Парень из фавелы

Дмитрий Романофф

Парень из фавелы

Глава 1. Потоп

В тот ноябрь Рио-Де-Жанейро затопило. Дождь начался ещё утром, но к полуночи небо превратилось в сплошной поток. Вода падала с неба не каплями, а шла сплошной стеной, за которой холмы города исчезли, словно их стёрли ластиком. Фавела на склоне, слепленная из фанеры и ржавых листов, кое-как держалась под порывами ветра.

Мария чувствовала, что родит сегодня. Тело гудело, низ живота тянуло тупой болью, но она гнала мысли от себя прочь. Только не в этот ливень. Она лежала на матрасе, пропитанном сыростью насквозь, и считала протечки в крыше. Ведро было переполнено. Вода собиралась в лужи прямо на земляном полу.

Хосе подпирал дверь плечом.

– Мария! – крикнул он, но голос утонул в грохоте ливня. – Держись!

Она не ответила. Новая схватка скрутила живот. Мария закусила губу до крови, чтобы не закричать. Соседи за стеной, семья Пересов, прятали пятерых детей в единственной сухой комнате. Им не нужен был лишний шум.

Ураган вплотную приблизился к их дому. Звук был такой, будто сам дьявол рвал небо руками. Ветром сорвало жестянку, которой Хосе три года назад заделал дыру над кроватью. Металл взлетел, кувыркнулся в воздухе и исчез в темноте. В комнату хлынул поток.

Вода ударила Марии в лицо. Она задохнулась на секунду, вдохнула вместо воздуха воду и закашлялась. В этот момент организм решил всё сам.

Ребёнок пошёл.

– Хосе! – заорала она так, что даже гром притих. – Принимай!

Он обернулся и увидел жену, сидящую в воде, которая уже поднялась выше щиколоток. Кровь, смешанная с дождём, расползалась по матрасу красным пятном. Он прыгнул к ней, поскальзываясь на глиняном полу, падая и поднимаясь снова.

– Я здесь, моя любовь!

Мария кричала так, что весь город слышал этот крик. Боль. Страх. Надежда и проклятия этому городу, лачуге и жизни, которая даже родить не даёт по-человечески.

Гром ударил прямо над головой. Молния осветила комнату белым светом. В эту долю секунды Мария увидела мокрое лицо мужа, перекошенное ужасом и решимостью одновременно. Будет мальчик. Она не знала почему. Просто знала.

Последний толчок вырвал из неё весь воздух, силы и всю оставшуюся жизнь до капли. Тишина. Даже дождь перестал стучать. Мария смотрела на Хосе и его руки, в которых лежало что-то маленькое, скользкое и безжизненное синевато-бледное в свете молний.

Мальчик не дышал. Хосе замер. Секунда. Две. Три. Бесконечность.

– Нет, – выдохнул он. – Нет, сынок, нет.

Он перевернул тельце, шлёпнул по спине. Раз. Два. Три. И вдруг воздух, окутанный смертью, разрезал требовательный крик новорождённого, который только что решил, что умирать не входило в его планы.

Мария заплакала. Хосе прижал сына к груди и, закрывая своим телом от ливня, засмеялся сквозь слезы. Вода хлестала по спине. Ветер выл в разорванной крыше. Где-то внизу ревела река, смывающая в море целые кварталы.

А здесь, в лачуге на холме, в луже крови и дождевой воды, начиналась новая жизнь. Ребёнок открыл глаза. В них отразилась вода, что топила город. Новая жизнь. Искорки вспыхнули в глазах малыша.

– Жизнь начинается не с первого вздоха, а с первого момента, когда ты решил не тонуть!Мэт Коллинз, много лет спустя

Глава 2. Жизнь квартала

К пяти годам Мэт уже научился отличать чувство страха от дыхания смерти. Первый проявлялся, когда полицейские вертолёты зависали над холмом. Второй приходил по утрам, когда находили тело очередного самоубийцы или того, кому помогли уйти на тот свет.

