Нивард

– Смотрим по сторонам, – сказал Коди и хлопнул меня по плечу. – Вдруг тут привидение. Я бы сфоткался.

Марк цыкнул зубом.

– Идем в зал.

Мы двинулись вглубь. Полы скрипели с таким отчаянием, словно их пытали. Тени от огня Коди метались по стенам, обнажая старые обои в цветочек, пожелтевшие от времени, и темные прямоугольники на местах, где раньше висели картины.

Гостиная встретила нас пустотой. Прогнивший диван, перевернутый торшер, и на стене – зеркало в тяжелой деревянной раме. Оно висело криво, и от этого казалось, будто комната наклоняется вправо.

– Не смотритесь в него, – вдруг сказал Марк.

– Почему? – Коди уже шагнул к зеркалу.

– Просто не надо.

Коди пожал плечами, но отошел.

Мы разбрелись по комнатам. Кухня, зал, маленькая кладовка – везде одно и то же: пусто, холодно и тихо. Слишком тихо. Даже ветер не пробивался сквозь доски.

И только в дальней спальне, у самой стены, стояла кровать.

Не сгнившая, не сломанная. Застеленная. Серая простыня, серая подушка – все на месте, будто кто-то только что встал и вышел.

– Это… странно, – сказал Коди, перестав улыбаться.

– Мы останемся здесь, – повторил Марк, но теперь в его голосе не было команды. Только вопрос.

– Да, – ответил я. – Здесь.

Коди скинул рюкзак у двери.

– Ладно, – сказал он, – тогда я займу диван.

– Диван сгнил.

– А я люблю с гнильцой.

Марк хмыкнул и бросил вещи на пол. Потом посмотрел на меня.

– Ты как?

Я пожал плечами. В груди все еще сидело то самое вязкое, тяжелое чувство, от которого я проснулся под мостом. Но я не мог объяснить его словами.

– Нормально.

– Врешь, – сказал Марк. – Но ладно.

Он отвернулся и начал разбирать рюкзак. А я остался стоять в дверях спальни, глядя на кровать. И мне показалось – всего на секунду, краем глаза, – что простыня чуть заметно вмялась, будто кто-то лег обратно.

Мы не стали разводить огонь. Коди сказал, что свет от зажигалки будет виден через щели, и лучше не привлекать внимания. Марк согласился. Я тоже.

В темноте дом звучал иначе.

Где-то за стеной, в той части, куда мы еще не заходили, скрипнула половица. Потом еще одна. Будто кто-то прошел – медленно, осторожно, стараясь не шуметь, но все равно выдавая себя старому гнилому дереву.

– Там никого нет, – шепнул Коди, но сам смотрел в ту сторону.

– Откуда знаешь? – спросил Марк.

– Не знаю. Просто говорю.

Мы сидели в спальне, на полу, прислонившись спинами к стене. Я слышал дыхание Марка – слишком частое, нервное. Коди возился с замком на своем рюкзаке, пытался открыть его в темноте.

– Дай сюда, – прошептал Марк.

Чиркнула зажигалка. Крошечный огонек выхватил из мрака их лица – напряженные, бледные, совсем не такие, какими они были еще утром, когда мы только выезжали из города.

– Надо было ехать сразу в деревню, – буркнул Марк.

– Мы приехали, – ответил я. – Мы здесь.

– И что толку? Тут даже нет ничего.

Я не ответил. Потому что не знал, зачем мы сюда пришли. Потому что, стоя тогда, три года назад, перед этим домом, я чувствовал что-то важное. А теперь, внутри, я не чувствовал ничего, кроме холода и липкого, оседающего на зубах страха.

Коди нашел в рюкзаке плитку шоколада, разломил на три части. Мы жевали молча, слушая, как дом дышит вокруг нас.

– Расскажи, – вдруг сказал Коди, – про тот раз, когда ты здесь застыл.

Я помолчал.

– Я не помню.

– Совсем?

– Помню, как мы ехали. Темнело. Тревор устал, он тогда только начал выздоравливать. Марк сказал остановиться.

