Сам Справишься? Ну Терпи. Как принимать помощь без стыда

Есть и вторая сторона, о которой в такие минуты не думают. Человек, который предложил, вложился в разговор: он заметил, он решил сказать, он произнес фразу и приготовился к ответу. Отказ возвращает ему его предложение обратно, и возвращает с намеком, что он вмешался не в свое дело. Он не обижается, он просто запоминает, что здесь предлагать не стоит. Так за один день ты обучаешь трех человек, и все трое учатся быстро.

Через день это заметно по мелочи. Человек с зонтом больше не смотрит в твою сторону, кассирша в следующий раз молча кладет все в один пакет, а коллега у стеллажа проходит мимо, хотя стопка у тебя снова высокая. Никто ничего не обсуждал, никто не составлял мнения. Просто каждый сделал вывод из одной короткой фразы, сказанной быстро и почти дружелюбно.

Дальше начинается то, что труднее всего признать. Отказ ведь не бесплатный. За пакет ты заплатил ладонью, за папки — двадцатью пятью минутами на подоконнике, за зонт — мокрой подписью и утренним разговором, который мог бы не состояться. И в каждом случае цена была больше той, которую ты сэкономил другому. Ты не сберег ничье время, ты только перенес расходы на себя и на следующий день.

При этом сам отказ ощущается как вежливость. Ты ведь не грубил, не отталкивал, не говорил «не лезь». Ты улыбнулся, сказал «да ладно», поблагодарил взглядом. Форма была мягкой, и именно мягкость делает ее незаметной: ни совести, ни свидетелям не за что зацепиться. Так работает вежливый отказ — он выглядит как забота о другом, а служит защитой себя.

К отказу прилагается улыбка, и она не притворная. Ты правда рад, что человек предложил, правда ценишь его порыв, и лицо отвечает раньше слов. Улыбка говорит «ничего не случилось», и это именно то сообщение, после которого второй раз не предлагают. Она закрывает разговор лучше любых объяснений, потому что на улыбку нельзя ответить возражением. А поскольку улыбка искренняя, ты и сам не замечаешь, что отказал: в памяти остается тепло, а не отказ.

Есть проверка, которая объясняет больше любого расчета. Вспомни, что происходит в первые минуты после того, как помощь принята. Человек берет твой пакет, и у тебя оказываются свободные руки. Вы идете рядом, он несет, ты говоришь про погоду и про очередь в поликлинике, и все это время ты не знаешь, куда смотреть. Ты предлагаешь забрать пакет обратно через две минуты, потом через пять, потом ускоряешь шаг, чтобы дойти скорее. Вот это и есть настоящая причина отказов, и она не про долг.

Пустые руки — самое неудобное положение из всех. В них нет дела, а без дела ты не понимаешь, кто ты в этой паре: тот, кто несет, или тот, кого несут. Разговор тоже меняется, потому что обычные темы предполагают равенство, а тут равенства нет, и любая фраза звучит либо благодарностью, либо оправданием. Пять минут такой ходьбы помнятся дольше, чем двадцать минут с пакетом, и ты предпочитаешь второе, потому что во втором у тебя есть роль.

Иногда в отказе есть еще одна нота, которую слышно только своим. Когда предложение исходит от того, кто моложе или ниже по должности, отказ звучит суше и быстрее, потому что принять помощь снизу труднее всего. Тут к обычному счету добавляется расстановка: если он поможет, придется потом стоять с ним на равных, а равенство придется восстанавливать самому. Ты отказываешь резче и потом весь день помнишь интонацию.

Если человек настаивает, дело становится хуже. Он повторяет предложение с причиной: «да я все равно иду», «мне не тяжело», «у меня зонт». Причина звучит убедительно, и отказать второй раз уже труднее, поэтому второй отказ выходит короче и суше первого. В нем появляется раздражение, и ты слышишь его сам, хотя собеседник слышит только «нет». На третьей попытке ты просто качаешь головой, и он отступает.

Со стороны это выглядит так, будто он был навязчив, а ты держался ровно. На самом деле он делал то, что полагается делать при отказе: дал тебе второй вход, потому что первый мог быть случайным. Ты прочитал это как давление, хотя это была вежливость, устроенная чуть иначе, чем твоя. Раздражение осталось у тебя, а не у него, и весь вечер ты будешь возвращаться к этой секунде.