Солнце пробиралось сквозь туман, цепляясь за ржавые крыши и натянутые между домами верёвки с мокрым бельём, за лица детей, которые уже выползли из лачуг и теперь возились в грязи. Кто-то пускал мыльные пузыри из пластиковой бутылки. Они взлетали над холмом, переливаясь радугой и лопаясь.

Мэт сидел на корточках у входа в свою лачугу. В руках он держал обломок доски, вырезанный в форме машинки, и старую покрышку, разрезанную на полоски. Он пытался соорудить колеса. Получалось плохо. Гвозди гнулись, дерево трескалось, а соседский мальчишка то и дело пинал его по ноге, требуя показать игрушку.

– Отстань, – буркнул Мэт, не поднимая головы.

Мальчишка не отставал. Тогда Мэт поднял глаза и замер. Внизу, у подножия холма, стояли джипы. Два черных квадрата на серой ленте асфальта. Отсюда они казались игрушечными, но Мэт уже знал, что игрушки не бывают с антеннами и тонированными стёклами.

Полиция. Из машин вышли люди. Черные фигуры с автоматами. Они смотрели вверх, на холм. Между ними и первой линией лачуг лежало пятьдесят метров пустой земли, заваленной мусором, битым кирпичом, остовами сгоревших машин. Ничейная земля. Полицейские не двигались.

Мэт перевёл взгляд выше. Там, за крышами, на узких улочках, стояли другие фигуры. Местные. Мужчины, которых Мэт видел каждый день. Они чинили мотоциклы, таскали воду и курили у входа в свои дома. Сейчас они просто стояли и смотрели вниз. В их позах не было страха. Было что-то другое. Ожидание. Спокойствие людей, которые знают, что будет дальше.

– Не зайдут, – раздалось сбоку.

Мэт обернулся. Рядом стоял дон Рафаэль, старик из соседней лачуги. Он жевал лист коки. Щека оттопыривалась, губы были зелёными от сока. Дон Рафаэль жил здесь всегда. Он помнил ещё те времена, когда фавелы не было, а был просто холм с дикими козами.

– Почему? – спросил Мэт.

Старик сплюнул коричневую слюну в пыль.

– Потому что это не их земля, мальчик. Их земля внизу, где асфальт и светофоры. А здесь мы живём!

Он говорил спокойно, будто объяснял ребёнку правила игры в домино. Наверное, так оно и было. Просто правила эти никто не записывал на бумаге.

Мэт снова посмотрел вниз. Полицейские переговаривались. Один поднес рацию к губам. Другой покачал головой. Потом они начали садиться обратно в машины.

– Они уезжают, – сказал Мэт. В голосе не было удивления. Только вопрос.

– А ты думал, они полезут? – усмехнулся дон Рафаэль. – У них автоматы, но мы выше. Мы видим каждый их шаг за километр, в они нас нет. Пока мы наверху, всё под контролем!

Джипы развернулись и уехали. Пыль осела на пустой дороге. В фавеле снова залаяли собаки, закричали дети и застучали молотки. Жизнь продолжилась в обычном русле, будто ничего и не было.

Мэт посмотрел на свою игрушечную машинку и кривое колесо из покрышки. Потом поднял голову туда, где на улочках ещё стояли фигуры местных. Они не ушли и смотрели вслед полицейским. В их молчании было что-то такое, от чего у Мэта внутри шевельнулось. Он не знал тогда, как это называется. Потом, через много лет, он найдёт этому слово «Власть».

– Запомни, Мэт, – голос дона Рафаэля стал тише, переходя на шёпот. – У кого власть, тот и диктует правила. У них есть форма и зарплата, а у нас глаза да терпение. Мы всегда будем здесь. Это они приходят и уходят.

Мэт медленно поднял машинку над головой, словно показывая кому-то невидимому, что он тоже здесь, наверху.

В этот момент сверху что-то сорвалось. Это был камень размером с кулак. Он ударился о выступ, подпрыгнул и покатился дальше, набирая скорость. Пролетел в метре от Мэта, чиркнул по ржавому листу железа и ушёл вниз, туда, где только что стояли полицейские джипы.