– Я сказал – ненадолго, – поправил Марк. – Попить и ехать дальше.

– А потом?

– А потом он стоял и смотрел на дом. Минуту, две. Мы звали его. Тревор толкнул его в плечо. Никак. Я подошел, развернул, и он… – Марк запнулся. – Он посмотрел на меня как на чужого. Как будто не узнал.

– Ага…

– Потом моргнул и сказал: “Что?”.

Я слушал это, как историю о ком-то другом. Я не помнил, чтобы не узнавал Марка. Я вообще почти ничего не помнил из того вечера, только дом, его темные окна и чувство, что там, внутри, есть что-то, что меня ждет.

– Может, у тебя эпилепсия? – предположил Коди. – Или абсансы. У моего двоюродного брата такое. Он застывает и не реагирует. Потом ничего не помнит.

– У него после приступа язык прикушен? – спросил Марк.

– Ну… да, бывает.

– У Итана не было.

– Значит, не эпилепсия.

Я перекатывал на языке сладкую горечь шоколада и думал о том, что, возможно, я просто не хочу вспоминать. Что мое тело помнит то, от чего мой разум закрылся.

– Ложитесь спать, – сказал Марк. – Я покараулю первый час.

– Не надо караулить, – отозвался Коди. – Все равно никто не придет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Но голос его звучал уже не так уверенно.

***

Холодно. Опять темнота. Не могу… ничего. Тело не слушается, голову пронизывает боль. Но я расслаблен, я вешу. Не знаю на чем, но я нахожусь в воздухе.

Больно. Больно. БОЛЬНО.

Как же это невыносимо. Кто-нибудь, услышьте мой крик, пожалуйста…

Я чувствую руку. Могу шевелить ей. Поднял. Повернул. Но я ее не вижу. Здесь очень темно.

Густая темнота давит на легкие. Воздух приходится пропихивать силой. Набрал в рот, проглотил. Еще раз. И еще раз. Чтобы выжить.

Очень светло. Не может быть. Алый, ослепительный свет. Я открываю глаза и моментально закрываю их. Луч обжигает. Настолько яркий, настолько теплый… Его так мало. Я хочу его увидеть.

Отклоняю голову и немного открываю глаза…

Тонкий, еле заметный пучок света. Он не может осветить ничего вокруг. Настолько он слабый.

Хочу больше. Еще больше света. Мне мало.

Поднимаю руку перед собой. Свет никуда не пропал. Он проходит через руку. В ней отверстие. И свет проходит через него. Я вижу свою кость. Вторую. Сверху вниз капает кровь. Я не вижу ее цвета. Она сочится из раны и падает вниз.

Кап. Кап. Кап.

Свет пропадает… Пожалуйста, еще немного. Прошу. Он тускнеет. А вместе с ним пропадает кровь. Куда? Я хочу еще… Еще тепла.

Я опускаю руку и в глаз бьет луч света. Вот оно, тепло. Осматриваю кисть. В ней нет дырки. Она целая. Кровь больше не сочится.

Я наслаждаюсь теплом. Я чувствую, как луч попадает мне на висок. Его тепло разбегается на щеки. На глаза. Лоб.

Все начинает трястись. Нет… Не сейчас…

– Итан! Итан, черт тебя дери!

Я открыл глаза и увидел Марка. Он сидел рядом на корточках, вцепившись в мое плечо, и тряс так, что зубы стучали.

– Ты опять орал, – сказал Марк, убирая руки с моего плеча. Голос у него был севший, будто это он, а не я, только что вынырнул из кошмара. – Прям как тогда, в первую ночь в городе. Помнишь?

Я помнил. Но не хотел говорить.

– Сколько я спал?

– Минут сорок. – Марк глянул в сторону двери. Коди сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к косяку, и смотрел в темноту. Он не обернулся на наши голоса. – Он с тех пор так и сидит, – тихо добавил Марк. – Сказал, что слышит шаги.

