Сам Справишься? Ну Терпи. Как принимать помощь без стыда

«Сам» и «один» — разные слова, и в этой истории они слиплись. «Сам» означает по своему решению: я выбрал, я начал, я отвечаю за результат. «Один» означает без людей: не позвал, не сказал, не разделил. В отчете о субботе оба слова звучат одинаково, и получается, что самостоятельность и одиночество — одно свойство. Между ними, однако, есть зазор, и в нем помещается шкаф, собранный по твоему решению, но четырьмя руками.

Отсюда простой вывод, который трудно принять: считать надо до начала, а не после. Пока панели лежат на полу и у тебя есть выбор, любая оценка честнее, чем та, которую ты сделаешь на третьем часу, стоя с отверткой в руке и с одной просверленной дыркой. В четыре часа ты уже не выбираешь, ты оправдываешь.

Сама оценка занимает минуту и состоит из одного вопроса: сколько это займет вдвоем и сколько я потеряю один. Если разница больше двух часов, звать надо сразу, до первой панели. Если меньше, можно и самому, и это будет честное решение, а не привычка, которая выдает себя за решение.

Есть и более короткий путь, который работает почти всегда. Планировать дело вместе с человеком, а не просить его в момент, когда все сломалось. Фраза «в субботу собираю шкаф, приходи к десяти, потом чай» ничем не хуже фразы «выручи, я тут застрял». Первая звучит как приглашение, вторая как просьба о спасении, и люди охотнее откликаются на первую.

Тут есть один страх, который надо назвать: приглашая заранее, ты как будто признаешь, что одному не справиться, еще до того, как начал. На самом деле ты признаешь другое: что дело требует двух пар рук. Это техническая характеристика шкафа, а не твоя. Боковины у него действительно тяжелые, и это написано в инструкции мелким шрифтом.

В следующие выходные надо переставить диван из комнаты в комнату, и ты не начинаешь двигать его в одиночку. Ты берешь телефон и пишешь: «В субботу переставляем диван. Приходи к десяти, вдвоем за десять минут, потом чай». Отправляешь и только потом читаешь, что написал, — без извинений, без «если сможешь», с временем и делом.

В субботу, ровно в десять, звонок в дверь. Ты открываешь, человек переступает порог, оглядывает комнату и говорит: «Ну, показывай, куда». Вы берете диван с двух сторон, поднимаете, и он идет легче, чем ты ждал, потому что вес распределился. В дверях человек говорит: «Придержи угол, тут косяк», и ты придерживаешь.

Что видят другие

Суббота, одиннадцать двадцать. Во дворе еще лежит тень от дома, у контейнеров сухо и светло, и асфальт там теплый, с длинной трещиной, из которой к июню пробилась трава. Ты выносишь шкаф: старый, с фанерной задней стенкой, которая хлопает на ходу, и с дверцей на одной петле. До контейнера двадцать два шага, но шкаф неудобный, и ты идешь боком, придерживая дверцу коленом.

У подъезда стоят двое. Один курит, второй держит телефон и щурится на солнце. Ты проходишь мимо, и курящий говорит негромко, но так, что слышно: «Смотри, опять сам. Гордый». Второй смотрит, как ты ставишь шкаф у контейнера и вытираешь ладонь о штанину, и отвечает: «Не гордый. Он просто не знает, как попросить. У меня брат такой: пока сам не свалится, не скажет».

Ты слышишь это целиком и не оборачиваешься. Идешь назад за дверцей, которая осталась у подъезда, поднимаешь ее и несешь отдельно, как носят крышку от кастрюли. Спина мокрая, во рту сухо, и задевает не слово про гордость, а то, что второй попал точнее, чем ты сам сказал бы о себе вслух. И то, что сказал он это не тебе, а мимо тебя, как говорят о погоде или о чужой машине.

Дверца не лезет в контейнер, ты ставишь ее рядом, прислонив к железу, и она сползает. Приходится возвращаться и ставить снова, плотнее. На стене у подъезда остается полоса от шкафа, серая, в полметра длиной. Ты смотришь на нее и думаешь, что в понедельник надо купить краску в тон, а пока закрываешь полосу спиной, хотя во дворе уже никого нет.

