Хан. Я тебя ненавижу

Я стал призраком и решал дела по бизнесу в тени. Так было проще, безопаснее, надежнее. Я слишком многое потерял, чтобы рисковать сестрой.

Мои враги расслаблялись и потихоньку выползали из укрытий. И я ловил предателей, выбивая их как мух по одному, но этого было недостаточно.

Я начал бизнес с нуля, с самого начала. Как только я окреп, уже сам искал тех палачей, любые зацепки, потому что мне больше нечего было терять. Они и так все отняли. И тогда я узнал, что у Вересова остались кровные наследники.

У него умерла жена, но было две дочери, и тогда я приказал выследить старшую. Она его кровь, она и отвечать будет за отца, так будет правильно.

Я хотел мести, клянусь, я хотел этого больше всего на свете.

Мы нашли ее быстро, это не составило никакого труда. Она даже не удосужилась изменить фамилию папаши.

Лия Вересова. Она училась в столичном университете и жила в съемной квартире, тогда как я уже мечтал вспороть ей горло всеми способами, которые только знал.

Я мечтал переломить ей все кости, перебить позвоночник, выколоть глаза. Я мечтал, чтобы эта тварь на своей шкуре испытала то, то я тогда пережил, потеряв всю семью и сам едва выжив.

И самое главное: я хотел сделать это сам, но когда увидел ее, понял, что убить ее быстро будет слишком просто.

Девять лет прошло. Девять, сука лет, мне понадобилось, чтобы встать на ноги, вернуть свое положение и снова стать тем, кем я был тогда, только уже без отца и брата.

У меня отобрали все, и я начинал заново. Без поддержки семьи, без протектората, сам. Я сам с нуля возвел империю чтобы отомстить за семью, потому она тоже не умрет быстро, эта девка будет подыхать медленно.

***

Мелкая, хрупкая, как тростинка, белокожая. Она стояла на заснеженной дороге босая и во все глаза смотрела на меня. Я же ее ненавидел. Ненавидел каждый ее светлый волос, ненавидел эти розовые губы и кристально чистые синие глаза-озера. Я ненавидел ее тихий упрямый голос и дрожащие белые пальцы. Я ненавидел ее так, как только можно ненавидеть своего врага.

Лия Вересова. Та, кто будет отвечать за все.

Она стояла напротив меня. Ее плечи тряслись от ужаса, а я мечтал поскорее вспороть ее глотку, но потом она распахнула губы и я услышал ее голос, от которого просто вскипела кровь.

Она знала, как меня зовут. Не имя, а именно прозвище. Знала прекрасно, значит, и остальное.

Ее тихое “не надо” резало нервы, и тогда я схватил эту тряпку на ней и просто разрезал на клочки. Я вошел во вкус, я хотел смотреть на свою месть, хотел ее разглядывать полностью.

Мне было плевать на то, что на нее смотрят мои люди. Она была невыносимо красивая, и также невыносимо сильно я ненавидел ее. Адски, невозможно, это было самое сильное чувство, на которое я еще был способен, оно же единственное, что я чувствовал кроме боли все эти девять лет.

Да, ненависть. Пожалуй, я и выжил только благодаря ей. И еще желание мести. Той, которая уже в моих руках, и я волен делать с ней все что захочу, и буду!

Она стояла предо мной голая совершенно. Я содрал с нее белье и смотрел на ее тонкую талию, нежные полушария стоячих грудей, красивые бедра, точеные длинные ноги.

Я смотрел на нее и не мог поверить, как эта девушка могла быть дочерью Вересова, ведь она совсем не была на него похожа, но это была его дочь.

И тогда у меня возник план. Нет, я не буду убивать ее быстро, я буду это делать медленно! Я буду наслаждаться каждым ее криком и слезой, которую пролили моя жена с нерожденным ребенком, мой отец и брат, моя сестра, которая плачет с тех пор каждый чертов день!

Я сделаю ее своей рабыней, и буду мучить, пока она не сдохнет! Вот как я с ней поступлю.

Это решение мне понравилось сильнее, нежели идея просто перерезать ей глотку и дать сдохнуть за минуту, нет!

Но все же, я не отказал себе в удовольствии и полоснул тупым лезвием клинка по молочной нежной шее.

Я хотел ее слез, но не хотел смерти. Пока. Это будет забавно: ломать ее по крупице, топтать и видеть, как она реагирует. А она реагировала. Еще как.

