Хан. Я тебя ненавижу

Я хотел ее унизить, показать ее место, но она сопротивлялась и совершенно не слушалась меня.

Смотрела на меня с ужасом своими большими глазами-озерами, а я ее надел. Клянусь, я ненавидел ее до самой сердцевины, вместе с ее идеальным, сука, телом, маткой, волосами, грудью, вместе со всем.

Я был женат на Динаре, и моя жена была ручной. Мне не надо было применять никакой силы. Динара слушалась и уважала меня. Я уважал и заботился о ней в ответ, все было честно, а эта… нет. Вересова противилась и кусала свои губы, а я не мог наглядеться на нее.

У нее над верхней губой маленькая проклятая родинка. И вот ее я тоже ненавидел! Она делала ее ранимой, нежной, и при этом адски соблазнительной. Эта дочь моего врага сама была врагом для меня. Эта рабыня кипятила во мне все живое и делала больно одним только своим видом, нежным голосом, робкими неуверенными движениями и запахом, который я учуял в нашу первую встречу. Тюльпаны, теплые нежные цветы. Она сама словно была цветком, который я мечтал вырвать с корнем.

Вересова стояла напротив и хлопала на меня своими невыносимыми глазами, а я вспоминал ту проклятую ночь. Когда всех моих близких перебили, когда была одна только кровь, и я понимал, что убью ее. Но перед этим мне хотелось чтобы она хлебнула боли так же, как хлебнул ее я.

Она не подчинялась, а я бесился, и в конце концов я не выдержал. Я завалил ее на пол, потому что она не заслуживала места в постели! Только подо мной, только у моих ног, как псина.

Без одежды она была как гармония, как чистая река, которую я хотел замарать. Я хотел ее сломать, унизить и просто: я ее желал до одури. Как только запах тюльпанов ее вдохнул, меня повело, у меня встал, я ее захотел просто адски! Себе всю, сжирать, ломать ее, обладать ею.

Девчонка оказалась девственницей, что меня удивило, но не остановило ничуть.

Лия. Я забрал у нее все и даже имя. Если было бы можно, я бы отобрал у нее голос, дыхание, осязание. Я бы обрубил все это, но понимал, что она умрет тогда, а ее смерти я не хочу. Сейчас, по крайней мере.

Она старшая дочь, и по праву крови месть перешла ей. И я не успокоюсь, пока не искупаю ее в своей ненависти сполна.

Ее тело. Она дрожала подо мной, барахталась и пищала, а после я нож достал и только после этого девушка заткнулась. Хрупкая спина, тонкая талия, точеные ноги. Она идеальна везде, и это просто меня выводило.

Ее светлые длинные волосы отлично наматывались мне на кулак. И я ломал ее. С превеликим удовольствием.

Вошел в нее, уткнулся в плеву, порвал тут же преграду и быстро начал двигаться. Больно для нее, я делал это специально. Я хотел ее боли, хотел, чтобы она почувствовала это сполна.

Глава 8

Запах тюльпанов врезался мне прямо в голову, одурманил, завел. Возбуждение прошлось по венам, и я не сдерживался, трахал ее во всю силу, драл как шлюху, точно не как жену.

Она пищала, дрожала, а я сжимал ее плотные небольшие груди руками, царапая ее соски. Я с силой сжимал ее молочную бархатную кожу, намеренно оставляя синяки, пятная, клеймя ее собой.

Лицом от себя специально. Клянусь, я не хотел видеть ни ее адских синих глаз, ни розовых губ, ни проклятую родинку над ними.

Я сам себе запрещал ее целовать в губы. Ни разу так и не попробовал, и не буду!

Внутри рабыня оказалась такой тугой, сука, у меня жена даже такой не была.

Тонкая узкая талия и округлые бедра, я натягивал ее так, как сам того хотел. В какой-то момент она затихла, и я испугался. Испугался, что вот сейчас умрет. Вересова начала отключаться, но я ее встряхнул. Я понял, что перегибаю, и если продолжу так дальше, она после меня не встанет.

Пришлось сбавить обороты, я кончил быстро, заставил себя убрать от нее руки.

Оргазм как стрела ударил в голову, и я вдохнул с шумом ее запах. Она пахла тюльпанами, и я от этого еще сильнее возненавидел ее.

Лия. Я забрал у нее это имя и даже про себя старался его не произносить. Девчонка была вся в слезах, когда я поливал ее вином. Я хотел ее слез, я ими наслаждался.

Когда я ушел, то забыл забрать клинок. По правде, я вышел, чтобы не добить ее. Все во мне кипело, и по-честному, я хотел скрутить ее лебединую шею, чтобы не смотрела на меня глазами своего суки-отца.