В понедельник спина не разгибается. Ты ставишь сумку на пол, а не на стул, потому что поднять ее выше колена больно, и весь день говоришь коллегам, что продуло на балконе. Никто не спрашивает, зачем ты в субботу стоял на балконе, и это к лучшему. Сорок минут во дворе, полоса на стене и неделя вранья про балкон — вот цена того, что ты никого не попросил. Платил ты ее молча и в одиночку, как и планировал.

Со стороны видно не состояние, а поведение, и поведение это читается однозначно. Люди не видят, как ты в субботу утром трижды подходишь к шкафу и трижды отходишь, чтобы набрать воздуха. Они видят мужчину, который тащит шкаф один, ровно и без пауз, и делают вывод, что помощь ему не нужна. Вывод разумный: если бы нужна была, он бы попросил.

Дальше работает простая арифметика наблюдений. Ты никогда не спрашиваешь, удобно ли человеку, не уточняешь время, не предлагаешь подождать до выходных. На предложение отвечаешь быстрее, чем человек успевает закончить фразу, и в этом быстром «не надо» столько решимости, что спорить с ним неловко. Все это вместе выглядит как позиция, а не как испуг.

Есть и телесные признаки, которые считываются раньше слов. Ты берешься за дело обеими руками сразу, находишь третью точку опоры, переносишь вес на бедро и дышишь ровно, потому что сбитое дыхание выдает. Так делает человек, который умеет, и это правда: ты умеешь. Просто умение носить тяжелое не отменяет того, что тебе тяжело, а со стороны одно никогда не отделялось от другого.

В понедельник, без десяти семь, ты стоишь у стойки в магазине на углу и ждешь, пока продавец размешает краску. Он поднимает деревянную палочку к лампе, чтобы показать оттенок, и говорит, что до машины лучше нести в двух руках. Жестянка тяжелее, чем ты рассчитывал, но ты платишь, берешь ее за дужку и отвечаешь, что дойдешь сам. Машина стоит за углом, а рука тянет плечо вниз уже с первого шага.

У двери женщина с ребенком придерживает створку и спрашивает, не помочь ли донести до машины. Ты говоришь «спасибо, я сам», и она убирает руку быстрее, чем нужно, и отступает к полке с кистями. Ребенок смотрит, как ты выходишь боком, держа жестянку у груди, и тянет мать за рукав.

Со стороны это две минуты и одна фраза: мужчина купил краску, отказался от помощи и ушел ровно. Никто не видит, что жестянка оттягивает плечо и что до машины двадцать метров. И никто не видит, как ты сидишь в ней потом, не заводя двигатель, пока проходит резкая боль. К вечеру полоса на стене закрашена, и прочитать по ней уже нечего, кроме ровного серого пятна.

Самое важное из того, что видят другие, вообще не имеет формы. Они видят отсутствие просьб, а отсутствие не замечают. Никто не считает, сколько раз за год ты мог попросить и не попросил, потому что несделанное не оставляет следов. Если человек десять лет не занимал денег, окружающие заключают, что ему хватает, а не что он десять лет обходился.

Дальше включается удобное объяснение. Гордость — слово из словаря уважения, почти похвала, и потому с ним никто не спорит. Сказать «он гордый» значит одновременно объяснить его молчание и снять с себя обязанность: у гордого просить не принято, ему предложишь — он обидится. Одна фраза закрывает тему, и закрывает ее так, что все остаются при своих.

Если бы причина называлась иначе, наблюдателю пришлось бы что-то делать. Страх требует участия: подойти, предложить, настоять, потом, может быть, выслушать. Гордость не требует ничего, кроме уважительного отступления. Поэтому версия про гордость так популярна у людей, которые тебя любят: она позволяет им не чувствовать себя виноватыми за то, что они не подошли.

Высокомерие читается не в словах, а в скорости, с которой они произнесены. Отказ короткий и окончательный, без «но спасибо, что предложил» и без варианта, при котором помощь возможна. Человек слышит не «мне тяжело», а «не лезь», и слышит это даже тот, кто подошел с самыми добрыми намерениями.

В ту же сторону работает привычка забирать начатое обратно, иногда прямо из чужих рук. Ты берешь инструмент, потому что держать удобнее, и тот, кто пришел помогать, остается стоять рядом и смотреть. Со стороны это выглядит так, будто ты считаешь, что он все испортит, а внутри нет ни оценки, ни недоверия.