– Ты слышишь?

Марк покачал головой. Но по тому, как он повел ухом, прислушиваясь, я понял: он тоже чего-то ждет.

Я сел. Тело ломило, будто я не на полу спал, а всю ночь мешки таскал. Провел рукой по груди – пальцы наткнулись на свежие царапины. Три длинные, параллельные, от ключицы до солнечного сплетения.

– Опять? – Марк перехватил мой взгляд.

– Не знаю, когда я успел.

Коди вдруг встал. Резко, без предупреждения, и замер в дверном проеме, глядя куда-то в глубину дома.

– Там кто-то есть, – сказал он. Спокойно, даже буднично. Как говорят «там муха пролетела» или «чайник закипел».

Мы с Марком переглянулись.

– Откуда ты…

– Я же говорю, – перебил Коди, не оборачиваясь. – Шаги. Идут сюда.

Я встал. Ноги слушались плохо, но я заставил себя сделать шаг, потом еще один. Марк двинулся следом, на ходу зажигая зажигалку. Огонек дернулся, оголяя стены, дверные проемы, облупившуюся краску.

В коридоре никого не было.

– Пусто, – выдохнул Марк.

– Я слышал, – упрямо повторил Коди.

Мы стояли втроем, прислушиваясь. Тишина. Такая густая, что закладывало уши.

А потом половица скрипнула.

Где-то далеко, в том конце коридора, куда мы еще не заходили. Один раз. Второй. Медленно, с промежутками, будто кто-то шел и останавливался, прислушиваясь в ответ.

– Твою мать, – шепнул Марк.

Я шагнул вперед.

– Итан! – Марк схватил меня за руку. – Ты куда?

– Посмотреть.

– Сдурел? Там…

Он не договорил. Потому что в темноте, в самом конце коридора, зажегся свет.

Слабый, желтоватый, дрожащий. Как от свечи.

И в этом свете стоял человек.

Мы не видели лица – только силуэт. Высокий, худой, с опущенными плечами. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на нас.

– Кто это? – выдохнул Коди. Голос у него наконец-то дрогнул.

Я не ответил. Ноги сами понесли меня вперед.

– Итан, нет! – Марк рванул следом, но я оттолкнул его. Быстро, почти бегом, не чувствуя ни страха, ни боли, ни холода.

Человек ждал.

С каждым моим шагом свет становился ярче, и когда до него оставалось метров пять, я увидел лицо.

И остановился.

Это был я.

Не зеркало. Не отражение. Это был я – только старше, лет на десять, с ввалившимися щеками, с темными ввалившимися глазами, с тонкими белыми шрамами на шее, уходящими под воротник. На нем была та же одежда, что на мне, только грязная, рваная, в бурых пятнах.

Он смотрел на меня и улыбался.

– Ты пришел, – сказал он моим голосом. – Я знал, что ты придешь.

Я хотел спросить “кто ты”, но губы не слушались.

Он шагнул ко мне. Один шаг. Второй.

– Не бойся, – сказал он. – Я – это ты. Только тот, кто остался здесь. Тот, кто ждал.

– Чего ждал? – выдохнул я.

– Тебя, – ответил он и протянул руку.

Я увидел его ладонь. Сквозь нее проходил свет.

Прямо посередине было отверстие – круглое, с рваными краями, будто кто-то вырезал кусок плоти. Я смотрел сквозь него и видел стену за спиной этого человека. И кость. Белую, гладкую, влажную.

– Что это? – прошептал я.

– Это цена, – ответил он. – За то, чтобы увидеть тебя.

Его пальцы коснулись моего лица. Он провел ими по моей щеке. Холод. Не тот, что бывает зимой или от воды, – другой, мертвый, проникающий под кожу, в кровь, в кости.

Я закричал.

– …тан! Итан, сука, очнись!

Я открыл глаза.

Надо мной склонились двое. Марк и Коди. Бледные, мокрые от пота, с выпученными глазами.

Я сел. Мы были в той же спальне. За окном кромешная тьма.

