Где болит, там любит

Хватаю Мироську за руку, но она как раз топчет пирожок со столовки, и пока собирает весь свой обед, становится слишком поздно.

Гордей. Он подходит прямо к нам, ко мне. Так близко.

У меня же словно дыхание перехватывает. Теряюсь. Машинально за Мироську прячусь.

— Дина. Поговорим?

Его голос для меня точно скальпель. Больно. И дышать сложно, и сердце стучит как барабан.

Глава 14

— Она не будет с тобой говорить! Чего тебе надо? Ты зачем это сделал, зверюга? Что, по-нормальному девочку взять слабо?

Мироська распушивает все свои перья, и я вижу, как глаза Гордея темнеют.

— Отошла. Я не с тобой разговариваю.

От его тона кровь стынет в жилах, но Мира даже не думает двигаться с места.

— И че ты мне сделаешь? Ударишь? Ударь, тут двести свидетелей сразу, как раз тебе в статью еще строку допишут!

— Мирось, не надо.

Беру ее за руку.

— Я поговорю с ним.

— Уверена?

— Да.

— Ладно. Я тут. Неподалеку. Идем, Ален.

Мирося показывает недвусмысленный знак слежки Гордею и отходит. И вот, я больше без ярой защитницы. Как есть стою перед Гордеем, пытаясь сделать вид, что мне все равно, тогда как мне вообще ни разу не безразлично.

Не реви, умоляю только, Дина, не реви перед ним.

И мы молчим. Осторожно поглядываю на Гордея. Он выглядит напряженным. Таким нервным сейчас и еще злым. Как и тогда утром в доме Гриши, когда он едва не пробил мне голову кулаком.

— На!

Сует мне какой-то пакет в руки. Беру, стараясь не коснутся его.

— Что это?

— Куртка твоя. Гриша передал.

— Спасибо.

Сглатываю. Опускаю голову. И снова молчим. Как на лезвии ножа оба.

Поняв, что диалог окончен, разворачиваюсь, но Гордей тут же меня окликает:

— Как ты?

Оборачиваюсь. Смотрю на него. Внутри кошки дерут, но я обещала себе не плакать.

— Нормально.

Гордей прячет руки в карманы, ведет плечом.

— Это... болит что у тебя?

Смотрю на него. Как бы так ответить. Поджимаю губы, он кивает:

— Ну да. Понял. На вот. Купи себе, что хочешь.

Басит и достает из кармана конверт, протягивает мне.

Я как стояла, так и стою, не шевелюсь даже.

— Что это?

— Тут десять тысяч долларов. Валюта.

Поднимаю глаза, вот теперь, кажется, я догоняю.

— Ты мне сейчас деньги предлагаешь или что?

— Нет, то есть… я ж тебя не трогал! Ты сама дала. Добровольно.

От его тона у меня аж дух спирает.

— У нас не было ничего добровольно. Ты меня изнасиловал.

— Тихо! Никто тебя… хм, никто тебя не насиловал, ты что. Ты была пьяная и не помнишь. Сама лезла ко мне, сама на шею вешалась.

И сует мне этот конверт, а я не беру. Все больше к стене пячусь и это так больно.

— Думаешь, мне твои бумажки нужны? Забери свои деньги!

— Не ори. Деньги всем нужны и тебе, как видно, особенно.

— Мне ничего от тебя не надо.

— Слушай, ты: забери заявление. Пожалуйста.

Наконец, до меня доходит, почему Гордей подошел ко мне на самом деле. Не потому что сожалеет, даже не потому, что хочет как-то обсудить, нет. Он пришел просто чтобы откупиться.

Опускаю голову. И так хочется мне высказать ему все.

— Нет.

— Нет? Как это нет? Возьми деньги. Если мало — скажи, я еще дам! Скажи, сколько!

— Нисколько.

Быстро вытираю слезы. Гордей сжимает руки в кулаки.

— Гордая, да? Я ничего тебе не сделал! Сама вешалась на меня, а теперь терпилу включила?! Забери заявление, ты мне жизнь сломаешь!

Идет на меня и хватает за руку, желая вложить конверт в нее, но я как-то плохо на это реагирую. Пугаюсь его, вскрикиваю, начинаю вырываться. Конверт падает, деньги из него вываливаются. Моя кофта задирается, оголяя запястья.

— А-а-ай!

Вскрикиваю, когда Гордей за руку меня берет, прямо там, где синяк. Я кричу и он резко отпускает меня.