Молчание тоже попадает в эту графу, хотя его никто не причисляет к высокомерию. Ты редко спрашиваешь, как у человека дела, потому что вопрос кажется долгом, который потом придется возвращать. Со стороны выходит холодность, а иногда обида: не интересуется, значит, ставит себя выше. На самом деле ты боишься, что после твоего вопроса спросят про тебя, и не знаешь, что тогда отвечать.

Так чужая догадка затвердевает в характеристику, и дальше ты поддерживаешь ее сам. Спорить с ней значит признать, что тебе было тяжело, а этого ты не говорил никому. Проще согласиться с чужим словом и остаться в нем, чем объяснять, из чего оно выросло.

Есть и вторая сторона, о которой редко говорят вслух. Твое «не надо» слышится не как «я справлюсь», а как «ты не справишься» или «я тебе не доверяю». Человек протянул руку и получил отказ, и в отказе он читает оценку своей силы, а иногда и своей нужности. Один такой эпизод забывается, десять подряд складываются в привычку не предлагать.

Отказанному тоже неприятно. Он остается с протянутой рукой и с ощущением, что сделал что-то бестактное, и в следующий раз он сначала подумает, потом отведет взгляд, потом пройдет мимо. Так твоя защита становится его тренировкой: он учится не замечать, и это обучение идет быстрее, чем ты думаешь. Через год рядом с тобой стоят люди, которые искренне считают, что тебе ничего не нужно.

Внутри в это время происходит другое. Ты не отказываешься от помощи, ты не знаешь, с чего начать. Просьба — не одно слово, а короткая конструкция из четырех частей: назвать, чего не хватает, назвать человека, назвать время и выдержать паузу после сказанного. Три первые части ты делаешь легко, когда речь о работе, и совсем не умеешь четвертую, когда речь о тебе.

Пауза — самое трудное место. В ней человек решает, и в ней ты видишь его лицо целиком: сомнение, прикидку, нежелание. Три секунды этой паузы для тебя дороже, чем три часа работы, потому что работу ты контролируешь, а паузу нет. Поэтому ты выбираешь работу: она заканчивается, когда ты ее закончил, а пауза заканчивается, когда решит кто-то другой.

К этому добавляется простая вещь: у тебя нет опыта. Ты тысячи раз говорил «я сам», «не надо», «спасибо, я донесу», и каждая такая фраза была тренировкой. Фразы «помоги мне» ты не произносил вслух, может быть, годами, и она выходит изо рта тяжело, как чужой язык, который ты читаешь, но никогда не говорил. Люди думают, что ты не хочешь, а ты просто не пробовал.

Теперь про то, что видят другие в результате, а не в процессе. Они видят шкаф у контейнера, пустой коридор, вымытую чашку и закрытую дверь. Результат выглядит как доказательство: раз шкаф на месте, значит, человек справился и помощь была не нужна. Успешный итог отменяет нужду задним числом, и это самая несправедливая часть всей истории.

Сорок минут, полоса на стене, три подхода к шкафу и неделя боли в спине не видны никому. Их не видно даже тебе через месяц, когда спина проходит. То, что не оставило следа, исчезает из рассказа, и в рассказе остается одна фраза: «Он сам вынес шкаф». Дальше эта фраза идет по двору, по работе, по родне и постепенно становится характеристикой.

Есть и еще одна причина, по которой люди не предлагают. Они помогают там, где видна дыра: гипс, открытый капот, сломанная рука, ребенок на руках, чемодан на ступеньках. Твои дыры внутри расписания, и снаружи их не видно, потому что ты аккуратно закрываешь их собой. Человек с гипсом ничего не делает, чтобы его заметили, а ты делаешь все, чтобы не заметили.

Ты убираешь следы. Моешь чашку сразу, хотя она могла бы стоять до вечера; ставишь инструмент на место; закрашиваешь полосу на стене; не рассказываешь, что не спал; отвечаешь «нормально» на вопрос, который предполагал другой ответ. Это не скромность и не желание казаться лучше, это уборка улик: пока следов нет, никто не спросит, а если не спросят, не придется отказываться.

Но иногда кто-то видит. Второй мужчина у подъезда увидел, потому что у него есть брат, за которым он наблюдал годами, и он знает эту походку, этот способ держать дверцу и это лицо человека, который сейчас скажет «спасибо, я сам». Узнавание требует предварительного знания, и в этом весь фокус: посторонний читает поверхность, а тот, кто жил рядом с похожим человеком, читает глубже и быстрее.

