Читать книгу Разговор Кончился. В Голове - нет. Как выйти из ссоры, которая не отпускает (Роман Савищев) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Разговор Кончился. В Голове - нет. Как выйти из ссоры, которая не отпускает
Разговор Кончился. В Голове - нет. Как выйти из ссоры, которая не отпускает
Оценить:

5

Полная версия:

Разговор Кончился. В Голове - нет. Как выйти из ссоры, которая не отпускает

Свет за шторой становится серым, дом просыпается, где-то в подъезде хлопает дверь. Ты еще не спишь, но уже не крутишь разговор, и это маленькая разница, которую трудно заметить со стороны. Голос остался голосом, а не приговором, и на нем больше не держится вся твоя жизнь.

Что было на самом деле

Ты садишься за стол и кладешь перед собой пустой лист. Писать ты не собираешься, тебе нужно увидеть порядок. В голове тот вечер идет одним куском, и в этом куске все случилось сразу: и обида, и ответ, и тишина после. Ты берешь ручку и начинаешь выкладывать его по строчкам, как расписание, — что было сначала, что потом.

Порядок рассыпается на третьей строке. Ты не можешь сказать, что прозвучало раньше: твое замечание про работу или ответ про тон. Оба куска стоят рядом, как две картинки, положенные одна на другую, и между ними нет ни зазора, ни очереди. Зато конец ты помнишь отчетливо: дверь, шаги и тишина такая, что становится слышно, как гудит холодильник.

Ты пишешь время и видишь, что оно не сходится. В памяти разговор был поздним, почти ночным: темное окно, лампа, усталость. Но ты точно знаешь, что внизу еще работал магазин, а свет за стеклом был серым, вечерним, не уличным. Значит, было рано. Значит, вы поссорились не в конце дня, а в его середине, и потом тебе пришлось жить с этим еще несколько часов.

На этом месте обычно останавливаются: находят ошибку в одном часе и считают, что навели порядок. Но час — только рамка. Внутри рамки по-прежнему лежит ком, и чтобы его разобрать, нужен другой способ. Ты переворачиваешь лист и чертишь посередине вертикальную линию от верха до низа. Слева будет то, что можно назвать. Справа — то, чего назвать нельзя, и там, скорее всего, окажется большая часть.

Назвать время ты не можешь: на часы ты не смотрел, а если и смотрел, то не запомнил. Зато у вечера есть метки, и они надежнее часов, потому что не зависят от того, что ты о них потом подумал. Метка первая — свет. Он был ровный, без теней, какой бывает за час до темноты, когда солнце уже село, а ночь еще не началась. Метка вторая — магазин. У него в девять гаснет вывеска, и ты помнишь, что она горела. Метка третья — чайник. Ты поставил его, вернувшись, и он щелкнул не сразу, а через какое-то время, и щелчок ты слышал.

Дальше начинается работа, которая выглядит механической, а на деле цепляет. Ты пишешь: «вернулся — поставил чайник — сел». Между этими строчками, по ощущению, проходит минута. Но ты помнишь, что успел снять куртку, повесить ее, посмотреть в окно и подумать о завтрашнем звонке. На минуту это не похоже, и ты ставишь между строчками знак вопроса, оставляя пустое место, хотя рука просит его заполнить.

Пустое место и оказывается первым результатом. Не время, не порядок реплик, а именно пустота: ты видишь, что не знаешь, сколько длилось то, что ты называешь «весь вечер». Ты привык говорить «мы проговорили до ночи», но если считать по меткам, от чайника до двери прошло меньше часа. И разговор занял в этом часе не все.

Ты идешь дальше и натыкаешься на странное. Самих слов в этом часе мало. Ты помнишь четыре или пять реплик, которые звучат до сих пор, а между ними — длинные куски, где не было ничего: он молчал, ты смотрел на стол, чай остывал, кто-то прошел по лестнице и хлопнул дверью. В памяти этих кусков нет, потому что в них нечего рассказывать. На листе они занимают больше половины линии.

Вот тут становится видно, насколько ссора меньше вечера. Если измерять ее репликами, она длилась минуты три — три минуты, в которые вы говорили быстро и не слушали друг друга. Все остальное время вы были двумя уставшими людьми на кухне: наливали воду, двигали чашку, смотрели в окно, ждали, что другой заговорит первым. Ты помнишь вечер как ссору, потому что ссора была его единственным событием, но по длительности она в нем не главное.