Мэт проводил его взглядом. Потом медленно поднял глаза вверх. Там, на узкой улочке, среди фигур местных, кто-то стоял отдельно. Мэт не видел лица, а только силуэт на фоне неба. Но ему показалось, что силуэт смотрит прямо на него.

Или он просто хотел, чтобы ему так казалось. Сердце учащённо забилось. Мэт сжал машинку так, что дерево впилось в ладонь. Он не плакал, а лишь смотрел. Сверху не дул ветер. Там было тихо.

Просто камень. Случайность? Неа! Это ещё одно правило квартала, которое Мэт начинал постигать. Наверху всегда есть кто-то, кто может бросить камень. И не факт, что в следующий раз он пролетит мимо тебя.

– В тот день я понял, что власть значит не кто прав, а контроль входа и выхода. Кто выше, тот всегда прав!Мэт Коллинз, много лет спустя

Глава 3. Квадратный метр

Правда была такова, что в комнате двенадцать квадратных метров жили десять человек. Мэт не умел считать, зато научился чувствовал людей спиной. Шершавая стена в щелях, пахнущая плесенью и старым деревом. Перед лицом мелькало чьё-то колено. Слева тётка Эсперанса занимала полтора места, хотя ей полагалось одно. Справа двоюродный брат Педро пинался во сне, будто пытался доплыть до берега. В ногах лежал кто-то маленький. Мэт не видел кто, только слышал сопение и чувствовал, как чужие пятки упираются ему в лодыжки.

Хотя, это был лучший момент. Ночью все спали и никто ничего не требовал. Мэт лежал на спине и смотрел в потолок на трещину, которая тянулась от окна к двери, изгибаясь, раздваиваясь и снова сходившись в одну линию. Прикольно! Словно карта. В прошлом месяце он решил, что это река Ориноко. Потом правда тётка сказала, что Ориноко тычет в другую сторону. Тогда Мэт переименовал трещину в Амазонку, которая была большой и непокорной, как и сам Мэт.

– Мэт, спи, – прохрипел дед из угла.

Мэт закрыл глаза, но уснуть не мог. Он лежал и слушал. Девять человек дышали вокруг него. У каждого был свой ритм. Тётка храпела с присвистом. Педро постанывал во сне. Маленький в ногах сосал палец с чмокающим звуком. Где-то кашлял кто-то из взрослых. За стеной, в соседней лачуге, плакал ребёнок. Дальше, ниже по склону, лаяли собаки. Ещё дальше, в городе, гудели машины. Утром начался ад.

– Вставай, соня!

– Дай пройти!

– Кто взял мои шлёпанцы?

– Не наступай на ребёнка!

– Педро, убери локти!

Люди вставали, сталкивались, ругались, извинялись, снова ругались. Кто-то наступил Мэту на руку. Он не закричал, а лишь убрал руку из под себя. Кто-то сел на его ногу, повозился и встал. Тётка протискивалась к ведру с водой, толкая всех подряд. Педро пихнул Мэта локтем в ухо, потому что ему нужно было натянуть штаны.

Ребёнок орал. Мать этого ребёнка орала на тётку. Тётка орала на деда. Дед кашлял и плевался в тряпку. Мэт забился в угол, сел, поджал колени к груди, обхватил их руками и закрыл глаза. Так можно представить, что ты один. Если зажмуриться сильно-сильно, темнота становится словно одеяло.

– Мэт, подвинься!

Кто-то оперся на его плечо. Чужое дыхание очутилось затылком. Мэт не стал открывать глаза, а начал строить стену. Это была игра, которую он сам придумал. Нужно было представить, что вокруг тебя прозрачный купол словно мыльный пузырь, только твёрдый. Люди могут подходить близко и касаться, но купол не пропускает их внутрь. Они снаружи, а ты внутри.

