Арк 1: Аврора

Михаил невольно фыркнул. Потом спохватился:

— Это неуважение к командиру.

— Это честное медицинское наблюдение. — Кирилл встал и протянул ему руку. — Давай. Хватит киснуть. Ты прошёл. Ты в команде. Остальное — шум.

Михаил посмотрел на протянутую ладонь. Потом на своего друга — широкоплечего, уверенного, с этой его способностью делать любую ситуацию чуть менее серьёзной.

Он взял руку и поднялся.

— Ты правда думаешь, что это была часть теста? — спросил он. — Северов на мостике?

Кирилл пожал плечами:

— Думаю, да. Но даже если нет... — он помолчал, подбирая слова, — ты всё равно рисковал. Накричать на капитана — это не то, что забывается. Северов такое помнит.

— Ты только что говорил, что это не страшно.

— Не страшно сейчас. Ты прошёл, тебя взяли. Но на будущее... — Кирилл похлопал его по плечу, — может, стоит поработать над фильтром между мозгом и ртом. На всякий случай.

Михаил хотел возразить, но понял, что нечего. Кирилл был прав. Он знал это ещё в момент, когда слова вылетели. Просто в тот момент ему было всё равно. Три секунды до взрыва — и какой-то седой человек пытается его остановить.

— Это было от волнения, — сказал он наконец. — Я не хотел... я просто...

— Я знаю. — Кирилл кивнул. — Давай, одевайся. Пойдём поедим. Ты, наверное, не заметил, но последние четыре часа ничего не ел.

Михаил моргнул:

— Четыре часа?

— Подготовка к симуляции, инструктаж, сама симуляция, разбор. Время летит, когда спасаешь воображаемые жизни.

Желудок отозвался громким урчанием — предательски громким. Кирилл ухмыльнулся:

— Вот видишь. Организм согласен.

---

Столовая сектора «Восход» располагалась на третьем уровне жилого кольца, в той части тора, которую старожилы называли «солнечной стороной». Название было условным — никакого солнца здесь, конечно, не было, — но световые панели над этим сектором программировались на более тёплый спектр, имитируя предвечерний свет.

Михаил любил это место. Особенно сейчас, когда основная масса людей ещё работала и столовая была почти пуста. Он мог сесть у панорамного окна и смотреть наружу.

Окно было изогнутым, следуя контуру внешней стенки тора, и выходило не в космос, а на внутреннюю поверхность соседнего сегмента. Но если смотреть под правильным углом, в щель между конструкциями был виден краешек звёздного поля — россыпь далёких огней, медленно ползущих слева направо по мере вращения тора.

Когда-то, ещё ребёнком, Михаил мог часами сидеть здесь и считать звёзды. Потом он узнал, что большинство из них — не звёзды вовсе, а далёкие галактики, и что некоторые из этих огоньков погасли миллионы лет назад, а свет от них всё ещё летит. Это знание не уменьшило очарования. Скорее наоборот.

— Ты что будешь? — голос Кирилла вырвал его из созерцания.

Михаил посмотрел на экран заказа. Стандартное меню: протеиновые смеси с разными вкусовыми профилями, овощное рагу из гидропонных овощей, рисовые блюда, суп дня.

— Что-нибудь, — сказал он. — Всё равно.

— «Что-нибудь всё равно» — отличный выбор. Сегодня особенно хорошо.

Кирилл заказал за них обоих — два рисовых блюда с овощами и что-то, названное «мясным рагу», хотя все знали, что мясо было культивированным, выращенным из клеток в биореакторах. Настоящего мяса на Арке не было уже три поколения.

Они сели у окна. Михаил автоматически взял вилку и начал есть, не чувствуя вкуса. Рис был как рис. Овощи были как овощи. Рагу было как рагу. Его разум всё ещё был там, на мостике, среди красных индикаторов и обратного отсчёта.

— Три тысячи девятьсот девяносто восемь градусов, — сказал он вслух.

Кирилл поднял бровь:

— Что?

— Температура активной зоны. В пике. Критический порог — четыре тысячи. Я дошёл до трёх тысяч девятьсот девяноста восьми.

— Два градуса запаса.

