Высота памяти 1

К машине уже бежали. Первым — Лунин, я узнал его по тому, как он двигался: не спеша даже бегом.

— Целые? — Он ощупывал ладонью борт, крыло, как ощупывают вернувшуюся с ночи скотину. Пальцы нашли рваную дыру у хвоста — стрелок всё-таки достал, одна пробоина, чисто навылет, ничего важного. — Ага. Погуляли.

— Погуляли, — сказал я. — Оба мотора отработали чисто. На Хромовском после остывания фильтр посмотри.

Лунин ничего не ответил. Вытер ветошью руки, хотя они были в темноте всё равно что чёрные, и не мог он их вытереть дочиста, — вытер по привычке. Но я стоял близко и видел: он это услышал.

Он не сказал «вот тебе и семь точек». Просто пошёл к машине Хромова и по дороге велел конопатому приготовить чистую жестянку. После пробного дня новый мотор снова проверят на металл — уже по решению Лунина, не по моему напоминанию. Красная очередь стала его работой. Спорить с ним на его стоянке не стал бы никто.

Рассвет пришёл серый, мокрый, нехотя.

Хромов сидел на ящике у своей машины — той, где позавчера нашли стружку. Он держал в ладонях кружку, не пил, смотрел в неё. Отходил. Я знал это состояние: когда тебя ночью чуть не сняли, а ты сел, и руки уже не дрожат, но и не твои ещё пока.

И вдруг он свистнул.

Тихо, коротко, без мотива — так, одну кривую нотку в сырой воздух. Я поднял голову. Он свистел впервые с того дня, как под Кравцовым сомкнулось небо и Петька замолчал на неделю. Свистнул — и сам, кажется, удивился, что свистит. Поймал мой взгляд, чуть застеснялся, отвёл глаза.

— Мотор верный, — сказал он про свою машину, будто оправдываясь за свист. — Не тот. Другой. А летит так же.

— Потому и сменили, чтобы летела. Лунин был прав, что не пустил.

Хромов повертел кружку.

— Я тогда думал, вы меня после Кравцова от полётов отводите.

— Если бы отводил, сказал бы.

— Теперь знаю.

Он произнёс это без благодарности, и она была не нужна. Ведомый, который ждёт скрытого наказания в каждом приказе, опасен обоим. Сейчас хотя бы одна недоговорённость между нами перестала жить.

Он ещё раз свистнул — уже тверже, — и пошёл сливать из кружки остывший чай, чтоб налить горячего.

Почту привезли к завтраку — редкий по этим дням случай. Мне достался серый треугольник из рязанской Ольховки. Почерк матери я узнал. Положил письмо в планшет, не вскрывая: после ночи буквы всё равно поплыли бы, а её строки не хотелось читать вполглаза между двумя зевками. Сначала посплю час. Потом отвечу — не обещанием вернуться, которого дать нельзя, а хотя бы датой и двумя честными словами: жив, летаю.

А над землёй уже вставал новый день, и день был не легче ночи. Ночью на нас ходили бомбовозы — тяжело, сыто, без страха, как ходят по улице, которую считают своей. Днём в том же небе висели истребители, и тот ведущий с жёлтым коком, с чьей четвёркой мы схлестнулись над переправой в первую неделю и кого я пометил для себя как метят на карте опасное место, никуда из этого неба не делся. Его почерк — заход со стороны солнца, пара сверху в прикрытии, удар и уход вверх, не ввязываясь, — я теперь искал в каждом бою. Война поджимала с обеих сторон суток, и передышки между ними никто не обещал.

* * *

Пополнение пришло к полудню — три лётчика на замену тем, кого мы за неделю недосчитались. Двое — мальчишки из ускоренного выпуска, испуганно-бравые, каких я уже навидался. А третий был другой.

Он вылез из полуторки последним, не спеша, огляделся — не как новичок, которому страшно, а как человек, который прикидывает, куда он попал и что тут по чём. Высокий, чуть сутулый, лет двадцати шести. Щурился по привычке, хотя дальний край поля и посадочное «Т» увидел раньше двух своих спутников. Мир для него словно был мелким шрифтом, который он всё равно взялся дочитать. Под мышкой держал планшет, и планшет этот был набит туго — не картами.

— Дёмин, — представился он Гришину, подавая документы. — Аркадий. Из-под Ленинграда, аэроклуб, потом инструктором. Налёт есть.

— Инструктором, — повторил Гришин, глядя в бумаги. — Это хорошо. Это мне надо. — Он мерил Дёмина взглядом, каким мерил всё новое: не понравится — приспособит. — Пойдёшь пока ведомым. Опыт опытом, а фронт свой счёт ведёт.

— Ведомым так ведомым, — легко согласился Дёмин.

Гришин отдал всех троих мне: показать стоянку, границы поля, щели, куда бежать при тревоге. Двое молодых слушали плохо. Один всё косился на машины и наконец спросил, которая достанется ему, будто у нас под брезентом стоял ряд запасных. Дёмин спросил другое:

— Где у вас разбились при посадке?

Я показал дальнюю кромку, где трава ещё лежала примятая и темнела земля от слитого бензина. Потом яму за леском, куда уносили то, что уже не поднимется. Молодые перестали выбирать самолёты глазами.

— Поле с запада проседает, — объяснил я. — После дождя там мягко. На взлёте не тяните к середине, держите левее. Ночью заход только по команде; огни могут погасить раньше, чем вы вернётесь. Потерялись — курс на восток до рассвета, в темноте аэродром кругами не ищите.