Ты пробуешь посчитать иначе — не минуты, а реплики. Их набирается восемь или девять на двоих, и если прочитать их подряд, без пауз, выходит почти смешно: две фразы про ужин, одна про холод в комнате, три про работу, одна про тон и одна, после которой все встало. Восемь или девять реплик — это меньше, чем ты говоришь за один короткий звонок.

Теперь положи рядом вторую линию, его. Не для того, чтобы угадать его мысли, — их ты не знаешь. Только по тем же меткам: когда он пришел, когда поставил чашку, когда замолчал. Его линия будет гуще в другом месте. Там, где у тебя три минуты разговора, у него, возможно, двадцать минут ожидания этого разговора, и он успел к нему подготовиться, пока ты мыл руки.

Две линии не совпадают не потому, что один из вас врет. Они не совпадают потому, что каждый стоял в своей точке кухни и смотрел в свою сторону. У тебя вечер начинается с его фразы, у него — с твоего молчания, которое длилось, по его счету, слишком долго. Оба правы в том, что было, и оба неполны в том, что длилось.

Дальше можно назвать своими именами то, что ты видишь. Искажений три, и они работают вместе: одно выдвигает вперед, второе дописывает, третье убирает. Ни одного из них не заметишь, пока не положишь их рядом на бумаге.

Первое — то, что запомнилось громче. Громкость в памяти означает не важность, а силу удара. Реплика, которая задела, записывается с запасом, как записывают слишком громкий звук: с перегрузкой, с дрожью по краям. Поэтому его фраза до сих пор звучит в тебе громче, чем была сказана, и ты почти уверен, что он повысил голос, хотя, скорее всего, говорил тише обычного.

Громкое еще и переставляется. Самый яркий кадр память ставит в начало, потому что дальше все объясняется им: если он сказал это, значит, так он и думал, значит, вечер был обречен с первой минуты. Ты получаешь историю с причиной в первом абзаце. В жизни причина была в двадцати минутах до него, и там не было ничего драматического, кроме твоей усталости и мысли о завтрашнем разговоре.

Громким бывает и свое. Ты помнишь, как сказал что-то резко, и помнишь это громче, чем оно прозвучало, потому что тебе до сих пор стыдно. Стыд работает как усилитель. Одна и та же фраза в твоей памяти звучит как крик, а в его — как усталое «ну хватит». Проверить, где ты прибавил звук, можно по телу: если ты помнишь не слова, а как горело лицо, значит, записалось не сказанное, а пережитое.

Второе — то, что приписано. Память не любит пустых мест в чужой голове, поэтому заполняет их мотивами. Ты не знаешь, зачем он это сказал, и она отвечает: чтобы уколоть. Ты не знаешь, почему он замолчал, и она отвечает: чтобы наказать. Ни того ни другого ты не видел. Ты видел, как он смотрел в сторону и как поставил чашку, а объяснение пришло позже и уже не отделяется от картинки.

Приписанное всегда удобно ложится в причину. «Он хотел», «он специально», «он как всегда» — это не воспоминания, а связки, без которых рассказ рассыпается на куски. Ты вставляешь их машинально, как вставляют «значит» в чужую речь, и через неделю уже не помнишь, что этого не было в комнате. Он мог хотеть совсем другого: чтобы ты спросил, как у него дела, или чтобы разговор поскорее кончился.

Себе ты приписываешь то же самое, только в другую сторону. Ты помнишь, что хотел сказать мягко, и это правда: намерение у тебя было. Но в комнате прозвучал звук, и его слышали оба, а намерения не слышал никто. Приписать себе доброе намерение и не приписать его другому — самая распространенная несправедливость в ссоре. Она не требует злобы, достаточно того, что своя голова ближе.

Третье — то, что выпало. Это самое тихое искажение, и заметить его труднее всего, потому что выпадает обычно не боль, а как раз то, что боли не причинило. Из вечера ушла середина: те двадцать минут, когда вы еще разговаривали обычными голосами. Ушел кусок, где он подвинул тебе чашку, ушло то, как вы молчали у окна, — и это молчание не было плохим.