С близкими все иначе. Им ты отказываешь длиннее, с шуткой, с объяснением, иногда с раздражением, которое прорывается раньше слов. Чужому человеку достаточно «не надо», а своему приходится объяснять, почему ты не хочешь, и из объяснений выходит что-то похожее на упрек. Так отказ, задуманный как защита от долга, успевает создать другой долг — за испорченное настроение.

За годы фраза стирается до звука. Ты уже не слышишь ее как слова и не помнишь, сколько раз произнес за неделю, потому что часть отказов проходит без слов: ты просто берешь пакет второй рукой, отводишь плечо, ускоряешь шаг. Люди вокруг читают это быстрее, чем речь, и перестают предлагать раньше, чем ты успеваешь заметить, что предложений стало меньше. Три раза за день — это только те случаи, которые ты поймал за руку.

Теперь про то, что можно сделать иначе, не превращая жизнь в сплошное согласие. Есть простой прием, который не требует ни смелости, ни подготовки: после «не надо» добавить вторую фразу, в которой будет не отказ, а распределение. Не «не надо», а «пакет не надо, а папку подержи, пока я ключ достану». Ты остаешься тем, кто решает, человек получает дело, и никто никому не должен.

Такая фраза работает потому, что она короткая и конкретная. В ней нет просьбы о спасении, в ней есть поручение, а поручение не ставит тебя снизу. Человеку, который предложил помощь, она нравится больше, чем вежливое «спасибо, я сам»: ему не надо угадывать, чем быть полезным, и он уходит с чувством, что сделал ровно то, о чем его попросили.

С первого раза она не выйдет. Ты скажешь «не надо», человек кивнет и повернется, и вторая половина придет на секунду позже, когда говорить уже некому. Поэтому фразу лучше держать готовой заранее, одну, для самого частого случая: «подержи дверь», «возьми верхнюю сумку», «доведи до угла». Одна заготовка на неделю полезнее десяти правильных мыслей о помощи, потому что в момент предложения думать некогда.

Есть у этой формы одно условие, без которого она превращается в представление. Взяв помощь, надо довести дело до конца и не отбирать его обратно на середине. Если через десять шагов ты скажешь «дай я сам, тебе неудобно», человек поймет, что участвовал в спектакле, и второй раз не предложит. Отдать значит отдать до двери, даже если он держит не так, как держал бы ты.

С мелкими предложениями это проще всего, потому что цена ошибки мала. Согласиться взять вторую сумку — не то же самое, что согласиться на чужую машину в выходной. Начни с того, что стоит другому десять секунд: подержать дверь, донести до угла, подсказать номер кабинета. Мелкое согласие не оставляет долга, зато оставляет опыт: оказалось, что можно сказать «да» и ничего не рухнуло.

Вечером дождь начинается снова, и человек с зонтом стоит у той же колонны. Ты подходишь первым, пока он не успел заговорить, и говоришь:

— Если предложение еще в силе, я под зонт.

Он раскрывает зонт и поднимает его выше, тебе, а не себе. Вы идете к метро, папка у тебя под курткой, и на полпути он спрашивает, не мешает ли она. Ты отвечаешь: «Мешает, возьми», — и отдаешь папку до самого угла, не забирая обратно.

Просьба, отложенная на неделю

В воскресенье, ближе к одиннадцати, ты сидишь на кухне с телефоном и смотришь на сообщение, которое набрал две минуты назад. В нем тринадцать слов: «Привет. У меня замок заедает, ключ проворачивается. Подскажи, что брать, если дверь старая». Курсор мигает в конце строки, поле прокручивается на одну строку вниз, и палец не двигается к кнопке.

Отправить — одно нажатие. Ты знаешь человека, который ставит двери, знаешь, что он отвечает быстро и что вопрос для него пустяковый: такие вопросы он решает по десять раз на дню, между делом, с телефоном у уха. И все равно ты закрываешь чат и кладешь телефон на стол экраном вниз, будто сообщение можно нажать случайно.

Ночь проходит спокойно. Утром, еще до чая, ты открываешь черновик, перечитываешь и добавляешь в начало три слова: «извини за беспокойство». С ними текст становится вежливее и длиннее, и ты почти отправляешь, но сначала листаешь чат вверх.

