Я завидую тем, кого люблю. Почему чужой успех причиняет боль

Разница в том, что одни выбирают, а другие соглашаются. Соглашаются — берут то, что предложили, и потом привыкают. Он во вторых, и почти всегда. Исключений два: женился и переехал. Оба решения он принял сам, и оба оказались лучшими, и он до сих пор не понимает, почему остальные не выбрал. Мешало ничто, кроме привычки соглашаться.

Разницу между этими двумя решениями и всеми остальными он описывает по ощущению, а не по результату. Оба раза было страшно и ясно одновременно: страшно, потому что назад нельзя, ясно, потому что вариантов не осталось. Обычные решения так не ощущаются — в них всегда есть половина выбора и половина согласия, и потом никогда не понятно, чьё это было решение.

Открытие он не считает хорошим. Оно было точным, а точность не всегда на пользу. После той прихожей он начал видеть варианты: чужие двери, чужие окна, чужие машины, и каждая была вариантом. Это ещё не зависть, это зрение. Зависть приходит потом, когда зрение соединяется со счётом.

Зрение оказалось обузой, и он говорит об этом без жалобы, скорее как о погоде. Раньше он шёл по улице и видел улицу; теперь видит, у кого окна открыты днём, у кого на балконе ящики с рассадой, у кого ремонт третий год. Из этих мелочей складывается чужая жизнь, и складывается она быстрее, чем своя, потому что своя требует решений, а чужая только наблюдения.

Он перестал спрашивать людей об их жизни, потому что боялся услышать про комнату. Спрашивал про работу и про погоду, и оба вопроса ни к кому не ведут.

Открытие, а не нехватка

Зависть началась не с нехватки. До того дня ему не хватало, но он этого не знал, потому что не с чем было сравнить. Сравнение дало форму: пока нехватка без формы, она не болит, а когда он увидел комнату, у нехватки появился образ.

Не войди он тогда — был бы спокойнее и беднее. Не в деньгах, в знании о себе. Это знание нельзя вернуть, и он не хочет, хотя иногда думает, что без него было бы проще.

Есть до и после, и граница — тот вечер. До: жил в комнате, которую не выбирал, и не замечал. После: стал замечать всё. Замечать и не менять — отдельная работа, и он делает её двадцать лет.

Менял он дважды: переезжал и менял работу, и оба раза через год возвращался к тому же. Дело не в месте. Дело в том, что он соглашается, а согласие не зависит от адреса.

Он потом много лет искал тот вечер в других: входил в квартиру и смотрел, есть ли то же самое. Нашёл дважды, но у тех двоих это было работой, а не жизнью. Тогда он понял, что ищет не комнату, а право не соглашаться.

«Похоже» он определяет точнее, чем можно ожидать. В обеих квартирах было то же самое ощущение на входе: что человек здесь не гость и не хозяин для других, а у себя. И в обеих через полчаса становилось видно, что это сделано для дела: стол, свет, порядок — всё подчинено работе, а жизнь пристроена с краю. У того, первого, было наоборот: работа была частью жизни, и потому её не было видно.

Снаружи это право выглядит как спокойствие, которое не объясняется ни деньгами, ни должностью. Он пробовал копировать спокойствие: говорил медленнее, не извинялся. Выглядело странно, потому что внутри было то же самое — счёт. Он всё равно считал, только теперь молча.

Спокойствие нельзя сыграть: оно берётся из решения, а решения у него не было, и выходила пародия. Решение простое и ежедневное: выбирать, а не соглашаться, и принимать его каждый день заново. Дороже, чем он думал, потому что выбор видно, а согласие нет.

Вот и настоящая причина, которую он называет без украшений: он держался за согласие, чтобы было на кого свалить. Если выбрал и не получилось — это его. Если согласился — виноват тот, кто предложил. Стыд, который он при этом чувствует, он называет рабочим: рабочий стыд полезен, потому что указывает на место, где соврал, и после него можно что-то делать.

До и после

Сейчас он выбрал одно дело и держит его третий год — первое, что не бросил. Завидует меньше, но не потому, что стал лучше, а потому что появилось чем заняться: зависть требует свободного места, а места у него теперь нет.