Девушка закатила глаза и упала как подкошенная, едва лезвие ее коснулось. Она потеряла сознание, а я сжал до скрипа зубы. Со мной эти игры не пройдут, я вижу ее насквозь. В ней кровь ее отца, а значит, она такая же, и пощады ей не будет.

— В машину ее! Привязать, чтобы не сбежала!

— Слушаюсь, господин Шейхлисламов.

Я достал из багажника старый разорванный мешок и бросил в нее. Мне больше не хотелось, чтобы мои люди смотрели на нее, это была моя месть, моя и только!Мои люди ее не тронут, потому что она моя добыча, и я сам буду ею обладать.

Я сел в машину и надавил на газ. Перед глазами стояла та проклятая ночь и эта боль. Я в ней искупался также, как и в своей крови.

Они поехали за мной следом, и впервые за долгие годы я хоть немного почувствовал удовлетворение от того, что сам могу и буду ей мстить.

Когда же я наиграюсь вдоволь, то казню ее при всей своей семье, которая у меня осталась.

Глава 5.1

— Пошла! Живее!

Меня выводят из машины. Как будто я какое-то животное: связанную, босую, завернутую в мешок. Хана я нигде не вижу, но это его дом. Я слышу, как его слуги перешептываются между собой. Вижу, как смотрят на меня с неприкрытой злобой.

— Идем со мной. Господин велел искупать тебя.

— Кто вы?

— Служанка. Зови меня Фатима.

Я совершенно не ориентируюсь в пространстве. От холода практически не чувствую ног. Мне хочется пить, а еще больше хочется обратно. В мой понятный маленький мир, где есть бабушка и Маша, где я всегда могу вернуться домой.

С меня снимают веревку, опускаю глаза, вижу свои босые ноги. Вместо одежды — простой мешок, и я следую за Фатимой, желая поскорее скрыться от любопытных глаз охраны.

Они все видели меня голой, все до одного, и теперь смотрят, как на добычу, на мясо.

Честно говоря, я словно в каком-то шоке и слабо запоминаю, как Фатима заводит меня в дом. Я принимаю душ, потом она помогает мне вымыть голову и дает светлое длинное платье.

— Это не моя одежда. Мою он… разорвал.

— Надевай. Господин приказал.

— Я не хочу!

— Боюсь, что Амира это не волнует. Я знаю, кто ты, девочка, и, честно говоря, удивлена, что ты еще живая, но приказы хозяина не обсуждаются. Надевай платье, живее! Раз уж ты все еще дышишь, прими товарный вид. Может, он тебя как игрушку оставит при себе, поживешь еще немного.

Амир. Хана зовут Амир. Его настоящее имя больно колет мне кончик языка, точно булавкой.

Оставит как игрушку, товарный вид… я только и могу, что запомнить эти слова, но в голове стучит другое. Рабыня — вот как он меня назвал.

Надеваю платье. Оно новое, ткань нежнейшая, укрывает тело, как вторая кожа. Белья нет, обуви тоже, потому я просто расчесываю влажные волосы и смотрю на Фатиму. Она довольно кивает и проводит меня вглубь дома. Внешне он как крепость, но внутри есть большой двор с садом, закрытым от посторонних глаз. Огромные белоснежные холлы, большие окна, но все двери закрыты наглухо.

Мне очень хочется пить, но почему-то я боюсь попросить Фатиму об этом. Она с ним, а значит, мне не поможет. Я тут одна, и я попалась в лапы палача, который волен теперь делать со мной все что угодно.

— Будь тут. Жди.

— Стойте! Фатима, что со мной будет? Хан сказал, что сделает?

Хватаюсь ее за руку, как за спасательный буек, но служанка лишь отводит глаза.

— Я не знаю, что господин с тобой сделает и знать не хочу. Не мое это дело. Извини. Постарайся быть покорной. Не зли его.

Фатима уходит, и я остаюсь одна. Это не хозяйская спальня, но тут тоже есть кровать и небольшая ванная. Похоже на гостевую комнату или скорее, камеру, рабыни, он ведь так меня тогда назвал?

Подхожу к зеркалу, ловлю свой перепуганный взгляд. Тут же осматриваю шею, но на ней нет ни царапины. Как он это сделал? Я определенно чувствовала холод ножа! И боль… наверное. Хан провел лезвием по моей коже или мне так показалось. Он не порезал меня, хотя мог. Что еще он со мной сделает?