Последнее сообщение в этом чате твое, и после него ничего. Ты писал «спасибо, что заехал» и еще что-то про дверь, и на этом разговор кончился, потому что продолжать было нечем. С тех пор прошло несколько месяцев, и первое, что ты напишешь теперь, будет просьбой. Человек увидит пустоту между сообщениями и поймет, зачем ты появился.

Этот человек уже помог тебе однажды, и помог не мелочью. Он приехал в субботу, провозился два часа, поставил новый замок, выпил чаю и уехал, отказавшись от ужина. С тех пор ты ему ничего не вернул, и это не тяготит его, а тяготит тебя. Новая просьба означает, что первая помощь не сработала: тебе помогли, а ты все равно не справился со своей дверью.

К обеду ты решаешь, что надо сначала спросить, как дела. Пишешь: «Привет, как у тебя с работой, все так же?» Потом ставишь вопрос ниже, через пустую строку. Потом читаешь целиком и видишь: два предложения вежливости, а за ними сразу дело. Так пишут все, кто не хочет показывать, зачем пишет, и это видно с первого взгляда. Ты стираешь все и закрываешь телефон.

Вечером пробуешь короткую версию: «Слушай, ты же по замкам. Что брать?» В ней четыре слова и знак вопроса, и это ближе к правде, но теперь она звучит как требование, будто человек тебе что-то должен. Ты добавляешь «если тебе не трудно» и еще «не срочно». С этими двумя прибавками текст становится мягким и совершенно пустым.

«Не срочно» — самая важная часть. Она дает человеку право не отвечать сейчас, а тебе — право не ждать ответа. Если он молчит, значит просто не срочно, и никто ни в чем не виноват. Но она же убирает причину отвечать сегодня, и сообщение ложится в чат как вещь, которую можно отложить навсегда. Ты дал ему выход и сам же им воспользовался.

Все эти дни сообщение едет с тобой. Ты открываешь его в лифте, пока кабина спускается с шестого, и успеваешь прочитать дважды. Открываешь в очереди в аптеке, где стоит человек с кашлем и никто не разговаривает. Открываешь перед сном, уже в темноте, и от света экрана глазам больно, но ты все равно читаешь. Так черновик становится местом, куда ты заходишь, как в комнату, где можно постоять и ничего не решать.

Во вторник, около половины двенадцатого, ты держишь палец над кнопкой и смотришь на текст. Экран гаснет сам, через тридцать секунд, и в темном стекле отражается кухня и твое лицо в ней. Ты смотришь на это отражение дольше, чем нужно, потом блокируешь телефон и идешь спать, хотя спать не хочется.

Ты репетируешь не вопрос, а ответ на него. В голове есть два варианта. В первом человек пишет: «Конечно, скажу размер, только механизм смотри, чтобы подошел». Во втором он отвечает коротко, через час: «Не помню уже, посмотри в интернете». Второй вариант ты прокручиваешь чаще, и к нему у тебя уже готова фраза: «Да ладно, я просто спросил, не бери в голову».

С этой готовой фразой отправлять уже незачем. Разговор состоялся, ты его прожил целиком, включая неловкость в конце, и повторять его наяву нет смысла. Так черновик экономит тебе не время, а целую сцену, которую ты провел в голове и которая закончилась ничем.

К среде дверь ведет себя хуже, чем в воскресенье. Во вторник ключ застревает так, что его приходится поворачивать двумя руками, а утром в среду ты не можешь запереть дверь снаружи и стоишь на площадке пять минут, дергая ключ и слушая, как в соседней квартире работает телевизор. Каждый день добавляет причину попросить и каждый день делает просьбу позднее, а позднее значит неловче.

В среду утром ты решаешь, что справишься без совета. В магазине за прилавком стоит человек в синем фартуке, и ты задаешь вопрос ему — первому за три дня. Спрашиваешь, что брать, если дверь старая и ключ проворачивается. Он спрашивает, какая дверь, сколько лет, сколько оборотов делает ключ, и ты отвечаешь примерно: старая, обычная, один оборот. Он кивает, достает три коробки и ставит их на прилавок рядом, и ты выбираешь ту, что дороже, потому что она выглядит основательнее и тяжелее в руке. Разница в цене небольшая, и это кажется тебе разумной страховкой.