— Два. — Михаил покачал головой. — Это ничто. Одна флуктуация, один всплеск — и всё.

— Но флуктуации не было.

— В этот раз не было. А если бы была?

Кирилл перестал есть и внимательно посмотрел на него:

— Ты сейчас занимаешься бессмысленным самобичеванием, ты в курсе?

— Я анализирую.

— Ты накручиваешь себя. Симуляция закончилась. Ты победил. Точка.

— Я победил с запасом в два градуса. Это не победа, это случайность.

— Нет. — Кирилл покачал головой. — Это расчёт. Ты знал теплоёмкость реактора? Знал. Ты рассчитал время без охлаждения? Рассчитал. Ты принял решение на основе данных, и оно сработало. То, что запас оказался маленьким, не делает решение неверным.

Михаил хотел возразить, но в этот момент входная дверь столовой с шипением отъехала в сторону, и внутрь влетела маленькая фигурка.

— Миша!

Он едва успел отставить вилку, прежде чем Аня врезалась в его стул, едва не опрокинув. Косички подпрыгнули, карие глаза сияли так, словно внутри них зажгли по маленькому солнцу.

— Ты прошёл! — выпалила она. — Ты прошёл, правда? Мама сказала, что ты прошёл! Ты летишь на планету!

— Аня, — Михаил невольно улыбнулся, — откуда ты узнала?

— Все узнали! В школе объявили! Сказали, что команда сформирована, и назвали имена, и твоё имя было там, и я закричала, и учитель сказал, что нельзя кричать на уроке, но все всё равно кричали, потому что это же планета!

Она выпалила всё это на одном дыхании и теперь стояла, переминаясь с ноги на ногу, словно не могла усидеть на месте.

— Можно я сяду? — спросила она, уже садясь на свободный стул рядом с Михаилом. — Я не буду мешать. Я просто хочу знать. Всё знать. Как это было? Правда, что там был пожар? И реактор почти взорвался? И ты спас всех?

— Это была симуляция, — сказал Михаил. — Не по-настоящему.

— Я знаю! Но ты всё равно спас. В симуляции.

— Технически, да.

— А это правда, что ты накричал на капитана Северова?

Михаил поперхнулся. Кирилл, который в этот момент пил воду, закашлялся так, что брызги полетели на стол.

— Откуда... — начал Михаил.

— Марина сказала. Её брат работает в техническом секторе, и он слышал от кого-то, кто слышал от охранника, который был на галерее. Говорят, ты сказал капитану «вон отсюда» и приказал охране его вывести!

— Это... — Михаил замялся. — Это было в контексте.

— В каком контексте?

— В контексте спасения корабля.

— Но ты всё равно накричал на капитана! — Аня сказала это с таким восторгом, словно речь шла о героическом подвиге. — Никто никогда не кричит на капитана Северова! Он же страшный!

— Он не страшный, — сказал Михаил. — Он строгий. Это разные вещи.

— Мама говорит, что он страшный. Она видела его один раз в коридоре и сказала, что он посмотрел на неё так, что она чуть не уронила ящик с рассадой.

— Твоя мама преувеличивает.

— Нет. Она вообще никогда не преувеличивает. Она говорит, что преувеличение — это трата слов.

Кирилл, справившийся с кашлем, вытер рот салфеткой:

— Мудрая женщина. Кстати, мелкая, ты разве не должна быть на уроках?

— Уроки закончились! — Аня посмотрела на него с вызовом. — И я не мелкая. Мне почти одиннадцать.

— Тогда почти извини.

Она фыркнула, но тут же переключила внимание обратно на Михаила:

— Так ты правда летишь?

Михаил посмотрел в её сияющие глаза. «Летишь». Такое простое слово. Такое огромное значение.

— Правда, — сказал он, и впервые за этот безумный день почувствовал, как внутри что-то потеплело. — Команда сформирована. Я в ней.

— И ты будешь делать планету зелёной?

— Когда-нибудь. Это долгий процесс.

— Сколько долгий?

— Сотни лет.

Аня нахмурилась, переваривая это.

— Но тебя тогда уже не будет, — сказала она наконец. — Ты не увидишь.

— Не увижу.

— Тогда зачем?