– Я видел его, – сказал я. – Себя. Только старше.

Марк и Коди переглянулись.

– Ты спал, – осторожно сказал Марк. – Мы тебя разбудили. Ты никуда не ходил.

– Но я…

– Ты не выходил из комнаты, Итан. – Марк говорил медленно, вбивать каждое слово мне в голову. – Мы сидели здесь всю ночь. Ты дергался, стонал, но не вставал.

Я посмотрел на свои руки. Целые. Без дырок. Потом на грудь. Три длинные царапины из сна также тянулись от ключицы до солнечного сплетения.

– Я их чувствовал, – сказал я. – Они горели.

– Тебе приснилось, – отрезал Марк. – Хватит, это просто царапины…

Марк зажег огонь, Коди встал и подошел к закрытой двери.

– Парни… – белый как полотно он повернулся к нам. Огонь от зажигалки осветил его лицо. – Там, звенят цепи… Вот! Только что!

– Вали от двери, – шикнул Марк, – и кинь мне свой рюкзак, я в него положил бензин.

Коди отскочил от двери, сел в угол с рюкзаками, и ногой толкнул один в нашу сторону.

– Зажги, – Марк вложил мне в руку коробок спичек.

Я зажег одну и стал наблюдать за тем, как бензин течет в зажигалку, пропитывая вату в ней.

– Сейчас, сейчас будет, – рука Марка дрожала. Он потряс зажигалку и чиркнул ей.

Пламя на секунду осветило всю комнату, но сразу успокоилось. Вопрос Марка повис в воздухе: идем? Моего кивка оказалось достаточно. Коди, поймав его взгляд, ответил тем же.

Дверь распахнулась, а вместе с ней мы услышали звон цепей.

– Подвал…

– Я не пойду туда, – отрезал Коди. – Не затащите… простите.

– Все хорошо, мы понимаем тебя, – я попробовал его успокоить, – ты можешь остаться снаружи и караулить.

– Да, Коди, будь сверху. Так безопаснее.

Остаться? Хотелось бы. Но это я во всем виноват, я притащил их сюда, так что мой черед лезть в пекло. Дверь вниз была под лестницей. Я прислонился ухом к холодному дереву – и вздрогнул: лязг цепи, громкий и отчетливый, ударил по перепонкам и отбил желание заходить. Я посмотрел на Марка и больше не видел его бесстрашия, он боялся, как я, как Коди.

– Ну… открываем? – спросил Марк, параллельно проглотив ком, стоящий у него в горле.

Я кивнул.

Дверь поддалась не сразу – петли заросли ржавчиной и визжали так, будто их резали заживо. Марк толкнул плечом, и тьма хлынула нам навстречу. Густая, холодная, пахнущая землей и чем-то еще – сладковатым, приторным, от чего желудок сжался в комок.

– Господи, – выдохнул Марк и зажал нос рукавом.

Зажигалка в его руке дрожала, но огонь держался. Ступени уходили вниз, деревянные, скользкие от сырости. Перил не было – только ржавые скобы в стене, на которые невозможно опереться.

– Осторожно, – сказал я скорее себе, чем Марку.

Он шагнул первым. Я за ним.

С каждым шагом звон цепей становился громче. И еще – дыхание. Тяжелое, хриплое, с присвистом. Кто-то там, внизу, дышал так, будто каждым вздохом выцарапывал себе еще минуту жизни.

Ступени кончились. Марк поднял зажигалку выше, и свет выхватил из темноты подвал.

Небольшое помещение с земляным полом. В углу – груда старого тряпья, пара рассохшихся ящиков, ржавый инструмент на стене. А в центре…

Человек.

Он висел на цепях, прикованный за запястья к потолочной балке. Ноги едва касались земли, руки вывернуты назад под неестественным углом. Голова свесилась на грудь, длинная борода свалялась в колтуны, и сперва я подумал, что он мертв.

Но он дышал.

– Пирс, – выдохнул Марк. Он узнал его раньше меня.