Значит, аудитория для первой просьбы меньше, чем ты думаешь, но она не пуста. Это не двор и не весь отдел, это два-три человека, у которых есть свой опыт молчания или которые однажды уже видели тебя в трудный день. Их не нужно искать по всему городу; достаточно вспомнить, кто за последние годы хоть раз спросил не «как дела», а «ты как».

При этом роль гордого дает и выгоду, и было бы нечестно это скрывать. Человеку, который справляется, доверяют трудное: ему дают участок, где больше всего работы, его ставят туда, где нужно держать, на него рассчитывают в последнюю ночь перед сдачей. Это приятно, и это место в мире, которое ты не хочешь терять, даже когда оно стало тяжелым.

Выгода оборачивается счетом. Тебе несут тяжелое и не несут легкое, потому что легкое несут тому, кто может не справиться, а ты можешь. Так надежность становится фильтром: к тебе попадает все, что требует сил, и почти ничего, что требует заботы. Ты сам построил этот фильтр, но построил не из злого умысла, а из привычки не показывать, где тонко.

На работе это видно лучше всего. Коллега берет коробку с бумагой, чтобы донести до кабинета, и ты говоришь «я сам», хотя тебе через двадцать минут на совещание и руки заняты. Он пожимает плечами и уходит, а через месяц, когда ты болеешь, он не звонит: он не знает, что ты болеешь, и не считает, что тебе нужны звонки. Обе линии поведения вытекают из одного эпизода.

За спиной о тебе говорят хорошо. «На него можно положиться», «он никогда не подводит», «ему можно не напоминать» — все это правда, и все это фразы человека, которому не звонят в трудный день, потому что он не тот, кому звонят, он тот, кто звонит. Репутация и знание — разные вещи, и второе не следует из первого автоматически.

Люди путают два утверждения: «он не просит» и «ему не надо». Разница между ними такая же, как между «он не ест» и «он не голоден», и никто не проверяет, потому что проверка выглядит как недоверие. Ты тоже путаешь эти утверждения, когда смотришь на других: коллегу, который отказывается от помощи, ты считаешь самостоятельным, а он, скорее всего, боится так же, как ты.

Слово «гордый» ты и сам иногда произносишь с удовольствием, когда речь о тебе. В нем есть достоинство, и оно не куплено, оно заработано годами. В этом и ловушка: пока объяснение льстит, его не хочется проверять, и ты носишь его как хорошее пальто, не замечая, что оно жмет в плечах и что под ним давно жарко.

Отсюда первый шаг, который не требует ни смелости, ни подготовки. Нужно сделать дыру видимой хотя бы один раз, словами, без просьбы. Не «мне нужна помощь», а факт с числом: «Я вчера два часа таскал шкаф, у меня спина не разгибается». И все. Без «но все нормально», без объяснений, почему ты не позвал, без шутки в конце, которая снимает сказанное.

Смысл в том, чтобы проверить прогноз. Ты ждешь, что после такого человека перекосит, что он начнет жалеть или, хуже того, сделает вывод, что ты сдал. На практике чаще всего происходит короткое, немного растерянное «а чего не позвал?», и в этом вопросе нет ни жалости, ни оценки, а есть простая досада, что тебя не позвали.

Если ответ окажется именно таким, ничего не делай дальше. Не рассказывай, как ты все-таки справился, не превращай это в историю про характер, не благодари за внимание. Оставь фразу висеть, как оставляют открытую дверь. Человек, который услышал, теперь знает про тебя одну вещь, которой не знал, и это уже меняет то, что он увидит в следующий раз.

Есть и то, что можно сделать в ту же неделю: перестать убирать улики. Не мыть чашку сразу, не закрашивать полосу в первый же день, не отвечать «нормально» на вопрос, который ждет другого ответа. Достаточно одной незакрытой дыры, чтобы кто-то ее заметил, и это будет не спектакль, а просто честно оставленный след.

И последнее, про что стоит помнить, когда будешь это пробовать. Люди не читают мысли, они читают признаки, и ты всю жизнь подавал им ровно те признаки, которые читаются как сила. Никто не обязан догадываться, что за ними другое. Это не их вина и не твоя вина, это устройство видимого: снаружи видно то, что ты показываешь, а не то, что ты прячешь.