Мэт представил купол и шум начал отдаляться. Голоса стали тише. Крики превратились в эхо. Давление на плечо исчезло. Тётка все ещё опиралась на него, но внутри Мэта этого уже не было. Он открыл глаза и посмотрел на стену. Доски зашевелились. Между ними проступил зелёный лес. Мэт увидел высокие деревья. Лианы свисали вниз. Где-то кричали обезьяны. Под ногами была не грязь, а мягкий мох. В воздухе витал запах не пота с плесенью, а диковинных цветов. Мэт сделал вдох. В этот момент тётка дёрнула его за плечо.

– Ты оглох, мать твою? Сходи за водой!

Купол лопнул. Лес исчез. Вернулась комната и люди. Мэт посмотрел на тётку пустыми глазами. Она была большая и злая. Её лицо занимало всё пространство.

– Иди, кому сказала!

Мэт медленно встал. Протиснулся между телами и вышел наружу. Солнце ударило по глазам. Мэт зажмурился. Открыл глаза. Сделал шаг в сторону от двери. Ещё шаг. Прислонился спиной к стене лачуги и сел на корточки.

Здесь было грязно и пахло мусором, который никто не вывозил. Где-то рядом возились куры. Мотоцикл проехал по улочке, чихнул выхлопной трубой и скрылся за поворотом.

Мэт посмотрел направо. Пусто. Налево. Пусто. Никого. Полметра воздуха справа и слева. Он улыбнулся впервые за сегодня и за много дней. Просто улыбнулся уголками губ, почти незаметно. Немного подышать свободой.

Из двери вышла тётка с тазом грязной воды и выплеснула воду прямо на землю, не глядя, куда попадёт. Только потом заметила Мэта, сидящего рядом.

– Чего расселся? За водой пошёл, я сказала!

Мэт не двигался. Он смотрел на неё снизу вверх. Она большая. Он маленький. Она стояла. Он сидел.

– Ты чего уставился, щенок? Иди!

Мэт медленно поднял руку. Указательным пальцем он провёл по земле черту прямо перед собой, сделав глубокую борозду в пыли.

– Это моё место, – сказал он тихо.

Тётка замерла. Она посмотрела на черту, потом на Мэта, потом снова на черту. В её глазах появилось недоумение, сменившееся злостью.

– Твоё место?

Она шагнула вперёд.

– Тебе место там, где я скажу! Понял, сопляк?

Она замахнулась. Рука у неё была тяжёлая, привыкшая бить. Мэт не закрылся, а посмотрел ей прямо в глаза и внутри снова выросла стена. Теперь это была не прозрачная, а высокая до неба толстая бетонная стена. Тётка осталась по ту сторону. Она кричала и размахивала рукой, но Мэт её уже не слушал. Он видел только свои собственные глаза, отражающиеся в её зрачках. В них не было страха. Ничего не было. Только стена.

– Когда у тебя нет своего угла, ты строишь его в голове, а потом ты понимаешь, что стены в голове прочнее любых бетонных!Мэт Коллинз, много лет спустя

Глава 4. Школа выживания

Уже в тринадцать лет Мэт разбирался в делах фавелы лучше, чем полиция. Он знал, в каком доме самогон гонят по ночам и чья собака кусается. В том переулке можно спрятаться, если придут чужие, а там лучше не появляться даже днём.

Кто правит всем в фавеле? Хозяева сидят в доме с зелёной дверью на полпути к вершине холма. Их дом всегда лучше других. Сделан не из фанеры, а из настоящего кирпича. Крыши из нормального шифера. Окна целые. Внутри таких домов живут люди, которых все называют «Парни». Они не работают на стройках и не торгуют на рынке.

Мэт часто видел их, когда бегал по поручениям. Они стояли на углах, курили и смотрели по сторонам. Иногда кивали ему и давали монетку, чтобы он сбегал за пивом. Мэт брал монетку, бежал, приносил пиво и уходил, не оглядываясь. Он знал, что с ними лучше не иметь дел. Но лучше и не отказывать.