Михаил открыл рот, чтобы ответить, но Кирилл его опередил:

— Потому что кто-то должен начать. Иначе никто никогда не закончит.

Аня посмотрела на него, потом снова на Михаила.

— Это... — она помолчала, подбирая слово, — грустно.

— Нет, — сказал Михаил. — Это наоборот. Это значит, что то, что я сделаю, будет жить дольше меня. Намного дольше. Понимаешь?

Она задумалась. Михаил видел, как в её голове крутятся шестерёнки — почти буквально, так сосредоточенно она морщила лоб.

— Как... — она щёлкнула пальцами, — как истории! Люди умирают, а истории остаются. Мы в школе читали про первых капитанов Арка. Их нет давно-давно, а мы всё равно знаем их имена.

— Точно. Как истории.

Аня просияла:

— Тогда ты будешь как история! Через много-много лет дети на той планете будут в школе читать: «Михаил Ларин посадил первые бактерии».

— Первые бактерии, — Кирилл хмыкнул. — Звучит как-то не очень героически.

— Бактерии важны! — Аня надулась. — Без них ничего не вырастет. Миша рассказывал.

— Когда это я... — начал Михаил, но потом вспомнил. — А, в прошлый раз. В оранжерее.

— Ага. Ты говорил, что бактерии делают почву, а без почвы не будет деревьев, а без деревьев не будет кислорода, а без кислорода не будет людей.

— У тебя хорошая память.

— У меня отличная память, — поправила Аня с достоинством. — Учитель говорит, что я запоминаю слишком много ненужного и слишком мало нужного. Но я думаю, что он просто не понимает, что нужно.

Кирилл рассмеялся — громко, искренне. Михаил тоже улыбнулся. Напряжение, которое он носил в плечах последние часы, понемногу отпускало. Рядом с Аней было невозможно оставаться мрачным. Она была как маленький генератор света — постоянно работающий, непрерывно источающий яркие лучи энергии.

— Ладно, — сказала Аня, вскакивая. — Мне пора. Мама будет ругаться, если я опоздаю. Но я ещё приду! И ты мне расскажешь всё-всё-всё, ладно? Про планету, и про терраформинг, и про бактерии, и вообще!

— Ладно, — согласился Михаил.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она одарила его ослепительной улыбкой и умчалась к выходу так же стремительно, как появилась. Её косички подпрыгивали в такт шагам.

Михаил смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась.

— Хороший ребёнок, — сказал Кирилл.

— Да.

— Она на тебя смотрит как на героя. Ты в курсе?

— Она на всех так смотрит.

— Нет. — Кирилл покачал головой. — На меня она смотрит как на «того высокого, который рядом с Мишей». На тебя — как на человека, который полетит делать новую планету. Это разные взгляды.

Михаил не ответил. Он снова смотрел в окно, на медленно ползущие звёзды.

Новая планета. Терраформинг. Миссия длиной в века.

Он прошёл испытание. Он в команде.

Так почему внутри всё ещё сидит этот холодок — маленький, но не желающий растаять?

---

Вечером, в своей каюте, Михаил долго не мог заснуть.

Каюта была маленькой — стандартные шесть квадратных метров для одиночки без семьи. Койка, откидной стол, узкий шкаф, крошечный санузел за раздвижной перегородкой. На стене — голографическая панель, сейчас погашенная. На полке над койкой — несколько личных вещей: старая книга (настоящая, бумажная, доставшаяся от деда), модель цианобактерии, которую он сделал ещё в школе, и маленький камень с номером 2847-A-17 — образец породы с астероида, подарок от матери на шестнадцатилетие.

Михаил лежал, глядя в потолок. В полумраке каюты мягко светились аварийные индикаторы — зелёные огоньки, показывающие, что все системы работают нормально. Воздух, вода, давление, температура. Всё в порядке. Всё всегда в порядке, пока ты на Арке.

Он закрыл глаза и попытался представить другое небо. Не потолок каюты. Не искусственное «небо» тора со световыми панелями. Настоящее небо. Открытое. Бесконечное.

Планета, к которой они летели, была пока просто набором данных: масса, радиус, расстояние до звезды, состав атмосферы, температурный режим. Числа и графики. Но где-то там, за сотнями миллионов километров, она существовала по-настоящему. Холодная. Мёртвая. Ждущая.