В понедельник ты выходишь во двор с пустыми руками, потому что второй рейс отменяется: шкаф уже стоит у контейнера, а дверца прислонена к железу и снова сползла. У подъезда опять курят те же двое. Ты подходишь и спрашиваешь, не найдется ли у кого-нибудь перчатки, потому что руки скользят и дверцу неудобно нести. Курящий молча достает из кармана куртки брезентовые, растянутые, с пятном на пальце, и отдает их вместе с окурком в другой руке.

Вечер, когда помощь была нужна

Среда, семь сорок. На двери подъезда висит лист, приклеенный скотчем с двух сторон, и на нем напечатано, что лифт не работает и что приносят извинения за неудобства. Бумага отсырела по нижнему краю, две буквы расплылись в серое пятно, и ты читаешь объявление дважды, хотя понял с первого раза. За спиной, у бордюра, стоит машина с открытой задней дверью и включенным поворотником.

В кузове девять коробок. Ты считал их, когда грузил, и сейчас считаешь снова, потому что число не сходится с тем, сколько помещается в голове за один раз. Водитель помог донести до входа, поставил последнюю на пол у почтовых ящиков, вытер руки и сказал, что дальше не пойдет, у него через полчаса следующая. Ты расплатился, он уехал, и дверь подъезда закрылась за тобой с таким звуком, будто в доме стало на один выход меньше.

Двери лифта открыты на первом этаже, внутри темно, на полу лежит тот же лист, только без скотча, и в нем видно отражение лампочки. Семь этажей. Ты стоишь и смотришь в эту темноту секунды три, а потом начинаешь считать: девять коробок, семь этажей, значит, не меньше шестидесяти подъемов, если ходить с одной. Ты бросаешь счет на середине, потому что цифра получается такой, после которой нужно что-то решать, а решать ты не собираешься.

Первая ходка — книги. Они в двух коробках, и верхняя тяжелее, в ней старые папки и что-то еще, плотное, с острыми углами. Ты берешь обе, потому что до площадки между первым и вторым всего восемнадцать ступеней, и это честная сделка. На третьей ступени ты меняешь хватку, переставляешь левую руку под дно, поднимаешь плечо и чувствуешь, как рубашка под мышкой становится мокрой.

Лестница в этом доме широкая, перила деревянные, крашеные в тот же цвет, что и стены, и от этого кажется, что они растут прямо из штукатурки. Между четвертым и пятым этажом окно, открытое на одну створку, и в нем слышно, как во дворе кто-то разговаривает по телефону и как шумит вода в чужой ванне. Пахнет жареной картошкой и мокрой тряпкой, которой мыли пол.

На четвертом этаже ты ставишь коробки и садишься на верхнюю. Колени гудят не болью, а тяжестью, как будто в них налили воды. Ты сидишь на своих книгах в подъезде, где тебя никто не знает, и считаешь, сколько осталось: семь коробок внизу, четыре этажа вверх, и это если больше не отдыхать. Отдыхать придется, ты это уже понимаешь по тому, как отзывается поясница, когда ты наклоняешься поправить рукав.

Сверху хлопает дверь и слышны когти по ступеням. Мужчина в стеганой куртке, с маленькой собакой на поводке, идет вниз, и на третьей ступени от тебя останавливается, потому что собаке надо обнюхать угол, а человеку надо посмотреть на тебя и на коробки.

— Давай помогу. Собака уже выгуляна, руки свободные. — Спасибо, я потихоньку. — Тут седьмой этаж. — Я знаю. Мне немного осталось.

Он ждет еще секунды две, не больше, потом говорит «ну смотри» и идет дальше, и собака тянет его к двери, потому что на улице интереснее. Ты слышишь, как внизу открывается и закрывается дверь подъезда, и остаешься на площадке один со своими коробками и с тем, что только что произошло.

То, что произошло, длилось меньше пяти секунд, и в нем не было ничего драматического. Человек предложил помощь, ты отказался, он ушел. Но предложение пришло без предупреждения, в тот момент, когда у тебя не было готового ответа, и поэтому ответ вышел раньше мысли, короткий и твердый, как будто ты всю жизнь тренировал именно эту фразу. Просьба оставляет тебе выбор момента. Предложение выбирает момент за тебя, и это совсем другое дело.