Я шагнул ближе. Огонь осветил лицо – то самое, которое мы видели на крыльце дома Тревора. Только теперь оно было неузнаваемо: впалые щеки, запекшаяся кровь на губах, синяки, покрывающие кожу сплошным сине-черным пятном. Шрам на лбу, который я запомнил, теперь пересекал глубокий порез. Все тело покрыто глубокими ранами, от висящей на стене плети.

– Джонатан Пирс, – повторил Марк. – Твою мать…

Пирс шевельнулся. Медленно, с мучительным скрипом, он поднял голову и открыл глаза. Один заплыл так, что не разлепить, второй смотрел на нас – мутно, но узнавая.

– Парни… – голос его сел, превратился в хрип. Он кашлянул, и изо рта брызнула кровь. – Вы… пришли.

– Что с тобой случилось? – спросил я.

Пирс попытался усмехнуться. Получилось страшно – оскал разбитых губ, черные зубы.

– Они… узнали. Про письма. Про то, что я… помогал. – Он закашлялся снова, тело дернулось в цепях, и звон металла ударил по ушам. – Селафиил… он сказал, что вера требует… жертвы. Что я предал…

– Кто тебя здесь оставил? – Марк шагнул вперед, пытаясь разглядеть, как закреплены цепи.

– Они… привезли ночью. Сказали, что это… милосердие. Что я сам должен… выбрать. – Пирс сглотнул. – Жрать не дают. Только воду. По капле. Чтобы не сдох сразу. Чтобы мучился.

– Почему ты не кричал? Мы были наверху, – спросил я.

– Кричал, – Пирс закрыл глаз. – Первые дни. Потом понял… никто не услышит. Здесь даже стены… глухие.

Марк обошел его, пытаясь найти крепление цепей. Я стоял и смотрел на Пирса, и внутри у меня все переворачивалось. Этот человек врал нам. Гнал от дома Тревора. А теперь висел здесь, истекая кровью, потому что помогал?

– Зачем ты отправил нам письмо? – спросил я.

Пирс открыл глаз. В нем блеснуло что-то – может, боль, может, безумие.

– Не я, Тревор. Я помог… Вы должны были знать. Про них. Про то, что они… делают. Я думал, вы не сунетесь. Что просто… будете знать. А вы… пришли. Тупые дети…

Он засмеялся – очень сухо, и смех перешел в кашель. Изо рта хлынула кровь, заливая бороду.

– Марк, нам надо снять его, – сказал я.

– Чем? Здесь нет ни инструмента, ни…

– Ломай! – я рванул к стене, схватил первое, что попалось под руку – ржавый лом, прислоненный к ящикам. – Держи!

Марк перехватил лом, сунул его в звено цепи, навалился всем весом. Я держал зажигалку, пытаясь осветить ему работу. Пирс смотрел на нас – и в его взгляде не было надежды.

– Не надо, – прохрипел он. – Они… вернутся. На рассвете. Чтобы проверить… жив ли. И если увидят, что меня нет… пойдут за вами.

– Плевать, – огрызнулся Марк. – Сиди и не дергайся.

Цепь поддалась не сразу. Марк пыхтел, матерился сквозь зубы, но лом понемногу раздвигал звенья. Я светил и слышал, как наверху, в доме, ходит Коди.

– Есть! – Марк разогнул звено настолько, что цепь соскользнула с балки.

Пирс рухнул вниз, как мешок с костями, и замер на земляном полу, даже не попытавшись опереться на руки. Я кинулся к нему, перевернул на спину. Глаза его закатились, губы шевелились беззвучно.

– Пирс! – я хлопнул его по щеке. – Пирс, не смей!

Он моргнул. Сфокусировал взгляд на мне.

– Отвали… же. Хочешь умереть?.. В церкви, за алтарем, есть лаз… Он ведет за стену… Так и попадете внутрь… Спасите…

Глаза его остановились. Грудь поднялась в последний раз и опустилась. И больше не шевельнулась.