Он думал, что дело в детстве, как говорят все, и он говорил, пока не посчитал. Счёт показал другое: детство дало привычку, день дал образ, а без образа привычка спала. Значит, таких дней было много — он просто не запоминал, потому что не с чем было сравнивать.

Запомнился этот потому, что был первый и потому что он тогда был готов. Готовность важнее дня: он как раз понял, что живёт не свою жизнь, но ещё не знал, как это назвать. Комната дала слово, которого не хватало. Слово было «своё».

Со словом он искал двадцать лет в вещах: покупал, и вещи были свои, а слово не приходило. Слово приходит от дел — он проверял три года, и пока приходит.

К тому человеку он чувствует благодарность. Пробовал найти: нашёл в сети, посмотрел на фотографию и не написал. Сказать было нечего, кроме «спасибо», а это странно через двадцать лет; и он боялся, что тот не помнит. Для того это был обычный вечер, для него — день, и это несимметрично. Написал бы — ничего бы не случилось, он это знает и всё равно не написал.

Так и работает то, что он называет завистью: она держится на одном вечере, который помнит только он. Людей, у которых всё своё, он встретил троих. Общее у них одно: они не спрашивают разрешения. Решают и не оглядываются.

Троих он описывает по одному признаку, и признак этот не про уверенность. Они спокойно говорят «я не буду» и не добавляют причин: ни занятости, ни здоровья, ни обстоятельств. Отказ у них короткий, и после него разговор продолжается, как будто ничего не произошло. Он говорит, что именно это его и поразило: не смелость, а обыденность. Смелость он бы ещё понял — она требует усилия, а тут усилия не было видно вовсе.

Он пробовал не оглядываться: получилось на неделю, потом поймал себя на том, что ждёт оценки. Чьей — не знает, и это самое странное. Думает, что ждёт оценки от человека из той комнаты, хотя тот ему ничего не говорил и вряд ли помнит. Значит, двадцать лет он сдаёт экзамен человеку, который ушёл.

Экзамен не заканчивается, потому что оценки не будет, и он это знает, и всё равно сдаёт. Отпустил бы себя — потерял бы ориентир, и это честный ответ. О входе он не жалеет: без того вечера он до сих пор думал бы, что ему просто не хватает денег. Теперь думает, что не хватает решения, а деньги тут третье.

Человеку, который сейчас стоит в такой комнате, он сказал бы одну вещь: зависть — хорошая новость, если знать, чему завидовать. И добавил бы, что это не жалоба, а опись, а в описи нет виноватых. В описи один вечер, одна комната, одно слово и двадцать лет, потраченных на поиски не того. И цена: двадцать лет сравнения с человеком, который об этом не знает. Вернуть нельзя, но можно перестать платить.

Эссе 6 · Что я говорю вместо

Потому что у него больше

Закончите фразу: я завидую, потому что… Он отвечает сразу, будто фраза была готова: потому что у него больше. Прошу сказать без «больше». Потому что у него есть то, чего у меня нет. Это то же самое другими словами, и он соглашается: ну да, одно и то же.

Прошу сказать так, чтобы было не то же. Он молчит. Что чувствуете в этом молчании? Как будто меня поймали. На чём? На том, что я не знаю, чего хочу.

Точно не знает? Знает, но не в этом месте. В каком? Не знает, и это второй раз подряд. «Больше» — удобное слово: оно не требует называть, что именно, и потому подходит к любому случаю. Пока не названо, завидовать можно всему сразу, а это легче, чем завидовать одному.

Он замечает, что говорит это в разговорах о других, — почти каждый раз, когда кто-то рассказывает про покупку. Что говорит? «Ну, у тебя есть». Это значит «у меня нет», но звучит как шутка, и потому проходит.

Шутка тут не украшение, а пропуск. Он говорит это с улыбкой, и улыбка снимает с фразы вес: сказанное всерьёз требовало бы ответа, а сказанное вскользь не требует ничего. Он говорит, что научился этой интонации раньше, чем понял, зачем она: сначала просто заметил, что так проходит, и стал повторять.

Без «больше»

Без «больше» фраза разваливается: я завидую, потому что… и дальше ничего. Пробует ещё раз: потому что у него получилось. Что получилось? Всё. Прошу назвать одно. Думает: дом.

Что в доме? То, что он его выбрал. Чем выбор отличается от получения? Получение можно объяснить, выбор нельзя. И он завидует выбору. Завидовал ли он кому-нибудь, кто выбрал плохо? Нет. Почему? Плохой выбор — тоже выбор, и он у него есть.