И он будет тем, кто её разбудит.

Сон не шёл. Мысли крутились по кругу: симуляция, капитан, взгляд Северова, «два градуса запаса», «ты рявкнул на старшего офицера».

Михаил сел на койке и включил планшет. Экран осветил каюту голубоватым светом.

Он открыл личный дневник — привычка, которую завёл ещё в подростковом возрасте, когда психолог сектора посоветовал «выгружать мысли», чтобы они не крутились в голове по ночам.

Пальцы зависли над клавиатурой.

Что написать?

«Я прошёл испытание»? Слишком сухо.

«Сегодня я чуть не убил два миллиона человек»? Слишком драматично. И неправда — это была симуляция.

«Капитан Северов смотрел на меня, и я не понял, что он думает»? Ближе к истине, но звучит как параноидальный бред.

Михаил начал печатать:

«Прошёл финальное испытание.

Накричал на капитана. Не специально — от напряжения. Но взгляд у него был такой, будто он это запомнил.

Аня спросила, зачем лететь, если не увидишь результата. Хороший вопрос для человека, который только что получил всё, о чём мечтал.

Я в команде. И всё равно нервничаю.»

Сохранил. Выключил планшет.

В темноте мягко светились только зелёные индикаторы систем.

Когда-то он смотрел в школьном классе на голограмму далёкой планеты и думал: «Я хочу туда».

Теперь это была уже не детская мысль, а маршрут его жизни.

***

Глава 2. Арк «Аврора»

Сигнал пробуждения начинался с едва заметного изменения света.

Михаил ещё не открыл глаза, но уже чувствовал: темнота за веками становилась мягче, теплее. Потолочные панели каюты медленно переходили от чёрного к глубокому синему, потом к фиолетовому, потом к розовато-оранжевому — имитация рассвета, которого никто из живущих на Арке никогда не видел по-настоящему. Параллельно со светом нарастал звук: тихий, почти неразличимый гул, похожий на отдалённое пение птиц. Тоже имитация. Тоже из записей, которым было больше ста лет.

Браслет на запястье завибрировал — мягко, настойчиво.

Михаил открыл глаза.

Шесть ноль-ноль по корабельному времени. Первый рабочий день после испытания. Первый день в новом статусе — официального члена экспедиции терраформинга.

Он лежал несколько секунд, глядя на потолок, который теперь светился тёплым жёлтым, как солнце на старых фотографиях. Вчерашний день казался одновременно очень близким и странно далёким: симуляция, капитан, Аня с её вопросами, запись в дневнике перед сном. Всё это было — но теперь начиналось что-то новое.

Он сел на койке, и мир на мгновение качнулся.

Не по-настоящему — это была вестибулярная иллюзия, которую врачи называли «утренней рекалибровкой». После нескольких часов неподвижности мозгу требовалось время, чтобы заново привыкнуть к искусственной гравитации. Дети, родившиеся на Арке, почти не замечали этого эффекта. Михаил тоже родился здесь, но сегодня почему-то ощутил его острее обычного.

Нервы, подумал он. Или возбуждение. Или и то, и другое.

Он встал, прошёл три шага до санузла — больше в каюте идти было некуда — и включил душ.

Вода полилась сразу, без задержки. Тёплая, с лёгким минеральным привкусом, который появлялся после многократной переработки. На Арке не было «новой» воды — вся она циркулировала в замкнутой системе уже больше века, проходя через фильтры, биореакторы, установки обратного осмоса. Каждая капля, касавшаяся его кожи, когда-то была частью облака, потом — частью реки, потом — частью чьего-то тела. Потом — частью системы очистки. И снова — водой.

Три минуты. Стандартная норма. Таймер на стене отсчитывал секунды, и Михаил привычно уложился в лимит — закрыл кран за четыре секунды до сигнала.

Он вышел из душа, вытерся, оделся. Комбинезон биологического сектора — серо-зелёный, с нашивкой Республики Солнца на левом плече: золотое солнце на синем фоне. На правом — личный идентификатор: ЛАРИН М.А., 2826-RS-0472. Двадцать один год жизни, пять лет в профессии — всё сжато в несколько букв и цифр.