Я сидел рядом с ним, чувствуя, как уходит тепло из его тела, и не мог пошевелиться. Марк тронул меня за плечо.

– Итан, надо идти. Скоро рассвет.

Бегство

Мы быстро собрались и выскользнули из дома – нужно было сматываться, пока не нагрянул Селафиил со своей братией.

Мы быстро собрались и выскользнули из дома – нужно было сматываться, пока не нагрянул Селафиил со своей братией.

– Куда теперь? – подал голос Коди.

– За деревней река течет. Помнишь, мы с Тревором там лазали? Под мостом мы тогда здорово раскопали берег – получилась норка, вроде земляного навеса. Место укромное, думаю, там и останемся, – мне и в голову не пришла эта идея, но Марк помнил об этом месте.

– Класс, поехали скорее, мне не терпится увидеть своими глазами.

Мы катили по мокрой лесной дороге. Туман почти рассеялся, но небо оставалось тяжелым, низким, готовым в любой момент пролиться новым дождем. Коди ехал впереди, я за ним, Марк замыкал. Молчали. Слишком много всего случилось за одну ночь, чтобы вот так просто болтать.

Перед глазами все еще стояло лицо Пирса. То, как он смотрел на нас перед смертью. Не зло. Не с благодарностью. С каким-то странным облегчением. Будто цепи, которые мы сбили, держали его не только здесь, в этом подвале, но и там, внутри.

– Стойте! – крикнул Коди и резко затормозил, едва не перелетев через руль.

Мы с Марком едва не врезались в него.

– Ты чего? – начал было Марк, но Коди только поднял руку, заставляя замолчать.

– Там, – он кивнул вперед, туда, где дорога делала поворот и уходила к мосту.

Я присмотрелся. Сквозь поредевший туман было видно, что на мосту кто-то стоит. Один. Высокий, в черном плаще, с капюшоном, наброшенным на голову. Он не двигался. Просто стоял и смотрел в нашу сторону.

– Он нас видит? – прошептал Коди.

– Не знаю, – так же тихо ответил Марк. – Может, ждет.

– Или караулит, – добавил я.

Мы замерли. Я чувствовал, как колотится сердце – где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, сжимающих руль.

Человек на мосту шагнул вперед. Один шаг. Второй. А потом спустился с насыпи и скрылся в кустах, словно его и не было.

– Ушел, – выдохнул Коди.

– Или затаился, – поправил Марк. – Ждет, когда мы подойдем.

– Что делать будем?

Я посмотрел на реку. Она текла слева от дороги, метрах в тридцати. Если бросить велосипеды и пробираться через кусты, можно выйти к мосту с другой стороны, со стороны обрыва, где мы когда-то с Тревором играли. Там, под мостом, и была та самая норка.

– Велосипеды оставляем здесь, – сказал я. – Дальше пешком. В кусты и вдоль реки.

Марк глянул на меня, потом на то место, где скрылся человек.

– Рискованно.

– А здесь стоять и ждать, пока он позовет остальных – не рискованно?

Марк спорить не стал. Мы скатили велосипеды в овраг, завалили их сухими ветками, которые Коди натаскал откуда-то из-под кустов, и двинулись дальше пешком.

Идти было тяжело. Ноги вязли в мокрой глине, ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Коди то и дело чертыхался, но шел. Марк молчал, только дышал тяжело, с присвистом.

Я пробирался первым и вдруг провалился в пустоту. Нога соскользнула с края обрыва, и я полетел вниз, в реку.

Удар о воду был холодным и оглушающим. Я ушел с головой, хлебнул ледяной жижи, вынырнул, отплевываясь и хватая воздух ртом. Течение сразу потащило меня, закрутило, ударило спиной о камень.

– Итан! – крикнул Марк откуда-то сверху.

Я попытался уцепиться за скользкие валуны, но руки не слушались. Холод сковал мышцы, сделал их деревянными. Течение тащило дальше, под мост, в темноту.

И тут чья-то рука схватила меня за шиворот. Рванула вверх так, что я едва не захлебнулся окончательно.

