сам пожаловал, – старик распахнул тулуп, явив зрелище до тошноты отвратное: сквозь прорехи в лохмотья изодранной некогда белой рубахи, проглядывалось дряхлое серое тело, вымазанное в грязи и запекшейся крови, на месте сердца давняя почерневшая рана.