Выпадает все, что не работает на историю. Нейтральное, бытовое, случайное: кто-то позвонил и ты не взял, за окном проехала машина с музыкой, он спросил, будешь ли ты есть. В ссоре эти детали не нужны, и память их выбрасывает, как выбрасывают из рассказа лишние имена. Остается плотная сцена без пустых мест, и в этой сцене нет ни одной минуты, когда вам было просто нормально.

Вместе с серединой выпадает и время. Поэтому вечер кажется коротким и непрерывным, хотя в нем был целый час и в этом часе — несколько пауз, в которых можно было свернуть. Ты не свернул, и это тоже факт, но его не видно, пока на листе нет пустых промежутков. Пустота на бумаге возвращает тебе выбор, которого, как тебе кажется, не было.

Есть еще один слой, который выпадает почти целиком, — тело. Ты помнишь слова и не помнишь, что сидел на краю стула, что сводило плечо, что хотелось выйти и ты не встал, потому что уйти значило показать, что тебе не все равно. Тело в тот момент было занято другим: оно держало спину и не давало голосу сорваться. Потом оно все забыло, а слова остались.

Выпадает и хорошее, по той же причине. Смешное, неловкое, доброе не объясняет, чем все кончилось, и потому не попадает в версию. Если в тот вечер вы смеялись над чем-то мелким, этого в твоем рассказе нет: смех не монтируется с приговором. А он был, и значит, у вечера было не одно состояние, а несколько, и ты выбрал одно.

Три искажения складываются в версию, которая держится крепко именно потому, что в ней нет противоречий. Громкое дало завязку, приписанное дало виноватого, выпавшее убрало все, что мешало смотреть. Ты не лгал ни разу: ты просто трижды подряд выбрал то, что удобнее, и каждый выбор был крошечным.

Теперь про проверку. Она начинается не со свидетелей, а с вещей, которые ничего не помнят и потому не врут. У вечера есть следы: посуда в раковине, чек из магазина, время последнего сообщения в телефоне, выключенный свет, серия, которая шла по телевизору. Каждый след отвечает на один узкий вопрос: было ли это до или после. Больше от них ничего не нужно. След равнодушен: он не знает, кто был прав, и уже поэтому ему можно верить больше, чем себе.

Следы дают не картину, а порядок. Ты смотришь на время сообщения, которое отправил в половине восьмого, и понимаешь: ссора была позже, потому что тогда ты еще писал нормально. Смотришь на чек и видишь, что хлеб куплен в семь. Мелочи, но они выстраивают линию, на которую можно нанизывать остальное, и линия эта не зависит от сегодняшнего настроения.

Второй способ — спросить, но не так, как ты спрашивал бы себя. Не «ты помнишь, как ты тогда сказал», а «что ты помнишь про тот вечер, кроме слов». Вопрос про детали не подсказывает ответ и не запускает защиту. И слушать надо не версию, а то, чего в твоей версии нет: время, порядок, чужие паузы. Расхождение и будет ответом.

Третий способ — тест на обратимость. Представь, что вечер кончился иначе: вы помирились, он извинился, ты ушел спать спокойно. Вспоминал бы ты начало так же? Если при другом конце твое замечание про работу превращается в невинную фразу, значит, резкость ему приписана задним числом. Настоящее начало не меняется от того, чем все кончилось.

Четвертый — тест на выгоду. Спроси, что эта версия делает для тебя сегодня: оправдывает, успокаивает, дает право не звонить, позволяет быть пострадавшим. Ответ почти всегда есть, и он не делает версию ложной. Он объясняет, почему память держится именно за нее, и какое место надо проверять внимательнее всего. Ответ редко бывает приятным, но он хотя бы указывает, где смотреть.

Пятый способ самый скучный и самый надежный. Через неделю напиши то же самое еще раз, не подглядывая в первый лист, и положи рядом. Все, что совпало, можно считать устойчивым. Все, что изменилось, — материал: там память работала, пока ты жил. Разница между двумя листами скажет о тебе больше, чем любой из них по отдельности.

И еще одно, без чего вся эта сверка превращается в новый суд. На листе останутся дырки: ты не помнишь, что он ответил на фразу про опоздания, сколько вы молчали, кто первым встал. Раньше память заливала эти места бетоном — чем-то правдоподобным, что держало историю. Теперь ты ставишь там прочерк и оставляешь его пустым.