– Тихо, – прошептал голос прямо над ухом. – Не дергайся.

Меня вытащили на берег, под мост, туда, где было сухо и темно. Я лежал на мокрой гальке, пытаясь отдышаться, и смотрел на того, кто меня спас.

Это был не Марк. И не Коди.

Высокий, худой, в черном плаще. Капюшон упал, и я увидел лицо. Молодое, почти мальчишеское, с глубоко посаженными глазами и тонкими, бледными губами. На шее у него болтался деревянный крест.

– Ты… – выдохнул я. – Ты же стоял на мосту.

– Стоял, – кивнул он. – А теперь стою здесь. Повезло тебе, что я успел.

Из-за поворота показались Марк и Коди. Они бежали вдоль берега, скользили, падали, но бежали. Увидев нас, замерли.

– Отвали от него, сука! – крикнул Марк.

Парень в плаще поднял руки, показывая, что безоружен.

– Я свой, – сказал он. – Меня зовут Ной. Я… я сбежал от них два дня назад. Спрятался здесь, под мостом. Думал, пережду и уйду. А тут вы.

– Ной? Сбежал? – Коди подошел ближе, разглядывая парня. – Что за имя? Ты один из этих придурков?

– Я не помню своего настоящего имени… это мне дал Селафиил.

– А как… ты удрал от них?

Ной кивнул.

– Меня привели в деревню год назад. Сказали, что я избранный. Что Селафиил увидел во мне дар. – Он усмехнулся горько и безрадостно. – Дар. Это они так называют тех, кого можно мучить дольше остальных. Я должен был стать жрецом. Пройти через семь смертей. Так они говорят.

– Через что? – не понял Марк.

– Семь смертей. Семь ночей распятия. Семь раз их палач режет тебя, и если ты выживаешь – становишься одним из них. Если нет – твоя кровь поит козла. А потом козла убивают, и его кровь пьют новые. – Ной говорил это спокойно, будто рассказывал о погоде. – Я прошел три. На четвертую сбежал. Повезло – охрана была пьяная. Они всегда пьют после обрядов. Кровь с вином мешают.

Я смотрел на его руки. Тонкие, бледные, в синеватых рубцах на запястьях – следы от веревок. На шее, там, где начинался воротник рубашки, тоже виднелись шрамы. Старые и свежие.

– Тревор, – вдруг сказал я. – Ты знаешь Тревора? Он там, у них. Мы за ним пришли.

Ной моргнул. Взгляд его стал внимательнее.

– Тревор Хейс? – переспросил он. – Который при Селафииле? Тот, с мешком на голове?

– Да! – в один голос выдохнули мы с Марком.

– Он жив, – сказал Ной. – Пока жив. Селафиил его бережет. Говорит, что парень особенный. Что в нем есть сила. – Ной помолчал. – Я думаю, он просто боится, что если Тревор умрет, то что-то важное случится. Может, пророчество какое. Я не знаю точно.

– Где он? – спросил Марк, шагнув к Ною. – Где они его держат?

– В церкви. За алтарем. Там есть комната. Маленькая, без окон. Только дверь железная. Они запирают его на ночь. А днем водят на проповеди. Заставляют стоять рядом с мешком на голове, чтобы все видели – вот, мол, избранный, который скоро станет одним из нас.

– Черт, – выдохнул Коди. – Прямо как в фильмах ужасов.

– Хуже, – сказал Ной. – В фильмах все понарошку. А там… там по-настоящему.

Мы сидели под мостом и слушали, как Ной рассказывает. Про деревню, превратившуюся в лагерь смерти. Про распятых на крестах, которые висят на главной площади, пока не умрут – и тогда их сжигают, а пепел развеивают над рекой. Про жрецов в черных балахонах, которые ходят по улицам и поют псалмы на языке, которого никто не понимает. Про Селафиила – высокого, седого, с глазами цвета льда, который никогда не повышает голоса, но от одного его взгляда люди падают на колени.