— Ты не так меня встречаешь, рабыня.

Вздрагиваю и резко поворачиваюсь от низкого баса. В дверях стоит Хан. Огромный, как скала, суровый и злой. Он проходит в комнату тяжелым шагом, окидывая меня пронзительным взглядом с ног до головы.

— А как вас надо встречать?

— На коленях. Всегда.

— Не слишком ли вы высокого мнения о себе? Кто вы такой, чтобы так со мной обращаться?!

Он усмехается, точно я назойливая муха, которая жужжит у него над ухом, и он готов ее прихлопнуть о ближайшую стену.

— Я твой хозяин. Повтори!

Я не успеваю среагировать, когда Хан огромной рукой хватает меня за волосы и грубо встряхивает. Я снова ощущаю его жесткое прикосновение к себе. Цветок и нож. Я цветок — он нож. Разъяренный, безумный садист, и, пожалуй, ему это нравится.

— У меня нет хозяина, я свободный человек!

— Нет, теперь ты моя рабыня! ТЫ МОЯ! Рабыня!

Он аж рычит на меня, его большие глаза мечут в меня молнии. Захват железный, мне не увернуться, он дико просто силен.

— Я Лия! У меня имя есть!

Этот монстр усмехается, а после с силой нажимает руками мне на плечи, заставляя все же встать перед ним на колени.

— У тебя нет больше никакого имени. Ты даже не женщина для меня. Ты ничто.

— А кто же я для вас тогда?

— Ты моя месть! Дырка, сука, и ты будешь делать то, что я приказал!

— Да за что?! Что мой отец мог такого вам сделать? Речь о деньгах, да? Я все верну вам, отработаю, только отпустите!

Боже, лучше бы я молчала. Хан становится еще более мрачным, а после резко отпускает меня и садится напротив на стул, откидываясь на его спинку и широко расставляя ноги в уверенной позе господина.

Я же так и сижу перед ним на коленях. Я не знаю, как мне вести себя с ним. Все, что бы я ни сказала, делает только хуже.

— Свой долг ты сможешь смыть только кровью.

— А если нет?

— Тогда тебя заменят, — добавляет тише он.

— Кто?

— Твоя сестра Маша, которая живет с бабушкой. Я заберу ее вместо тебя, и сделаю ее своей рабыней. Выбирай, что тебе милее.

Он не говорит, а словно бьет меня невидимым хлыстом по спине. Со всей дури.

Глава 5.2

По щекам катятся слезы, Хан встает, а после хватает меня за руку, наклоняется и слизывает мои слезы большим языком. Настоящий монстр, чудовище, дикарь.

— Соленые. Как кровь. Твоя кровь.

Я даже двигаться рядом с ним боюсь, мне кажется, он может переломить мне все кости, стоит ему только захотеть, и это не пустые страхи.

Маша. Он и ее нашел. Конечно, я вижу это по его серым большим глазам. Страшным, ненавидящим, опасным, окутанным черными, как ночь, ресницами.

— Что вы со мной сделаете?

— Я буду пользовать тебя, пока ты не сломаешься. А после я тебя убью.

Замираю в его руках, боясь даже пошевелиться. Это не просто обещание, он меня не пугает, это самый настоящий приговор.

Хватаю ртом воздух, я должна бежать отсюда. Немедленно, это пока единственное, что лихорадочно выдает мне мой мозг.

Бежать, а после забрать Машу и уехать из страны. Как можно скорее и подальше от него.

Хан отпускает меня, я едва удерживаюсь на ногах. На руке, где он держал меня, остаются красные отметины. Силен, он с легкостью может переломить мне все кости, стоит ему лишь этого захотеть.

Вижу, как он берет кувшин и наливает себе в бокал вина. Делает большой глоток.

— Я хочу пить. Давайте воды, пожалуйста, Амир.

— Никогда не называй меня по имени! Я для тебя хозяин, повтори!

Бросает со всей дури в меня бокал. Он разбивается на острые осколки прямо над моей головой. Я едва успеваю увернуться, вся зажата, скована.

— Дайте воды, хозяин.

Выдавливаю тихо из себя, внутри протестует каждая клетка. Никакой он мне не хозяин, и я не его рабыня. Не будет этого никогда!