Пустой прочерк — самое честное, что можно сделать с прошлым. Он говорит: здесь я не знаю. Не «он промолчал, потому что ему было все равно», а «он промолчал, и я не знаю почему». Разница между этими двумя чтениями огромная. В первом случае приговор уже вынесен, во втором у человека остается возможность быть сложнее твоей версии.

С дырками жить труднее, чем с готовой историей. Готовая успокаивает, у нее есть виновник и смысл, но она же и держит на месте, потому что каждый раз приводит к одному выводу. Дырка не приводит ни к чему — она просто не дает снова и снова разыгрывать один и тот же суд. Иногда ее закрывают догадкой за другого, и догадка удобна, но возвращает в ту же комнату.

Часть прошлого не восстанавливается никогда, и это не поражение, а граница. Там были только вы двое, и один из вас уже не расскажет. Ты можешь узнать, что было сказано, но не узнаешь, что при этом думалось. Спросить прямо можно и стоит, но позже, когда оба остыли: «я помню это так, а ты как помнишь». Без проверки, без желания поймать на слове.

Две версии не могут совпасть, потому что вы стояли в разных местах комнаты и слышали разные половины разговора. Твоя точна в одном, его — в другом. Восстановление нужно не для того, чтобы выбрать правильную, а чтобы увидеть точку расхождения: обычно именно в ней и лежит то, что вас развело.

Ты сказал про опоздания и имел в виду расписание. Он услышал про свою ненадежность и вспомнил все, что ему говорили об этом раньше. Дальше вы спорили не друг с другом, а каждый со своим прошлым. И в следующий раз можно сказать иначе: не «ты всегда опаздываешь», а «мне неудобно, когда я жду». Первая фраза описывает человека, вторая — твое состояние.

Память меняет не одни слова — она меняет и размеры. В злости он становится огромным, а ты маленьким, и тогда его фраза звучит как приговор. В спокойном пересказе оба становятся обычными людьми, уставшими и не очень ловкими. Размер в воспоминании — это не факт, это состояние, и оно меняется быстрее, чем факты.

Вот здесь и появляется то самое «на самом деле». Оно почти никогда не означает «я был прав» или «он был виноват». Чаще оно означает: я помню не то, что было, а то, что мне было удобно помнить. И это неприятнее любой ссоры, потому что отменяет привычную позицию пострадавшего.

Ты откладываешь ручку и сидишь минуту. За окном все еще серо, магазин внизу все еще открыт. Ты думаешь о том, что если бы кто-то записал тот вечер на пленку, ты бы, наверное, не узнал половину. Не потому, что ты врешь, а потому, что человек не хранит запись: он хранит боль и оправдание боли.

И все же кое-что восстановить можно. Не все, но достаточно, чтобы перестать спорить с призраком. Ты снова берешь лист и начинаешь заново, но уже по другому правилу: только то, что можно было бы увидеть и услышать из соседней комнаты. Без «он хотел», без «я имел в виду», без «как всегда».

Первое письмо себе

Ты садишься за стол поздно, когда в доме уже стихли все звуки, и кладешь перед собой чистый лист. Ручка лежит рядом, но ты не берешь ее сразу, потому что не знаешь, с какого слова начать. За эти дни ты много раз рассказывал себе этот разговор, и каждый раз рассказ получался немного другим.

Ты решил написать не письмо, которое можно отправить, а запись, которую можно перечитать. Между этими вещами есть разница, и она станет ясна не сразу. Письмо обращено к человеку, запись обращена к тому, кто будет ее читать через неделю, и этим человеком окажешься ты сам.

Первая фраза выходит быстро, почти без твоего участия: «Он вел себя так, будто я ничего не значу». Ты смотришь на нее и понимаешь, что это не запись, а приговор. В ней нет ни одного события, зато есть вывод, и вывод этот появился раньше, чем ты успел вспомнить сам вечер.

Ты зачеркиваешь строку и пробуешь снова: «Он перебил меня три раза». Слова короче, и это уже ближе к делу, но ты не уверен в числе. Может быть, два раза, может быть, четыре, а может, ты считал не перебивания, а собственное раздражение, которое росло с каждой минутой.