В тот день солнце жгло так, что плавились ржавые крыши. Мэт сидел на своём обычном месте у стены заброшенной лачуги, откуда было видно и верхнюю, и нижнюю дорогу. Он чинил сандалету. Верёвка лопнула и пальцы вылезали наружу.

– Эй, парень!

Мэт поднял голову. Перед ним стоял Карлос. Паренёк лет двадцати. Золотая цепь на шее. Татуировка на руке. Карлос был правой рукой главного. Все знали, что к нему лучше не подходить, если он сам не позовёт. Сейчас он позвал.

– Пойдём, – сказал Карлос и развернулся, даже не проверив, идёт ли Мэт.

Мэт пошёл. В доме с зелёной дверью пахло дешёвым табаком и чем-то сладковатым, отчего щипало в носу. На столе лежали деньги. Не монетки, а настоящие бумажные купюры большой стопкой. Мэт никогда не видел столько денег сразу.

Карлос сел на табурет, достал пистолет и положил перед собой небрежно, как другие кладут зажигалку.

– Сколько тебе, парень?

– Тринадцать.

Карлос кивнул, будто это объясняло всё на свете.

– Сто реалов хочешь?

Мэт молчал. Он знал, что сто реалов – это еда для семьи на месяц, новые сандалии и возможность не думать о том, что завтра нечего будет есть.

– Что делать? – спросил он.

Карлос устало усмехнулся.

– Стоять на углу у лестницы и смотреть, кто идёт. Если полиция, то свистишь три раза. Если чужие, то свистишь два. Понял?

Мэт понял.

– Сто реалов, – повторил Карлос. – Завтра. С восьми утра до восьми вечера. Он протянул купюру.

Мэт посмотрел на деньги. Потом на пистолет и в глаза Карлосу.

– А если придут и те, и другие?

Карлос замер. Секунду смотрел на Мэта так, будто видел его впервые. Лицо расплылось в улыбке.

– Тогда свистишь четыре раза и бежишь без оглядки, парень.

Он засмеялся. Мэт не засмеялся, но деньги взял.

***

На следующее утро Мэт стоял на углу у лестницы, которая была главной артерией фавелы. Триста семьдесят две ступени, выбитые в склоне холма, соединяющие нижний город с верхним. По ней ходили все. Женщины с вёдрами воды, мужчины с инструментами, дети с поручениями. По ней же поднимались и чужие.

Мэт прислонился к стене. В руке он сжимал свисток на верёвке, а в кармане лежали сто реалов, что Карлос заплатил вперёд. Первые три часа ничего не происходило. Солнце поднималось выше, тени становились короче. Мимо проходили люди. Кто-то здоровался, другие просто кивали. Мэт кивал в ответ, но глаз не отводил от входа.

Он видел всё, что происходило. Вот женщина с корзиной на голове. Своя, идёт с рынка. Вот двое парней с рюкзаками. Местные, живут этажом выше. Вот старик с палкой дед Педро, который никогда никому не мешал.

Тут появились трое, которых Мэт не знал. Шли они снизу, из-за поворота. Слишком быстро. Смотрели не под ноги, а по сторонам. Один держал руку в кармане. Мэт нащупал свисток.

Полиция? Нет, не похожи. Они ходят группами по пять-шесть человек. Форма. Бронежилеты. Эти же были в гражданском, но не местные. Местные так не ходят.

Чужие. Мэт поднёс свисток к губам. Подумал. Убрал. Он смотрел, как они поднимаются и считал шаги. Десять, двадцать, тридцать. Они уже почти поравнялись с ним. Тут Мэт заметил то, чего не заметили они.

Сверху, с верхней площадки, спускались двое. Местные. Тоже слишком быстро. У одного под футболкой угадывался прямоугольник. Скорее всего, пистолет за поясом.

Мэт перевёл взгляд вниз. Трое чужих поднимались. Взгляд наверх. Двое местных спускались. Встреча произойдёт через тридцать секунд ровно посередине лестницы, где нет ни ответвлений и укрытий. Только стена слева и обрыв справа.