Я обману его и сбегу, я ни секунды не хочу оставаться рядом с этим дикарем.

— Воды хочешь, Вересова?

— Да.

— Ее надо заслужить.

— Как заслужить?

— Помой мне ноги, будет тебе вода, — отвечает он спокойно, словно ни в чем не бывало. Словно это вообще в порядке вещей.

Я же просто в шок прихожу. Кажется, мне это послышалось, но нет. Мы в современном мире живем, но этот дикарь ведет себя так, словно я должна ему прислуживать на полном серьезе.

— Что?

— Я сказал, помой мне ноги, РАБЫНЯ! — вскрикивает и вытаскивает клинок, со всей дури втыкает его в столешницу рядом.

Лезвие пробивает дерево насквозь, и это с легкостью могла быть моя нога.

Быстро спохватываюсь, нахожу таз и набираю воду. Подхожу к Хану и встаю на колени. Снова.

Его ноги. Крупные, большие. Я даже прикоснуться к ним боюсь. Он делает это специально. Гнет меня, унижает, и ему это очень даже нравится.

Сглатываю, давлю в себе сопротивление. Закатываю его брюки до щиколоток. Снимаю с него обувь.

Стопы ухоженные, чистые, но это все равно, что касаться зверя. Прислуживать ему. Во мне бушует протест, и я не касаюсь воды в тазу.

— Не буду.

— Что?

— Я не буду этого делать! — вскрикиваю и поднимаюсь, отхожу от него. Обхватываю себя руками. Зверь усмехается, кажется, мое сопротивление его забавляет.

— Тогда и воды ты не получишь.

— Вы не можете так со мной обращаться!

— Могу. И буду!

— Когда я стану свободной?

— Когда будешь лежать в земле!

Сцепляю зубы, окидываю этого дикаря взглядом. Я не понимаю его, правда.

— За что вы так ненавидите меня?

Хан смотрит мне в глаза, а после глухо отвечает:

— Отец. Брат. Жена. Ребенок.

— Это ваша семья?

— Это те, кого убил твой отец, сука, — мрачно говорит Хан, и я понимаю, что это мой приговор. За такое Хан меня просто уничтожит.

— Этого не может быть… не мой отец. Я не верю.

— Ты будешь отдавать долг папочки, пока будет биться твое сердце, потому что ты такая же тварь, как и он! В тебе гнилая кровь его, и долг тоже на тебе, рабыня! — Хан выпаливает мне это прямо в лицо, и я не выдерживаю. Замахиваюсь и хочу ударить его, но зря. Этот дьявол с ловкостью зверя перехватывает мою ладонь, до боли ее сжимая:

— А-ай!

— Но знаешь, что интереснее, рабыня: твой отец был ублюдком, но я ЕЩЕ ХУЖЕ!

— А!

Вскрикиваю, когда Хан с легкостью разрывает на мне это нежное шелковое платье. Оно валится тряпками к моим ногам, а этот монстр перехватывает меня за волосы и заваливает на пол.

Глава 6

Я никогда раньше не испытывала такого ужаса. Холодного, леденящего душу, бессовестного, но что еще хуже — я ничего не могу сделать с его ненавистью к себе. И еще Хан такой сильный, боже, я просто игрушка в его руках.

— А-а-а! Нет!

Вскрикиваю что есть духу, когда чувствую щекой ворс ковра. Он завалил меня на пол на живот и прижал собой, навалился просто всем телом. Дышать не могу, я ничего не могу совсем, боже.

— Пустите! Не надо!

Я пытаюсь вырваться, адреналин бьет уже где-то в висках, отдает пульсацией, а после я замираю, когда чувствую его руки на своем теле. Хан широко разводит мои бедра коленом и вклинивается между них. Одной рукой он держит меня за волосы, а второй обхватывает грудь, больно сжимая сосок.

— Заткнись! Ты будешь мне подчиняться!

— Нет, не буду! Помогите!

Кажется, я кричу до срыва связок, но на деле получается судорожное пищание, а после я вижу нож. Его лезвие блестит прямо у меня перед глазами:

— Если ты не успокоишься, я трахну тебя ножом. Или меня примешь или нож — выбирай!

Я с ужасом смотрю на этот острый, как бритва клинок и, наконец, перестаю так истошно вырываться. Я ему верю, каждому его слову, каждому обещанию и угрозе.