Тогда ты придумываешь себе правило, простое настолько, что его можно проверить. Ты записываешь только то, что увидел бы человек, сидевший в углу комнаты с камерой, и то, что услышал бы микрофон на столе. Все остальное — догадки о чужих мыслях и оценки собственного поведения — остается за пределами листа.

Правило кажется удобным, пока ты не начинаешь его применять. Первые строки даются легко: время, место, кто где сидел, что стояло на столе. Потом ты добираешься до слов, и здесь бумага начинает сопротивляться: точных слов ты не помнишь, а помнишь их смысл, уже переведенный на язык вывода.

Граница между фактом и выводом проходит не там, где ты ожидал. «Он вздохнул» — это факт, его можно записать. «Он вздохнул, чтобы показать, что я его утомил» — уже вывод, и он держится на догадке о чужой голове. Ты ловишь себя на том, что половина воспоминаний устроена именно так: короткое действие плюс уверенное объяснение, которого ты никогда не проверял.

Ты пробуешь разделять эти вещи и видишь, как рассказ теряет привычную силу. Без объяснений он становится почти скучным, и в этой скуке есть нечто неприятное, похожее на трезвость после долгого опьянения. Ты привык, что разговор был событием с драмой внутри, а на бумаге он распадается на жесты, паузы и бытовые перемещения по кухне.

Ты пишешь: «Я сказал, что не смогу приехать в субботу». Это ты помнишь твердо: к этой фразе ты готовился всю дорогу. Следом идет его ответ, и ты останавливаешься, держа ручку над строкой: ответ распадается на две версии, и обе звучат убедительно.

В одной версии он говорит спокойно: «Ну конечно, у тебя всегда найдутся дела». В другой он произносит что-то более резкое, и ты не можешь восстановить интонацию. Ты записываешь обе и ставишь на полях пометку: «не помню точно». Пометка выглядит как признание слабости, хотя на самом деле это первый честный знак на всем листе.

Дальше ты вспоминаешь, как встал и пошел к раковине, чтобы налить воды, хотя пить не хотел. Ты помнишь, как держал стакан и смотрел в окно, за которым ничего не было видно. Этот жест не имеет отношения к ссоре, и именно поэтому ты записываешь его: он был, и он что-то говорит о том, как тебе было в тот момент.

Потом идет длинный кусок, который ты помнишь плохо. Там были слова про работу, про чьи-то ожидания, про то, что ты вечно опаздываешь с ответом. Ты пытаешься восстановить порядок и видишь, что помнишь не последовательность, а отдельные острые места, как будто разговор был не линией, а несколькими точками в темноте.

Ты записываешь эти точки в том порядке, в каком они всплывают, и рядом ставишь знак вопроса. Получается странный документ: время, место, несколько реплик, два знака вопроса и пометка про стакан с водой. Никакой драмы в нем нет, и от этого тебе становится неуютно.

Ты откладываешь ручку и смотришь на написанное. Человек, который прочитает этот лист, не поймет, что здесь произошло что-то важное. Он увидит двух людей на кухне, разговор о субботе и мужчину, который зачем-то встал к раковине. Все, что ты пережил за эти дни, в записи не уместилось, и это кажется тебе провалом.

Но проходит минута, и ты замечаешь, что провал этот устроен иначе, чем ты думал. В записи нет твоего чувства, зато в ней есть то, чего не было в голове: пустоты на месте слов, которые ты не помнишь. Голова заполняла эти пустоты гладкой версией, а лист их обнажил, и обнаженная пустота оказалась полезнее гладкой версии.

Ты понимаешь, что до сих пор носил в себе сжатое предложение, в котором весь вечер умещался в одну строку. Это предложение звучало по-разному в разные дни, но всегда было коротким и всегда заканчивалось выводом. Пока оно оставалось единственным, проверить его было нечем.

Теперь у тебя есть вторая вещь: последовательность с дырками. Она занимает больше места, читается медленнее и не дает готового ответа. Зато она позволяет задать вопрос, которого раньше не возникало: что именно было сказано перед тем, как ты встал, что ты ответил и сколько времени прошло между этими словами.

Ты берешь второй лист и делишь его на три части, хотя сначала не знаешь, как их назвать. В первой оказывается то, что было произнесено вслух. Во второй — то, что ты подумал в тот момент, но не сказал. В третьей — то, что ты добавил потом, уже после разговора, когда ехал домой и когда не мог уснуть.