Лия. Она будет моей игрушкой, моей рабыней, а когда я наиграюсь с ней, то убью, но сдохнет она тогда и так, как я сам того пожелаю.

Я не мог уснуть, сидел до утра в кабинете, когда позвонила охрана. Девчонка. Она вышла, шастает теперь по поместью с ножом. Моим ножом, который я забыл забрать, проклятье.

Я выхожу и довольно быстро нахожу ее в одном из коридоров. Она выбегает на веранду, где я ее и ловлю. Зареванная, какая-то дикая, взгляд затравленного зверька. Как увидела меня, закричала, забилась в угол. Ее руки дрожали, но в глазах был огонь.

А потом она вытворила то, что даже я не предвидел: замахнулась ножом не в меня, а в себя, и я просто взбесился. Потому что никто не может ее убить, кроме меня. Даже она сама.

***

Схватка с диким зверем — вот каково это быть рядом с ним. Хан быстрее, он ловит мою руку, прежде чем лезвие касается кожи. Этот зверь с силой сжимает мое запястье, нож вываливается из ладони, со звоном падая на пол.

— Ай, нет!

— Еще раз так сделаешь — пожалеешь.

— Вы все равно хотите моей смерти! — выпаливаю, сдерживая слезы, на что Хан только усмехается своими дьявольскими порочными губами, окидывая меня цепким взглядом.

— Жалко выглядишь, рабыня, и да, — ты сдохнешь тогда, и как я захочу.

— Чтоб вы сами сдохли! Чтоб провалились под землю в самый ад, откуда вы и родом!

— Ты права. Я из ада пришел, как раз за твоей душой! И буду раздирать ее на части! На колени. Ты всегда должна говорить со мной на коленях!

— Не буду!

Да, я его провоцирую в надежде на то, что этот монстр так быстрее убьет меня, но действует совершенно иначе. Схватив меня за шею, Хан с легкостью опускает меня перед собой, насильно ставит на колени.

— Это твое место! У моих ног. Повтори: “хозяин”! ПОВТОРИ!

Слова застревают в горле. Я не могу. Я просто… не способна.

— Амир, ты вернулся?

Оборачиваюсь, вижу девушку. Очень красивая и ненамного старше меня. У нее густые черные волосы и глаза, похожие на глаза этого монстра. Она медленно подъезжает на инвалидной коляске, тогда как Хан отпускает меня, и я падаю на пол, подползая к стене.

— Вернулся.

— Кто это?

— Никто. Сафия, не лезь сюда.

— Это она, да? Ты нашел ее?

— Нашел.

Эта девушка окидывает меня грозным взглядом. Она его дочь, жена, племянница? Сколько Хану лет? Я впервые задумываюсь об этом. Он намного старше меня, еще более жуткого демона я не видела в жизни.

— Фатима — уведи ее,— командует подошедшей помощнице Хан, и меня отсюда уводят.

Пожалуй, меня спасла эта девушка от казни. Надолго ли, я не знаю.

— Он убьет меня! Убьет!

— Тихо-тихо! Спокойно, ложись и выпей это. Живо.

Фатима укладывает меня в кровать и дает выпить какое-то зелье, после которого я, наконец, перестаю дрожать.

— Кто та девушка на коляске? Его жена?

— Нет. Его жена умерла тогда. Сестра это младшая. Любимица их отца — Сафия.

— Что с ней случилось?

— Твой отец случился. Сафия танцами занималась, так красиво по сцене мелькала. Карьеру ей пророчили, будущее, а его сменило инвалидное кресло, и все из-за твоего отца.

Фатима осуждающе смотрит на меня, и я понимаю, что никто тут помогать мне не будет. Они все за Хана, а значит, все против меня.

— Девочка, у тебя болит что-то? Скажи мне. Скажи.

— Я не знаю. У меня все болит. Кровь… он сделал со мной это!

— Ну, все, тише. Я поняла.

Еще спустя час приезжает врач и осматривает меня, дает мне мазь и таблетки. Противозачаточные. Так я узнаю, что Хан поиздевался надо мной не один раз. Он будет делать это методично, а если я воспротивлюсь, то заберет вместо меня в рабыни мою сестру, и если это не ад, то что?

Глава 9

Нас всех вырастил отец, матери я ни разу не видел. Она была русской, потому я взял от нее эти проклятые светлые глаза. Мать нам заменила Саида, но я рано повзрослел и начал работать с отцом, большего мне не требовалось.

После нападения я пытался вылечить сестру. Я объездил с ней полмира, показал лучшим специалистам, но все только разводили руками. Сафия, теоретически, сможет родить, но она никогда не пойдет своими ногами.