Затихаю, а после чувствую, как Хан ложится на меня, придавливая собой. Тяжелый, такой большой, сильный.

Какое-то шуршание, он расстегивает ремень, и после я ощущаю огненную боль в промежности. На миг мне кажется, что он выполнил свою угрозу, и проткнул меня ножом. Настолько это больно, сильно, невозможно просто.

— А-а-а!

Из горла вырывается крик, я чувствую очень сильное жжение, давление и боль в промежности. У меня никого еще не было, и такой первый раз с мужчиной я могла представить только в кошмаре.

— Сука…

Наивная, этот монстр не убьет меня так быстро, потому что я вижу клинок. Он лежит в стороне, тогда как Хан делает это со мной сам. Жестко, так сильно, что я едва могу хватать воздух.

Ощущения такие, словно он вгоняет в меня раскаленный меч, протыкая внутренности. Каждый раз все сильнее, глубже, жестче.

Больно. Больно, горячо, жжет! Я не могу двигаться, я вообще ничего не могу под ним.

Он широко развел мне ноги в стороны и аж рычит, когда входит в меня. Щипает соски, мнет груди своими огромными руками, кусает за шею. Грубо, больно, жестко берет меня. Как животное, дикарь, как самый настоящий дьявол.

— Все твои дырки — мои! Слышишь?

Толчок.

— Слушай и запоминай!

Толчок. Слезы текут по моим щекам. Он невероятно сильный.

— Ты моя, и у тебя больше нет права отказа! Ты будешь подчиняться мне, не то я от тебя следа мокрого не оставлю!

Хан произносит это, делая еще несколько сильных толчков, от которых у меня начинает темнеть перед глазами.

Я голая совершенно, Хан же одет. Он только опустил штаны, и мы даже не на кровати. Он просто взял меня на полу, распластал на нем, и не отпускает.

Слезы стекают по щекам, но я нахожу в себе силы заткнуться. Что-то мне подсказывает, что если я не покорюсь сейчас, Хан меня убьет этим самым клинком, который он для этого приготовил.

— Какая же ты! Красивая, тварь. Ты живешь, пока я хочу тебя, Вересова! Слышишь? Ты моя, рабыня!

Он очень большой, весь, везде, и я думаю, что умру сегодня. Скоро. После такого никто не выживет, он мне все разорвал.

В какой-то момент боль захлестывает меня, и я затихаю. У него все слишком. Все.

— Дыши, сука! Дыши, сказал, не смей отключаться! Рано тебе умирать!

Хан хватает меня за шею, вколачиваясь в меня сзади. Он большой, очень тяжелый, но опирается на локти, не то бы просто разломил мне ребра. Я лежу под ним как куколка, все тело аж пульсирует, горит и болит от его жара, ненависти, злости.

В какой-то момент внизу живота разгорается что-то запредельно сильное, но я сама его гашу, потому что боль все равно сильнее. Он огромный, и я ничего не могу, даже попросить его остановиться.

Стону от боли, когда в какой-то момент Хан останавливается и выходит из меня. И вот, я лежу — его рабыня. Униженная, растоптанная, совершенно голая и с его следами в себе.

От шока даже говорить не могу, не могу плакать. Я просто слышу, как Хан поднимается, застегивает штаны, а после переворачивает меня на спину. Он смотрит на меня всего секунду. Холодно, с презрением, со злостью, а после берет кувшин с вином и наклоняется ко мне.

Дергаюсь от страха, когда Хан обхватывает мое лицо огромной рукой и после просто поливает меня вином из кувшина.

— Пей, сука, смотри не захлебнись! Я тебе не дам быстро умереть. За то, что сделал твой отец, ты будешь подыхать медленно!

Мне на губы попадает это вино, я глотаю его, но вкуса не чувствую. Оно смешивается с моими слезами, а после Хан усмехается и поднимается, выходит из комнаты, так и оставив меня лежать на полу.

В этот момент я отчетливо понимаю, что хочу, чтобы этот дьявол сдох, а я... я уже, кажется, умираю.

Глава 7

Демон вышел, а я так и лежу на этом ковре. Голая, в крови, в вине, в этом тотальном унижении. Живот болит, а между ног точно раскаленная кочерга побывала.

Волосы спутались, смешались с вином, став красного цвета. Он меня всю словно в крови искупал, и я барахтаюсь теперь в этой крови, как подбитая птица.