— А ну, отошел от нее, живо!

Мироська, она подбегает к нам и загораживает меня, с силой толкает Гордея.

— Я сейчас ментов вызову, не откупишься! Отошел! Пошли Динка, быстрее!

Подруга меня уводит, я же едва ступаю. Мне стало плохо, аж дурно и следующий час они вместе с Аленкой отпаивают меня крепким чаем с шоколадками.

— Чего он хотел? Денег дать, да?

— Хотел, чтобы я заявление забрала.

— Не вздумай! Не то все поймут, что откупиться можно!

— Он сказал, что ничего не делал, и это я виновата. Что лезла к нему. Что я была пьяная.

Говорю и всхлипываю, смотрю в окно. В этот самый момент Гордей уезжает из универа.

Я не особо помню, как доехала домой. То и дело на меня накатывала паника, казалось, что вот-вот почва уйдет из-под ног.

Почему-то было страшно и неспокойно. Гордей был так зол на меня, а я… даже постоять за себя толком не сумела. Не надо было вообще с ним связываться, не надо было писать заявление, я уже теперь это точно понимаю.

Я зашла в квартиру и закрылась на все замки. Ощущение того, что Зарубин может меня найти, не покидало. Хотя, он вроде все сказал сегодня. Я не взяла деньги. Не потому что гордая, а потому, что просто не могу.

Да и зачем столько, не слишком ли шикарно для моей девственности? Или сколько стоит его свобода? Боже, да какая разница, я просто хотела, чтобы этот кошмар прекратился, хотела забыть ту проклятую ночь, но она навсегда отбилась в моей памяти кровавым унизительным пятном.

***До чего же гордая напыщенная девка, а с виду простая, самая обычная! Чуча. Деньги не взяла, хотя я бы не сказал, что их там было мало. Добавил бы при необходимости, но она отшатнулась от них, точно они были ядовитыми.

Я разозлился, за руку ее взял, а Дина аж пошатнулась, задрожала, заорала истошно, и я увидел ее синяки. На запястье, сегодня они были особенно яркими, и она вся… такая несчастная. Будто я ее кирпичами забросал, а не просто переспал с ней, честное слово.

Так странно, после секса со мной Марта ходит искриться, да любая другая нормально себя чувствует, я силой никого в жизни не брал, и на тебе, докатились. А у нее же кожа такая белая, словно молочная. Я увидел на ней отпечатки своих же пальцев.

Дина. Ее имя выбилось у меня на груди, подруга забрала ее, а я собрал деньги в конверт и поехал домой. Герман уже ждал на пороге.

— Договорился?

— Нет.

— Почему? Мало денег?

— Она вообще деньги не взяла. Отшатнулась от них. Расплакалась.

Закуриваю, при дяде курить не стесняюсь, но все же, между нами дистанция. Никакого воспитания от него не было, зато запретов и шантажа, закачаешься просто.

— Принципиальная, ну-ну. Значит так: зубная щетка, носки, мыло, обувь без шнурков, полотенце. Остальное привезу.

— Что?

— Что слышал. Сумку пакуй в следственный изолятор! Если она рогом уперлась, тебе конец, фамилия и связи наши ничем не помогут.

Она так смотрела на меня. Я даже речь приготовил, но толком ничего не сказал. Не так надо было, я даже не извинился, хотя в чем я виноват?! В том, что эта девчонка тоже пьяной была, что Максим ублюдок такой, припер то шампанское? В чем именно виноват, я того не понимаю.

Зло брало, по спине проходило. Я потушил сигарету, проклиная ту чертову ночь.

— Выход какой? Он же есть вообще?

— Есть. У тебя два варианта: или она забирает заявление, или ты женишься на ней, третьего не дано. Если женишься — кресло отца Марты тебе не видать, как и союза с ее семейством. Сапожником будешь. Без сапог.

Больше дядя ни черта не сказал. Он потушил сигарету и ушел к себе, а я еще долго стоял на пороге дома и курил. Я понятия не имел, что теперь делать.

Глава 15

Все меняется, резко, слишком быстро для того, чтобы я успела адаптироваться. Еще недавно любимый и такой желанный университет теперь мне кажется какими-то дикими джунглями, где все так и норовят загрызть друг друга.

Следующие дни я исправно хожу на пары и жду звонка от следователя, который принимал у меня заявление, он мне никто не звонит, и это так странно. Теть Люба тоже спраши