На Земле, судя по архивам, люди учились до двадцати пяти, иногда до тридцати. На «Авроре» такой роскоши не было — ресурсы не позволяли. Михаил выбрал биоинженерию в четырнадцать — в тот самый день, когда решил, что детская мечта о далёкой планете станет профессией. Начал практику у Тамариной в шестнадцать, а к двадцати одному году уже два года руководил собственным проектом.

Он посмотрел на себя в маленькое зеркало над раковиной. Тёмные волосы, ещё влажные. Серые глаза с лёгкими кругами от недосыпа. Обычное лицо обычного человека.

Который через месяц покинет свой единственный в жизни дом и отправится создавать новый мир.

Михаил усмехнулся своему отражению, подхватил рабочий планшет и вышел в коридор.

Коридор жилого сектора «Рассвет» просыпался.

В шесть утра он ещё не был заполнен людьми — основная волна начиналась ближе к семи, — но уже чувствовалось движение. Двери кают открывались и закрывались. Слышались голоса, шаги, иногда — детский смех из семейных секций дальше по коридору.

Михаил шёл к лифтовой станции, привычно огибая знакомые повороты.

Коридор был узким — два человека могли разойтись, но без особого комфорта. Стены покрывали светло-серые панели с едва заметным рисунком, имитирующим текстуру натурального камня. Под ногами — упругое покрытие, поглощающее звук шагов. Над головой — плавно изогнутый потолок со встроенными световыми полосами, сейчас настроенными на утренний режим: тёплый, но не слишком яркий.

Каждые двадцать метров — информационные панели. Сейчас на них мелькали утренние новости: прогноз активности систем, расписание культурных мероприятий, объявления о вакансиях в разных секторах. Михаил скользнул взглядом по заголовкам и остановился на одном:

«КОМАНДА ТЕРРАФОРМИНГА СФОРМИРОВАНА. 120 СПЕЦИАЛИСТОВ НАЧИНАЮТ ПОДГОТОВКУ.»

Под заголовком — список имён. Он нашёл своё: Ларин М.А., биоинженерия. Рядом — маленькая пиктограмма Республики Солнца.

Странное чувство — видеть собственное имя в официальном объявлении. Как будто кто-то другой, а не он, прошёл вчера испытание. Как будто этот «Ларин М.А.» существовал отдельно от Михаила, который сейчас стоял в коридоре и смотрел на экран.

— Доброе утро, Михаил.

Он обернулся. Марта Ивановна — пожилая женщина с тележкой, работавшая в распределительном центре — смотрела на него с улыбкой.

— Доброе утро.

— Видела твоё имя в списке. — Она кивнула на экран. — Поздравляю. Мать-то знает уже?

— Я ей вчера написал.

— Представляю, как она там сейчас всем рассказывает. — Марта Ивановна усмехнулась. — Помню, как она хвасталась, когда тебя приняли в биологический. А теперь — терраформинг.

Михаил невольно улыбнулся. Мать работала в медицинском секторе, на другом конце тора, и действительно имела привычку рассказывать коллегам о его успехах. Иногда это смущало. Но сейчас почему-то было приятно представить.

— Передавайте ей привет, если увидите раньше меня, — сказал он.

— Передам.

Марта Ивановна покатила тележку дальше. Михаил смотрел ей вслед — маленькой фигуре в сером комбинезоне, которая каждое утро в пять тридцать выходила из своей каюты, чтобы развозить что-то по коридорам. Он не знал, что именно. Никогда не спрашивал. Просто видел её каждый день уже столько лет, что привык, как привыкают к части пейзажа.

Через месяц он больше не увидит Марту Ивановну. Никогда.

Эта мысль была странной. Не грустной — просто странной. Как будто он только сейчас начал понимать, что «улететь» означает не просто сменить место работы.

Михаил ещё раз глянул на экран со своей фамилией в списке и продолжил путь к лифту.

Лифтовая станция располагалась в конце коридора — небольшой зал с четырьмя кабинами, уходящими вверх и вниз сквозь толщу тора.