Встаю медленно, поднимаюсь на ноги. Перед глазами все кружится, опираюсь на стену, кое-как дохожу до душа.

На руках красные следы, на бедрах тоже. Хан касался меня. Касался везде, точно клеймил!

Смываю с себя его запах, его прикосновения, слова, но они не смываются. На теле ссадины, внутри истерика, в животе и промежности боль. Ощущения такие, словно меня только что поезд переехал, вот как это было.

Хватаю ртом воздух, не плачу, я просто не могу. На разгоряченную кожу льется вода, смешиваясь с моей девственной кровью.

Когда выхожу из душа, заматываюсь в большой халат. Это его, моего тут нет ничего. Кажется, уже ночь, снова стало темно. Я должна спастись, должна сбежать отсюда, но сейчас все, что могу, — доползти до кровати и упасть на нее прямо в этом халате и зайтись тихой истерикой.

Не знаю, сколько проходит времени. Наверное, несколько часов, ведь когда я открываю глаза, на улице уже светло. Я дожила до утра, хоть этого уже и не хотела.

Хан забрал мою невинность, уничтожил ее. Он взял меня на полу, и я… я такого не выдержу больше, боже, нет. Я точно не смогу. Он просто искупал меня в своей ненависти, показав все ее грани.

И нет, это не сон, не кошмар, в который я попала. Это моя новая реальность, где я пленница мужчины, который ненавидит меня до скрипа в зубах, и он будет мучить меня, пока я не сдохну.

Я учусь на первом курсе, у меня были планы, были мечты. Я так хотела увидеть, как Маша вырастет, но теперь это все померкло.

Словно в каком-то дурмане, я встаю и вижу нож. Тот самый клинок, которым он меня… хотел поиметь, но он сделал еще хуже. Сам, сам порвал меня, разорвал до мяса.

У меня была кровь в душе, наверное, я уже умираю. И я с силой сжимаю этот клинок, выхожу из комнаты. Шагаю по темному коридору и не знаю, зачем и куда я иду.

Все смешалось, и мне так больно! Я хочу его убить и убью! Я смогу, я это сделаю сейчас, точно.

Во дворе уже снует охрана, кажется, она здесь круглосуточно. Меня видят, быстро замечают и передают кому-то по рации, но мне все равно. Он уже знает, уже идет за мной. Чтобы снова, снова сломать свою рабыню.

В одном только длинном халате, снова босая. Я ускоряю шаг, бегу по длинным коридорам, путаюсь в них, теряюсь. Не знаю, где тут выход, а после слышу низкий громовой голос своего палача:

— Я не разрешал выходить тебе, рабыня.

Оборачиваюсь и вижу перед собой Хана. Высокий, молчаливый зверь. Он в черном, кажется, он никогда не носит других цветов, он и сам внутри чернее черного.

Сердце заходится бешеным ритмом, когда он подходит ко мне, и с каждым его шагом мне становится больнее. Он снова возьмет меня так, снова это со мной сделает.

— Не подходите!

— Успокойся.

— Нет! Не надо!

— Ты будешь наказана за непослушание. И кражу, — кивает на клинок в моей руке, а у меня сердце бешено тарабанит о ребра.

Жадно хватаю ртом воздух и понимаю, что не смогу воткнуть в него нож. Я слишком слабая и слишком сильно боюсь его.

Зато себя избавить от мучений очень даже в моих силах! Да, все правильно. Так надо или смерть!

Вот она — стоит уже напротив!

И, недолго думая, я сильнее сжимаю клинок в руке и замахиваюсь, направляя нож на себя.

***

Я ненавижу ее. До крови, до переломов костей, потому что я сам весь был переломан. И кости мои вправляли без наркоза, она тоже испытывает на себе все это. ВСЕ! За мою семью.

Я ждал покорности, но ею там и не пахло. Когда вошел, Вересова смотрелась в зеркало. Любовалась своей безумной красотой. Манящей, бешеной, она ведь бессовестно красивая.

Ее лебединая шея была без царапин, и я сам не знал, рад этому или нет.

Я бы мог убить ее еще при первой встрече, но теперь понимаю, что это было бы слишком легко. Нет, не так. Я потерял всех из-за ее семьи, и это не было быстро. Они умирали медленно, один за другим, и она тоже. Так же будет умирать.