Разделение кажется механическим, но уже на третьей строке ты видишь его смысл. Фраза «он меня не уважает» попадает в третью часть, потому что в момент разговора ты так не думал. Ты думал: «сейчас он скажет что-то обидное», и это совсем другое дело, хотя на слух почти то же самое.

Ты ловишь еще одно смещение. В памяти ты отвечал молчанием, и это молчание казалось тебе гордым. На листе выясняется, что ты сказал одну короткую фразу, а потом замолчал, и фраза была не гордой, а растерянной. Ты не помнил ее, потому что она не вписывалась в образ, который ты себе составил.

Третья часть листа растет быстрее двух первых, и это оказывается отдельным открытием. За два дня ты рассказывал этот разговор трижды: себе по дороге домой, знакомому по телефону и еще раз себе, уже ночью. Каждый рассказ выходил короче предыдущего и чуть более гладким, и в нем появлялись слова, которых в тот вечер никто не произносил.

Во втором рассказе у тебя уже была «холодная усмешка», которой ты не видел, и «долгая пауза», длившаяся, может быть, две секунды. Ты не выдумывал нарочно, память сама подбирала детали, которые делали историю внятной. Хорошая история требует причин, и память охотно их поставляет, не спрашивая, были ли они в комнате.

Есть страх, который ты не сразу называешь. Тебе кажется, что без оценок запись покажет тебя хуже, чем ты привык о себе думать, и что чужие слова в ней окажутся точнее твоих. Ты пишешь медленнее, потому что ждешь приговора от собственного листа, хотя лист для этого не предназначен.

Приговора, которого ты ждал, не происходит. В записи нет ни злодея, ни жертвы, а есть двое людей, которые устали и говорили не то, что собирались. Один из них испугался, что его оставят, и сказал об этом грубо. Другой испугался, что его снова будут укорять, и перебил, чтобы не слышать продолжения. Это не оправдание и не обвинение, это описание, и оно почему-то успокаивает сильнее любых объяснений.

Так на бумаге появляется человек, который говорил не то, что собирался, и молчал не так, как хотел. Этот человек тебе не очень нравится, но он, по крайней мере, существует. С ним можно что-то делать, тогда как с прежним, гладким и правым, можно было только спорить.

Ты пишешь дальше и замечаешь, что рука устает быстрее, чем мысли. Писать от руки медленно, и эта медленность оказывается полезной. Пока ручка выводит слово, ты успеваешь заметить, что хотел написать следующее, и иногда отказываешься от него: оно не подтверждается.

В голове такой скорости нет. Там рассказ бежит, обгоняя сам себя, перескакивает через неудобные места и приходит к концу раньше, чем ты успеваешь возразить. Бумага возвращает тебе темп, при котором можно остановиться посреди фразы и посмотреть, что ты, собственно, утверждаешь.

Ты замечаешь и другое: пока ты писал первые строки, ты представлял читателя. Сначала это был он, потом какой-то незнакомый судья, потом ты сам, но не нынешний, а тот, кто будет читать и оценивать. Ты подбирал слова так, чтобы выглядеть точнее и благороднее, чем был.

Как только ты это заметил, писать стало проще и хуже. Проще — потому что исчезла необходимость держать лицо. Хуже — потому что исчезла и надежда, что лист тебя оправдает. Ты остался один на один с событиями, и событиям было все равно, как ты выглядишь.

Именно в этот момент появляется сопротивление, которое ты ждал с самого начала. Тебе хочется бросить ручку и сказать себе, что это бессмысленное занятие, что бумага не изменит того, что было, и что копаться в чужих словах унизительно. Ты почти соглашаешься: возражение звучит разумно.

Но за разумностью прячется другое. Пока разговор остается неразобранным, у тебя есть право считать себя правым, а его виноватым, и это право держит тебя на плаву. Запись без оценок отнимает у тебя это право, потому что в ней нет ни правого, ни виноватого, есть только последовательность, в которой участвовали двое.

Ты сидишь над листом и понимаешь, что выбор невелик. Можно вернуться к короткому предложению с готовым выводом и носить его дальше. Можно остаться с длинной записью, в которой есть дырки и неловкие места, и не получить от нее никакого утешения. Второй путь выглядит скромнее, но он хотя бы ведет куда-то.

bannerbanner