За эти дни ты несколько раз говоришь себе одну фразу: не стоит беспокоить человека из-за ерунды. В ней есть странный счет, в котором твои четыре вечера ничего не весят, а его две минуты весят много. Ты бережешь его время так, как не бережешь свое, и называешь это уважением, хотя уважение здесь одностороннее и очень удобное для тебя.

Дома ты снимаешь старый механизм, кладешь его на стол рядом с новым и видишь, что новый длиннее на палец. Упаковку ты вскрыл еще в магазине, чтобы посмотреть, и теперь ее не примут обратно. Ты все равно пробуешь поставить: вставляешь, прикручиваешь, поворачиваешь ключ. Ключ идет легко и не делает ничего, потому что язычок не достает до ответной планки.

Дверь в этот вечер не закрывается. Ты подпираешь ее стулом, из подъезда тянет холодом, и в квартире пахнет лестницей. Часа полтора ты сидишь рядом с открытой дверью, разглядывая инструкцию, в которой нарисован механизм, не похожий на твой. Потом ставишь старый обратно, и дверь закрывается, но ключ снова проворачивается, как проворачивался.

В половине двенадцатого ты открываешь черновик, стираешь все вежливые варианты, которые писал три дня, и набираешь заново, коротко: «Слушай, я купил не то. Вот фото. Что мне нужно?» Прикрепляешь снимок старого механизма на столе, рядом с линейкой, и нажимаешь отправить раньше, чем успеваешь перечитать.

Потом кладешь телефон на стол и идешь мыть посуду, потому что смотреть на экран нельзя. Ты стоишь у раковины с тарелкой в руках, вода шумит, и в этом шуме проходит минута, потом вторая. Ответ приходит, когда ты ставишь тарелку в сушилку.

— Ты бы сразу написал. Тебе не цилиндр нужен, а механизм менять, у тебя дверь старая. И размер не тот: у тебя тридцать, а ты купил сорок. Я вчера был в твоем доме, ставил дверь на седьмом этаже, мог зайти и посмотреть.

Ты читаешь это стоя, с мокрыми руками, и первое чувство — не облегчение. Облегчение придет позже, а сначала приходит злость, и у этой злости нет адреса. Две минуты. Столько занял ответ, и столько же заняла бы вся история, если бы ты отправил сообщение в воскресенье. Тридцать секунд набора, две минуты ожидания, один поход в магазин вместо двух.

Что происходило эти три дня, если назвать точно: ты не откладывал вопрос. Ты его готовил. Каждая правка делала текст безопаснее, и каждая убирала из него часть нужды. Сначала в тексте была просьба, потом извинение, а к среде не осталось ничего, кроме сообщения к сведению, и вопроса, на который нужно ответить, в нем уже не было. Ты довел просьбу до состояния, в котором ее можно не заметить.

Это и есть главная работа черновика. Он существует не для того, чтобы найти точные слова, а для того, чтобы снизить ставку. Пока сообщение не отправлено, ты ничего не должен и ничем не рискуешь. Отправленное делает тебя человеком, который попросил, и это уже не отменить. В черновике просьба сформулирована, но еще бесплатна, и ты держишь ее там, как держат письмо в кармане, чтобы не отдавать.

Злость, которая пришла вместе с ответом, не находит адреса. На человека злиться не за что: он ответил через две минуты, разобрал по фотографии, предложил зайти. На дверь злиться глупо, она старая и ни в чем не виновата. На магазин тоже нет смысла, там продали то, что ты попросил. Злость остается без места и оседает в вечере: в том, как ты ставишь отвертку на стол, как закрываешь дверь плечом, как ложишься в половине второго. К утру она превращается в решение быть решительнее, и это решение держится до следующей мелкой просьбы.

Если открыть папку черновиков, там найдется еще несколько текстов, и каждый короче двадцати слов: вопрос бывшему коллеге про одну организацию, две строки человеку, который когда-то предлагал помочь с бумагами, просьба посмотреть тормоза. Все они написаны поздно, во всех есть извинение, и все были заменены самостоятельным решением, которое обошлось дороже вопроса.

К третьему дню сообщение перестало быть просьбой. В нем не осталось вопроса, на который надо ответить, — осталась информация, которую можно принять к сведению и не ответить. Информацию пропускают мимо, и это не отказ, это просто ничего. Ты построил текст, который можно проигнорировать без вины, и построил его сам, своими руками, за три вечера.