Ты встаешь и идешь вниз за следующей партией. Берешь ковер в чехле, лампу и коробку с проводами, и лампа мешает, потому что она длинная и все время норовит выскользнуть под локоть. На третьем этаже ты останавливаешься передохнуть и слышишь, как в квартире за дверью работает телевизор, а в нем кто-то смеется на записи, коротко и через равные промежутки.

Коробка с посудой едет шестой по счету. Ты несешь ее перед собой обеими руками, потому что в ней звенит, и на шестом этаже, у самой площадки, перекладываешь ее на бедро, чтобы нажать кнопку света локтем. Коробка наклоняется, дно прогибается, и внутри что-то лопается с сухим звуком, а потом звенит еще два раза, тише. Ты ставишь ее на пол и стоишь над ней, держась за поясницу.

В коробке три тарелки и чашка. Тарелки простые, белые, с синей полосой по краю, а чашка тонкая, с трещиной у ручки, которую ты собирался заклеить еще в прошлом году. Ты садишься на корточки, собираешь осколки в ладонь, ссыпаешь их обратно в коробку, потому что до мусорного контейнера нужно спуститься во двор, а это еще два пролета вниз и два вверх. Осколки остаются в коробке, и ты несешь их на седьмой этаж, вместе с целыми тарелками.

Девять сорок. Наверху шесть коробок, внизу три, и ты сидишь на полу в пустой квартире, где пахнет краской и старой пылью. Кран на кухне работает, но чайника нет, он в коробке, а коробка внизу, и ты пьешь воду из-под крана, набрав ее в сложенную ладонь, три раза подряд. Вода теплая, с железом, и от нее становится только суше во рту. На площадке остается шкаф, тот самый, из-за которого пришлось снимать дверь с петель: он стоит у стены, прислоненный, и в одиночку его не завести, потому что держать и переставлять нужно одновременно.

Телефон лежит на подоконнике, экран светится, в списке контактов есть человек, которого ты знаешь давно и который живет в двух остановках отсюда. Ты открываешь его имя и держишь палец над кнопкой, и в этот момент понимаешь, что не знаешь, что написать. Любая фраза потребует продолжения, а продолжение будет про то, как ты тут стоишь один с девятью коробками и сломанным лифтом.

В этом вечере было все, что нужно для простой просьбы. Понятная нужда, точный срок, конкретное дело, живой человек в двух остановках. Никакой неопределенности, никакого риска быть непонятым, ничего такого, о чем нельзя сказать вслух. Именно поэтому и было невозможно: слишком ясно, слишком близко к правде, не остается места, куда можно отступить и сказать, что ты просто устал.

И еще одно. Ты не решал не просить. Ты решал это девять раз, по разу на каждую коробку, и каждый раз причина была местной и разумной. Сейчас неудобно, человек с работы, поздно, осталось всего три ходки, завтра выходной и можно доделать. Ни одна из этих причин не выдержит проверки, но проверять некому, потому что все они произносятся внутри и умирают там же.

Была и другая вещь, которую ты сделал заранее, не заметив. Ты никому не сказал дату. Ни в разговоре на работе, ни в переписке, ни соседу, который держал для тебя посылку. Переезд — это событие, о котором люди узнают и на которое предлагают себя, потому что так принято, и единственное, что требовалось, — произнести число вслух. Ты не произнес, и этим закрыл тему раньше, чем она открылась.

Фраза у тебя была готова заранее, и это самое неприятное. Ты не придумывал ее на ступеньке, она лежала в кармане вместе с ключами, короткая, вежливая, окончательная: «спасибо, я сам». Такие фразы не рождаются в разговоре, их носят с собой годами, как носят зонт в ясный день, и когда начинается дождь, рука уже держит ручку. Человек с собакой даже не понял, что ему ответили заготовкой.

Ты продолжаешь носить. Восьмая коробка — инструменты, тяжелая и неудобная, с торчащей ручкой молотка. Девятая — та, где лежит все, что не поместилось: удлинитель, две кружки, пачка стирального порошка, зеркало, завернутое в полотенце. Зеркало ты несешь отдельно, прижав к груди, как носят противень с горячим, и на площадке между шестым и седьмым видишь в нем свое лицо, красное и чужое.