Четыре раза. Карлос сказал, если и те, и другие, то свисти четыре раза и беги. Мэт поднёс свисток к губам, но не засвистел. Он вдруг понял, что не хочет бежать. Ему было интересно, что произойдёт.

Двадцать секунд. Местные сверху увидели чужих снизу. Замедлились. Переглянулись. Руки исчезли в карманах. Чужие снизу тоже увидели местных. Тоже замедлились. Тот, что с рукой в кармане, напрягся. Десять секунд.

Мэт смотрел. Сердце колотилось, но внутри было холодно и пусто. Пять секунд. Чужие и местные поравнялись. Расстояние между ними меньше метр. Другой исход невозможен. Тут случилось то, чего Мэт не ожидал.

Чужие посторонились, пропуская местных. Местные прошли мимо, не оборачиваясь. Один даже кивнул. Чужой кивнул в ответ. Они знали друг друга. Мэт выдохнул. Только сейчас понял, что не дышал последние полминуты.

Чужие ушли вверх. Местные ушли вниз. Лестница опустела. Мэт опустил свисток. Руки дрожали. В этот момент за спиной раздался голос:

– Хорошо сидишь.

Мэт обернулся. Карлос стоял в двух шагах, прислонившись к стене. Он был здесь всё время и наблюдал.

– Почему не свистел? – спросил Карлос.

Мэт помолчал и ответил:

– Я не понял, кто свои, а кто чужие. Если бы ошибся?

Карлос смотрел на него долго, а потом достал пачку сигарет и закурил.

– Знаешь, парень, – сказал он, выпуская дым, – я за этим углом уже пять лет людей меняю. Никто из них не задавал этот вопрос. Они просто свистели, когда я приказывал.

Он сделал шаг ближе.

– А ты спросил. И не свистнул, потому что не был уверен.

Мэт молчал. Он не знал, ругать его будут или хвалить. Карлос протянул руку и сжал его плечо.

– Приходи завтра. Сто двадцать реалов. И смотри не только вниз, но и наверх. Внизу враги, наверху конкуренты, а посередине мы.

Он ушёл тихо. Мэт остался стоять на углу. Солнце палило нещадно. Внизу шумел город. Наверху дымили трубы фавелы. Мэт посмотрел вниз, откуда пришли чужие, а потом наверх, откуда спустились местные и перевёл взгляд на свои руки. Вечером Мэт вернулся домой. В комнате двенадцать квадратных метров все спали вповалку. Тётка храпела. Педро пинался. Младенец плакал.

Мэт лёг на свой кусочек пола у стены и закрыл глаза. Но перед этим достал из кармана сто реалов, пересчитал в темноте и сунул под доску, где хранил свои сокровища.

Сто реалов. За один день. Он закрыл глаза и вдруг понял, что не слышит храпа тётки и не чувствует локтя Педро. Только тишина внутри себя. Та самая, что наступает, когда перестаёшь бояться.

Мэт улыбнулся в темноте. Завтра он выйдет на пост снова и будет смотреть во все стороны. Теперь он знал, что настоящий враг приходит не снизу и не сверху. Это тот, кто заставляет тебя свистеть, не разобравшись в чём дело!

– В тот день я понял, что быть на стрёме – это не просто смотреть, а понимать, кто есть кто, пока они сами этого не поняли. Полиция, конкуренты, свои… Разведка со всех сторон может быть единственным способом выжить.Мэт Коллинз, много лет спустя

Глава 5. Лёгкие деньги

В пятнадцать лет Мэт совершил своё первое ограбление. Но прежде чем это случилось, он сидел с друзьями на задворках фавелы у стены заброшенного дома и слушал.

– Гринго как банан, – говорил Педро, развалившись на ящиках. – Снаружи жёлтый, а внутри мягкий. Только напугай его и он сам всё отдаст. Я видел, как Чуй у одного часы снял. Просто подошёл с ножом и тот даже не пикнул.

Жоан заёрзал на стуле:

– А если посадят? Мой брат вон за кошелёк два года получил.