Письменная форма тут работает против тебя сильнее, чем устная. Сказанное исчезает: человек кивнул, ответил, вы разошлись, и слов больше нет. Написанное остается на экране, его можно перечитать, вернуться к нему через час, показать кому-то, вспомнить через год. Ты оставляешь след, по которому видно, что тебе было нужно, и этот след нельзя стереть, как стирают голос. Чужой экран хранит твою просьбу дольше, чем твоя собственная память.

Еще ты читаешь свое сообщение его голосом, и голос всегда выходит усталым. Ты представляешь, как он смотрит на экран между делами, как вздыхает, как откладывает телефон, чтобы ответить потом. Ничего этого нет, но ты уже ответил за него — и ответил отказом. Так отказ случается внутри тебя, без его участия, и ты остаешься с ним один на один на кухне.

Пустой чат добавляет к этому свою строчку. Просьба после месяцев молчания выглядит как расчет: я не писал, потому что было нечего, а теперь появилось дело. Ты не хочешь быть человеком, который пишет только по нужде, и поэтому не пишешь вовсе. В итоге становишься человеком, который не пишет никогда, и это выглядит скромнее, хотя стоит дороже.

Все эти дни ты держишь в голове не его, а возможного свидетеля. Ты представляешь, как он где-то между делом рассказывает третьему человеку: «Представляешь, он не знает, какой механизм брать». Третьего человека ты не знаешь, его реплики не слышал, но смех в этой воображаемой сцене звучит отчетливее настоящего голоса. Сам он, между прочим, ничего такого не сказал бы: он такие вопросы слышит каждый день и не считает их смешными. Свидетель существует только у тебя в голове, и сообщение ты пишешь для него.

И есть еще одна вещь, которую видно только на четвертый день: неспрошенное растет. В воскресенье тебе нужен был совет, какой механизм брать. В среду вечером нужна была помощь человека, который разберется с дверью, потому что ты уже купил, уже вскрыл упаковку, уже испортил вечер. Чем дольше лежит вопрос, тем больше он обрастает последствиями, и тем труднее попросить.

Вот как выглядел бы тот же вечер, если бы ты отправил сообщение в воскресенье. Ответ пришел бы в четверть двенадцатого, ты прочитал бы его, поставил телефон на зарядку и лег спать. В понедельник ты зашел бы в магазин с фотографией и названным размером, купил нужное и поставил бы за двадцать минут, потому что нужное ставится легко. К девяти вечера ты сидел бы с чаем и закрытой дверью, и в этой истории не было бы ни вскрытой упаковки, ни стула у проема, ни половины первого ночи.

Разница между двумя вечерами — одно нажатие. Оно и было единственным по-настоящему трудным делом за всю неделю, труднее похода в магазин, труднее полутора часов с инструкцией. Ты справился с замком и не справился с кнопкой, и в этом порядке нет ничего постыдного: кнопка требует признать, что вопрос существует и что ответа у тебя нет.

Три дня ожидания никому не видны. Для него просьба длилась две минуты, а всю остальную неделю она существовала только в твоей голове, где ты переписывал тринадцать слов и представлял чужой вздох. Он не ждал вовсе: жил свою неделю, ставил двери, отвечал на другие вопросы, и в его памяти этой истории не было до самого вечера в среду. Никто не мог сократить твой срок, потому что никто о нем не знал. Ты ждал в одиночку и заплатил за ожидание в одиночку.

Есть простая причина, по которой мелкие просьбы висят дольше крупных. Крупная требует решения и не дает себя отложить: если нужно перевезти вещи или достать документ, ты звонишь, потому что без этого не обойтись. Мелкая не мешает жить. Ее можно отложить до вечера, вечером до утра, утром до следующей недели, и так до тех пор, пока она не станет крупной, как замок в среду.

Самое простое, что можно сделать иначе, выглядит почти неприлично мелко: писать в чат, а не в заметки. Черновик существует для длинных текстов, для писем, для того, что требует формы; короткий вопрос в нем только обрастает защитой. Если ты поймал себя на том, что третий день правишь сообщение из тринадцати слов, значит, правишь не слова, а свою нужду, и остановить это можно только отправкой.