«Вверх» и «вниз» здесь были условными понятиями. На самом деле кабины двигались радиально: от внешней стенки внутри тора, где центробежная сила создавала максимальную «гравитацию», к внутренней поверхности ближе к оси вращения, где она падала почти до нуля. Но человеческий разум упорно переводил всё в привычные термины. Внешняя стенка внутри тора = низ. Ось тора = верх. Так было проще.

Михаил вызвал кабину. Двери открылись почти сразу — в это время очередей ещё не было.

— Биологический сектор, — сказал он, входя. — Лаборатория терраформинга.

— Принято, — ответил мягкий голос системы. — Время в пути: четыре минуты двенадцать секунд. Текущая загрузка маршрута: семь процентов. Приятной поездки.

Кабина плавно тронулась.

Первые секунды ничего не менялось. Потом Михаил почувствовал, как тело становится легче — едва заметно, но ощутимо. Это был эффект подъёма к оси тора: чем ближе к центру вращения, тем слабее центробежная сила. На полпути гравитация уже составляла около половины «земной». На оси — практически ноль.

Он держался за поручень и смотрел в окно кабины.

Окно было изогнутым, следуя форме лифтовой шахты, и выходило на внутреннее пространство тора. То, что открывалось за стеклом, никогда не переставало поражать — сколько бы раз ты ни видел это.

Тор «Авроры» — один из четырёх, составлявших материк, — имел восемь километров в диаметре. Если представить его в разрезе, он выглядел как полая труба, изогнутая в кольцо. Люди жили вдоль округлой стены внутри этой трубы — той, что дальше всего от оси вращения. «Пол» изгибался вверх в обе стороны, и если посмотреть достаточно далеко, можно было увидеть, как он поднимается, поднимается — и смыкается над головой.

Сейчас, по мере того как кабина поднималась, Михаил видел всё больше.

Жилые кварталы — ряды одинаковых дверей, перемежающихся небольшими площадями с искусственными деревьями и скамейками. Промышленная зона — массивные конструкции, из которых тянулись трубы и кабели. Сельскохозяйственный сектор — вертикальные фермы, уходящие на сотни метров, ярко-зелёные под искусственным светом.

И «небо».

«Небо» тора было не сверху — оно было вокруг. Световые панели, имитирующие солнце, располагались вдоль центральной оси. Сейчас, утром, они светились мягким жёлтым. К полудню станут ярче, белее. К вечеру — снова потеплеют, потом погаснут, уступая место «ночному режиму» с россыпью искусственных звёзд.

Всё это — имитация. Но за сто лет полёта поколения, родившиеся на Арке, привыкли к ней настолько, что она стала реальностью. Для Михаила не было «настоящего» неба, с которым можно было бы сравнить. Было только это — изогнутая панорама дома, медленно вращающегося в пустоте.

Кабина остановилась.

— Биологический сектор, — объявила система. — Уровень гравитации: ноль целых семь десятых от стандартного. Пожалуйста, соблюдайте осторожность при выходе. Желаю продуктивного дня.

Михаил вышел — и сразу почувствовал разницу.

Ноль-семь g. Это означало, что он весил примерно на треть меньше обычного. Первый шаг получился слишком длинным — ноги оттолкнулись с привычной силой, а сопротивление было меньше. Он качнулся, выровнялся, сделал второй шаг осторожнее.

Три года работы в этом секторе приучили его к перепадам гравитации. Но после вчерашнего стресса тело реагировало чуть медленнее обычного. Или это была усталость. Или волнение. Михаил не стал разбираться — просто пошёл дальше, сосредоточившись на шагах.

Биологический сектор располагался ближе к оси тора не случайно.

Пониженная гравитация имела свои преимущества для некоторых исследований. Культуры клеток росли быстрее. Некоторые химические реакции протекали иначе. А главное — здесь было больше пространства. Ближе к оси «потолок» был выше, «пол» — шире. Можно было строить лаборатории с большими помещениями, не экономя каждый кубический метр.

Коридоры здесь были шире, чем в жилом секторе. Потолки — выше. На стенах, вместо информационных панелей, висели голографические экраны с изображениями экосистем: тропические леса, коралловые рифы, горные луга. Всё — из архивов Земли. Записи, которым было больше ста лет.