И, пожалуй, только сестра уберегла меня от того, чтобы не залезть в петлю от горя в первый год. Потому что не для себя — ради нее все. Уход, врачи, лекарства. Я сам был весь переломан, но я хотя бы смог встать на ноги, а она нет, и это просто выворачивало мне сердце.

Переломы долго срастались, я орал несколько суток от боли, намеренно отказываясь от обезболивающих, нет. Я хотел сам все ощутить и прочувствовать. Я хотел наполниться этой болью, и в конечном итоге,я просто сам ею стал.

Во мне сдохло все доброе и мирское. Оно сгорело и превратилось в пепел, а сам я давно похоронил себя прошлого. Себя мужа, себя брата, себя сына. Я стал местью, я жил одной лишь местью и не мог успокоиться, ведь не сумел найти виноватых.

И только теперь, наконец, отыскав Вересову, я могу по крови отомстить ее роду, ее чертовому отцу-палачу, который все это затеял. Могу, и в то же время, сам себе не разрешаю. Слишком легко, она тогда умрет быстро, а я так не хочу. Не хочу, и все тут!

Себе ее хочу, как домашнюю игрушку, рабыню, что угодно. Хочу ломать ее долго, а она противится, гнется. Не нравится это ей, а мне очень даже нравится!

Пусть хлебает также, как и я хлебал в свое время, сутки напролет крича от боли. Но ей я ломать кости не хочу. Это тоже будет слишком просто.

Я буду ломать ее волю, выворачивать ее наизнанку и распиливать по частям. Я сломаю ее личность, характер, свободу и только тогда лишу жизни. Это и есть мой план, и я честно, едва сдерживаюсь, чтобы не воплотить последнюю часть плана, когда вижу ее на веранде. Задумала убить себя. нет, не получится.

Схватил ее, прижал к себе, но Сафия подъехала на коляске, и это быстро усмирило мой гнев.

При сестре не буду, не хочу чтобы видела, только не она. Велел увести рабыню с глаз, потому что не мог просто смотреть на нее спокойно.

— Как ты мог привезти ее сюда! В наш дом!

Саида. Она врывается в мой кабинет, ей одной только так можно. Она была мне вместо матери, ее я видел куда чаще, чем отца.

— Доложили уже. Быстро.

— Весь дом на ушах, Амир! Это же дочь палача! Это же Вересова! Ты видел Сафию? Она все на нервах. Сынок, убери ее отсюда, я не понимаю, почему эта тварь все еще жива, да еще и в нашем доме!

Подхожу к окну, наматывая острые четки на руку до боли. Я привык к этому чувству. В какой-то момент я захлебывался болью, а после научился использовать это себе во благо. Я живой, когда чувствую боль. Пожалуй, сейчас я ощущаю боль сильнее чем раньше.

— Я так решил. Она будет здесь.

— Как кто? По какому праву?! Амир, к чему это милосердие, видел бы отец…

— Отца здесь нет! Я сам принимаю решения, Саида, и я как сказал, так и будет! Все, разговор окончен!

Тетя недовольно поджимает губы, но больше не противится. Я здесь хозяин, и я решаю все.

— То, что ты сделал — это оскорбление твоей семьи! Подумай, каково Сафие видеть ее здесь. Спокойно находящуюся тут, тогда как она сама встать не может. Вспомни, что ты сам пережил. Как я тебя выхаживала, почти два года! Вспомни, что отца твоего больше нет, и как его убили, как убили Маратика. А потом мне про решения свои рассказывай, а уж если решил завести себе игрушку…

— Она не моя игрушка.

— А кто же тогда?

— Это моя рабыня, и я сам буду решать ее судьбу по праву старшего сына в семье! Иди, Саида. Вели подать ужин.

Тетя кивнула и вышла, а я сел за стол и уткнулся в монитор компьютера. Я не мог работать, все мои мысли были только с ней, и все же я не выдержал — включил камеру в ее комнате.

От нее только вышел врач. Я позволил позвать его после того, как Фатима сказала про кровь. Я мог ее порвать. Запросто. Я мог это сделать, но не хотел, чтобы она умирала. Сейчас.

И я выдохнул, когда узнал от врача, что все не так плохо. Кровь появилась, потому что она была девственницей. В остальном девчонка выдержала меня, и я этому рад. Рад, что смог сдержаться и не порвал ее так, чтобы пришлось зашивать. И потому я буду играть с этой игрушкой дальше.

Включаю камеру, вглядываюсь в экран. Хочу посмотреть на свою месть, убедиться, что она еще дышит.