Дальше стоит посмотреть на сам вопрос. «Подскажи, что брать» требует от человека работы: он должен понять, что у тебя за дверь, вспомнить размеры, выбрать вариант. «Мне надо решить до вечера, брать тридцать или сорок?» требует одного слова. Чем точнее вопрос, тем меньше в нем просьбы о спасении и тем легче на него ответить, не вникая в твою жизнь.

И еще одна мелочь, которая стоит больше, чем кажется: не начинать с извинений. «Извини за беспокойство» и «если тебе не трудно» ставят тебя в положение заранее, до того, как он что-то ответил. Ты уже решил, что беспокоишь, и сообщаешь ему об этом как о факте. Он читает не вопрос, а твою неловкость, и отвечает не на дело, а на нее.

Все это не значит, что надо писать всем и всегда без разбора. Есть люди, которым просьба стоит дорого, и есть просьбы, которые лучше не отправлять вовсе. Но тот вопрос про замок стоил две минуты и один взгляд на фото. Ты не отправил его из осторожности, а осторожность обошлась в поход в магазин, вскрытую упаковку и вечер с открытой дверью.

Через неделю ты пишешь тому же человеку снова. Нужно спросить про петли: одна начала скрипеть, и ты не знаешь, менять ее или смазать. Ты набираешь три слова — «Петля скрипит, менять?» — без приветствия, без извинений, без «не срочно», и нажимаешь отправку раньше, чем успеваешь перечитать. Ответ приходит, пока ты натягиваешь куртку. Ты читаешь его в лифте, с открытым чатом в руке, и на первом этаже выходишь во двор, уже зная, что купить.

Когда помощь предлагают первыми

Дрель в руке греется раньше, чем ты успеваешь сделать второе отверстие. Первое ушло в стену наполовину, второе только наметилось белой точкой, и от обеих идет мелкая серая пыль, которая ложится на плинтус, на ботинки и на нижнюю полку шкафа. Сверло входит в бетон на палец и останавливается, сколько ни дави.

Ты выключаешь, ждешь, пока корпус остынет, и в это время слышишь за дверью шаги на площадке. Шаги медленные, домашние, с шарканьем, и ты успеваешь подумать, что сейчас откроется соседняя дверь и человек увидит площадку в пыли, а через нее — тебя с дрелью.

Сосед напротив выходит с мешком мусора, ставит его у лифта и оборачивается на звук. Дверь у него приоткрыта, он придерживает ее ногой, и на нем домашние тапочки с мягким верхом. Он смотрит на стену за твоей спиной, на серую полосу под плинтусом и говорит:

— У меня дрель есть, с победитовыми сверлами. Возьми, там делов на десять минут. Стенка бетонная, я в прошлом году так же мучился, пока свою не купил.

У тебя есть две секунды, чтобы не отвечать. Можно сделать вид, что не слышал, можно уйти в квартиру и закрыть дверь, можно сказать, что торопишься. Ты не пользуешься ни одним из этих выходов, потому что все они означают одно и то же: человек стоит в трех метрах и ждет ответа.

— У меня своя есть.

Фраза выходит раньше, чем ты успеваешь подумать. Сосед кивает, берет мешок и уходит к лифту, а ты остаешься с дрелью в руке, которая уже остыла и снова ждет. Ты ставишь сверло в патрон, затягиваешь его ключом, прикладываешь к отметке и нажимаешь. Через двадцать секунд корпус опять горячий, а отверстие углубилось на половину пальца.

Дрели у тебя нет. Есть то, что ты держишь в руке: слабая машина, купленная давно и для другого, сверло, которое давно пора выбросить, и надежда, что бетон в этом месте окажется мягче. Ты уже знаешь, что не окажется, но продолжаешь давить, потому что остановиться сейчас означает признать, что сосед был прав.

Ты возвращаешься к стене и обнаруживаешь, что разметка сбилась: пока ты разговаривал, карандашная линия стерлась ладонью, и теперь непонятно, где именно должен быть второй крестик. Ты проводишь новую, но она ложится на два миллиметра выше, и это уже неважно, потому что полка все равно не висит.

За стеной работает лифт, потом хлопает дверь. Ты успеваешь просверлить еще сантиметр, когда корпус начинает пахнуть горячим лаком, и в этом запахе есть что-то от старых обогревателей. Ты выключаешь, кладешь дрель на пол и садишься на табурет напротив стены, на которой размечена одна линия и нарисованы два крестика.