Один из мальчишек открыл рот спросить зачем, но Дёмин опередил:

— Потому что тот, кто ищет поле низко и кругами, первым найдёт землю. Запиши курс.

Он не повысил голоса и не щегольнул инструкторством. Просто дождался, пока оба вынут карандаши. Тогда я понял, почему Гришин при слове «инструктор» впервые за день перестал хмуриться. Дёмин умел заставить человека услышать, не унизив его перед строем.

У машин он сперва подошёл не к кабине, а к Лунину. Представился, спросил, что на этой площадке нельзя трогать без техника, и выслушал весь ответ. Лунин ответил сухо, но до конца. Для нового лётчика это уже было похоже на пропуск.

К вечеру, на привале, я увидел, что ещё лежало в его планшете.

Он сидел в стороне, привалившись к колесу, и читал. При свете переноски, при последнем свете, — читал книгу. Толстую, зачитанную до мягкости, без половины обложки, распухшую от того, что её без конца открывали. Я подошёл ближе — и узнал не книгу, узнал породу: учебник. Поля были сплошь в карандаше — выкладки, стрелки, чьи-то поправки к печатному, мелким злым почерком человека, который спорит с автором. На развороте, куда падал свет переноски, шёл чертёж крыла в разрезе, обтянутый штрихами воздушного потока, и поверх типографских стрелок Дёмин пустил свои, карандашные, под другим углом — будто поправлял самому воздуху, как ему течь над крылом.

— Аэродинамика, — сказал он, услышав меня. — Не спится читать про то, как мы держимся в воздухе? Все считают, что держимся на моторе. А мы держимся на разнице давлений, которую никто не видит. — Он прищурился, приглашая к спору. — Садись. Ты сегодня поле объяснял не как молодой ведущий. Как инструктор.

Мне было интересно. В этом и была беда.

Сначала он спросил про ночь. Почему я ушёл со слишком высокого захода, хотя бензина оставалось мало; почему Хромова посадил первым; на что смотрел, когда потерял горизонт. Вопросы шли не для похвалы. Дёмин разбирал чужой полёт так же, как свою карандашную строку: где причина, где привычка, где везение.

— Указатель поворота, скорость, вариометр, высота, — перечислил я. — По одному не верить. Если тело говорит одно, а три прибора другое — тело подождёт. Высокий заход у земли не дожимать. Уйти и построить заново.

— «Тело подождёт», — повторил он и записал на свободном поле. — Хорошо сказано. На слепых полётах так и учат, только обычно длиннее и хуже.

— Значит, ничего нового.

— Нового мало бывает. Вовремя вспомненного ещё меньше.

Он перевернул страницу. Там шёл срыв потока — крыло перестаёт держать, когда угол становится велик. Дёмин ткнул карандашом в свою заметку:

— Вот тут у меня не сходится. Наш «ишак» в штопор валится, как топор, — мгновенно, без предупреждения. Пишут, дай ногу против да ручку от себя — и выйдет. А он не всегда выходит. Почему один и тот же самолёт с одним и тем же лётчиком то выходит из штопора, то нет?

— Здесь книга не врёт, — ответил я. — Но одной строки мало. Штопор бывает разный, нормальный и плоский ведут себя не одинаково. И машина после ремонта может быть уже не совсем той, на которой ты упражнение учил. Выход отрабатывают по инструкции именно этого типа, с запасом высоты и инструктором. В бою угадывать поздно.

Я договорил — и услышал себя. Со стороны.

Карандаш, который он всё вертел в пальцах, остановился. Дёмин смотрел уже не на книгу.

— Про плоский нам на инструкторских тоже давали, — проговорил он. — Не тайна. Только ты отвечаешь не как тот, кто запомнил правильный пункт. Ты сначала ставишь границу, где пункт перестаёт работать. Так отвечают после десятка учеников, которые каждый ошибся по-своему.

— Летаю. Разбирали в школе.

— В какой?

Я назвал школу Соколова. Название вышло легко — его я знал из бумаг. Дёмин кивка не дал. Перелистал назад, нашёл запись о ночном заходе.

— А слепых часов у вас сколько давали?

Этого я не знал. Можно было назвать число наугад, но рядом сидел человек, который сам выпускал курсантов и услышал бы неверную цифру быстрее Веселова.

— Мало, — ответил я. — Сегодня прибавилось.

Дёмин усмехаться не стал. Подчеркнул «уйти и построить заново» одной прямой чертой.

— Ладно. Число мне не нужно. Завтра этих двух погоняем по указателю на земле: я буду давать положение, они — говорить, чему верят и почему. Ты придёшь.

Это прозвучало не просьбой о признании и не ловушкой. Он брал полезное в работу — так же, как Лунин брал красную строку. Отказать значило бы сделать свой страх важнее двух мальчишек, которым завтра лететь.

— Приду.

Веселов складывал несообразности в папку. Дёмин превращал их в вопросы и тут же нёс другим. От первого можно было отмолчаться. Со вторым молчание означало оставить новичка без ответа.

— Тогда спи, лётчик. Завтра сначала земля, потом опять небо. — Дёмин сунул книгу в планшет, затянул клапан и поднялся. — А про штопор ещё договорим. Не потому, что ты тайну знаешь. Потому, что строка и правда короткая.

Он ушёл к своей машине, и книгу нёс с собой — в планшете, под мышкой, как носят не устав, а то, с чем не расстаются.

Утром он приведёт двоих. Я обещал прийти. Впервые человек, заметивший во мне лишнее, получил от меня не отговорку, а срок.