Девочка без имени, просто цветок, который я ненавижу. Она сидит под дверью, обхватив колени руками. Тонкие изящные запястья, длинные пальцы. Ее волосы влажные после душа, распущенные, и она все также в моем халате, а я смотреть на нее спокойно не могу. Я не могу просто.

И меня зло берет за то, что видел ее голую не только я, но и большая часть моей охраны. Тогда мне было все равно, а сейчас. Что-то изменилось? Да. Тогда она не была моей, а теперь моя до последнего вздоха. И мне не нравится, что на нее смотрели все, не нравится, что она расхаживала по поместью босиком без нормальной одежды. Все глазели на нее, тогда как она моя и только!

— Алло, Джан.

— Слушаю.

— Где новости, почему ты не приехал?

— Нас задержали по пути. У самой границы.

— Проблемы?

— Да. Не хотел говорить, но похоже, самому вырулить не получится. Нужно ваше присутствие.

— Что за проблемы?

— Те земли под рудник, которые мы собираемся выкупить — их хотят забрать.

— И кто же такой бессмертный?

— Пока неизвестно, но мы узнаем. В общем, сделка не получилась. Мы возвращаемся с пустыми руками. Я наберу, как подъеду.

Сбиваю вызов, без отца поднимать бизнес с колен было сложно, но до недавнего времени я более чем справлялся. Потом стало тяжело, а теперь вообще непонятно. И я больше не могу надолго бросать дом. Потому что тут те, кто мне дорог: сестра, тетя. Я не имею права оставлять их без защиты, и почти никому не доверяю. Только своим: Джану, Камилю. Это приближенные, но жизнь научила меня никому не доверять, не прощать и не прогибаться.

И ее я тоже никогда не прощу. Я буду ломать ее, пока она не поломается, я укрощу эту дикую кобылу, вот только лошадей я люблю, а эту ненавижу. Ненавижу так сильно, что даже по имени назвать ее не могу, потому решаю называть ее просто: “рабыня”.

Глава 10

Сафия

Он привел ее в дом. Дочь нашего врага, того, кто тогда превратил нашу жизнь в ад. Я помню ту ночь, помню ее поминутно.

Это было неожиданно, и так страшно. Когда ворота выбивают, когда вламываются в дом.

Я вскочила с кровати тогда и сразу же побежала к Амиру. Чисто инстинктивно искала помощи у него, потому что именно он чаще защищал меня, а не отец. Папа всегда был занят, а Амир был мне и братом, и другом и защитником.

Но в ту ночь он не успел нас спасти. По крайней мере, всех. Эти палачи. Они убили отца и Марата. Я помню, что громко кричала, а после мне выстрелили в спину.

И я не могла встать. Я просто лежала и видела, как Амир подбегает ко мне, но его заваливают на землю и начинают бить.

Он не кричал — он выл, захлебывался кровью. Я слышала, как ломаются его кости, этот звук до сих пор приходит ко мне по ночам.

Его ломали. Ломали так страшно. Но не только снаружи, но и внутри. Вместе с переломами, вывихами, порезами, шрамами Амир внутри тоже ломался. И он все взял на себя, лишь бы меня не тронули, лишь бы я осталась жива.

Раньше он мог шутить, мог общаться со мной как брат, играть и веселить меня. Я могла прийти к нему с любой проблемой и по любому вопросу. Так как мы все выросли без мамы, а отец вечно был занят, Амир занимался нами с Маратом. И брат, и друг, и все вместе просто, а потом все изменилось.

Нападение, моя инвалидность, наши общие потери, хотя конечно, Амир потерял куда больше, чем я. Жена и нерожденный ребенок, и это правда страшно. Понятия не имею, как он выжил, мой брат был весь перебит, и его буквально собирали, складывая его переломанные кости воедино.

Потом был долгий путь его восстановления и моего принятия себя в новом виде. Наша семья стала маленькой, я навсегда села в инвалидное кресло, а Амир… Амир заново учился даже ходить.

Ему было больно. Я помню, как он орал от боли, когда его переломы плохо срастались, но он все равно возился со мной. Потому что я жить не хотела понимая, что у меня даже шанса нет. Все впустую, и сколько бы потом брат не возил меня по врачам, везде одно и тоже. Пуля попала точно в цель. Я никогда больше не встану.

Как я плакала тогда, рыдала, не хотела принимать. Прогоняла Амира, велела ему убить меня, а он и сам весь переломанный сидел рядом и молчал. Говорил, что все наладится, что никогда меня не бросит. Так мы и выживали. Каждый в своей беде.

Конечно, тетя Саида помогала, выхаживала нас обоих, но отца не вернуть, Марата тоже. Амир потерял беременную жену. И это трудно передать словами. Вся та боль, которую мы перенесли, но мой брат страдал все равно сильнее.