– Дурак ты, – отмахнулся Педро. – Нам же нет восемнадцати. Для нас детский кодекс. Максимум в колонию отправят, так это даже круто, свои же будут.

– А если денег нет у гринго? – не унимался Жоан. – Ну, прижмёшь его, а у него только кредитка и пара реалов. Что тогда?

Педро задумался. Почесал затылок.

– Тогда хоть кроссовки снимай. «Найки» стоят нормально. Или куртку. Всё товар!

Остальные закивали. Каждый хотел вставить своё слово про то, что лучше брать, где прятаться и куда бежать если что. Мэт слушал молча. Он сидел чуть поодаль, прислонившись к стене и крутил в пальцах обломок ветки. В голове раскладывалось всё по полочкам.

Напугать да, можно. Но если гринго заорёт? Если рядом окажется полицейский? Если нож выпадет или, хуже того, полоснёт не туда? Нет, слишком много если.

Кроссовки… ну, снимешь ты с него кроссовки, а он потом в полицию заявит. Опишет приметы и будут тебя искать по всему рынку. Ради пары кроссовок рисковать?

Мэт вспомнил, как дон Рафаэль учил его: «Смотри не только на то, что можно взять, а на то, что останется после тебя. Следы. Свидетели. Память. Если оставляешь следы, то проиграл».

– А ты чего молчишь, Мэт? – толкнул его Педро. – Скажи, мы дело говорим?

Мэт поднял глаза. Посмотрел на приятелей с их разгорячёнными лицами и блестящими глазами до чужого добра.

– Дело говорите, – сказал он спокойно. – Только не для меня.

– Почему?

– Слишком шумно, – Мэт встал, отряхнул штаны. – Напугать значит поднять крик, а снять кроссовки значит оставить следы. Я хочу взять так, чтобы гринго даже не понял, что его обокрали. Чтобы он ушёл с улыбкой и никуда не побежал жаловаться. Педро присвистнул.

– Мечтатель. Так не бывает!

– Бывает, – Мэт уже шагнул в сторону рынка. – Надо просто умнее быть!

***

Это случилось в старой части Каракаса, куда он спустился с холма за продуктами для тётки. Рынок. Продавцы кричат. Воняет рыбой. Где-то играет радио, перекрывая человеческие голоса. Мэт лавирует между прилавками, сжимая в кулаке мелочь, которую насобирала вся семья.

Он сразу заметил туриста. Американец. Это было написано на нем крупными буквами. Шляпа и яркая гавайская рубашка, которые стоили месячный бюджет семьи. Фотоаппарат на шее и совершенно пустой, доверчивый взгляд человека, который читал в путеводителе, что местные очень дружелюбны.

Турист разглядывал поделки из дерева, прикидывая, сколько дать за резную птицу. Продавец называл цену, завышенную в пять раз. Американец улыбнулся и достал кошелёк.

Мэт увидел деньги. Толстый кожаный кошелёк, сбоку которого торчали зелёные купюры. Это были доллары, о которых Мэт только слышал. В кошельке их было столько, сколько Мэт не заработал бы на стрёме за полгода.

Он не думал, а просто сделал. Подошёл ближе, споткнулся и упал прямо на туриста, извиняясь по-испански, размазывая грязь по своей рубашке. Американец наклонился помочь и в этот момент пальцы Мэта сработали сами. Кошелёк перекочевал из кармана шорт в его собственную рубаху быстрее, чем турист успел что-либо спросить.

– Всё хорошо, – пробормотал Мэт и исчез в толпе.

Через три минуты он сидел в подворотне и трясущимися руками пересчитывал добычу. Двести пятьдесят долларов. Он никогда не держал в руках доллары. Они казались ненастоящими, слишком яркими и чистыми. В пересчёте на реалы выходило безумство. Тысяча? Больше? Мэт сбился со счета.

Он засмеялся. Потом закрыл рот рукой. Потом засмеялся снова. Голова кружилась. Сердце колотилось. В ушах шумела кровь. Мэт вышел из подворотни и пошёл в сторону фавелы, но на полпути остановился.