Вот теперь фраза собралась целиком: я завидую, потому что он выбрал дом, а я согласился на квартиру. Он произносит её ровно, без нажима, и в этой ровности слышно, что фраза давно была готова — просто её никто не договаривал до конца.

Про свою квартиру он говорит без раздражения, и это важнее, чем кажется. Квартира хорошая, и он её любит; дело не в стенах, а в том, что он не помнит момента, когда решил в ней жить. Ему предложили, он согласился, и дальше всё шло само: ремонт, мебель, район. Дом того человека он видел мельком, но помнит, что там был выбор — не обязательно лучший, просто свой.

Нехватка удобна тем, что она объективна: на неё можно показать пальцем, а на желание нельзя. Если бы он говорил о желании, пришлось бы признать, что он хочет, — а это обязательство.

Последний раз это было в пятницу, в разговоре с женой. Она рассказала, что её коллеге дали премию, и он сказал, что устал. Усталым он не был: он был в другом месте. И она поверила, потому что он действительно выглядел уставшим. Самое неприятное в этом — правда о лице и ложь о причине.

Без «не хватает»

Прошу сказать без «не хватает». Потому что мне не досталось. Убрать и это — тогда нечего сказать. Почему? Потому что весь его счёт построен на нехватке.

Он всегда говорит, чего у него нет. Что есть? Есть много, но это не считается. Кто не считает? Он. По какому правилу? По правилу, что считается только то, чего не хватало.

Правило из детства. Дома хвалили за то, чего не было, а не за то, что было: молодец, что не связался с плохой компанией. То есть хвалили за отсутствие, а не за поступок, и ребёнок делает вывод, который потом не пересматривает: ценно то, чего не случилось.

Он говорит, что это правило работало безотказно, потому что его нельзя было нарушить. За поступок можно получить замечание — сделал не так, не вовремя, не то. За отсутствие замечания не бывает: не связался — и всё, претензий нет. Ребёнок быстро понимает, какая стратегия безопаснее, и выбирает ту, где его не ругают, а хвалят за пустое место.

Усталость в этом хозяйстве уважают, потому что на неё не спорят — её видно. Видно лицо. Он говорит, что у него, наверное, такое лицо, что вопросов не задают, и говорит это без кокетства, скорее как о погоде.

Я устал

Обычно он говорит «я устал». Устал ли? Устал, но не так. Усталость проходит, а это не проходит — он проверял: взял отпуск на две недели, ничего не делал, и к концу первого дня всё вернулось.

Вернулся счёт. Считал он всё, что видел, и в отпуске считать было легче: вокруг люди без работы, и он видел, как они живут, — то есть ровно то, чего избегает дома. Понял тогда, что отдых ему не помогает, и это было хуже самой усталости.

Две недели он вспоминает как длинную паузу, в которой ничего не происходило. Он спал, гулял, читал и всё время чувствовал одно и то же: что он здесь временно и что вернётся. На третий день перестал ждать, что станет легче, и это оказалось единственным облегчением за отпуск — не отдых, а отказ от надежды на него.

«Всё равно» он говорит реже — когда человек хвастается. В этот момент чувствует злость, а говорит равнодушно, и это не совпадает. Собеседник слышит усталость и предлагает отдохнуть; разговор уходит в сторону, через минуту говорят про отпуск, и никто не замечает подмены, потому что подмена удобна обоим: ему не надо признаваться, а другому не надо думать, что с ним что-то не так.

Мне всё равно

Второе слово — «мне всё равно». Всё ли равно? Нет. Откуда он это взял? По тому, что помнит их дела лучше своих. Если бы было всё равно, он бы не знал, у кого что.

Знает из разговоров, но запоминает только то, что задело, — и это единственный честный признак: память не врёт, а слова врут. Пробовал не закрывать: сказал правду, и человек замолчал, и это было хуже. В его молчании была неловкость, и её было больше, чем в своём.

Помнит он при этом вещи, которые сам считает мелочью: кто купил машину, кто переехал, кому повысили, у кого ребёнок пошёл в школу, которую он сам когда-то выбирал. Он говорит, что такая память похожа на картотеку, которую никто не просил вести, и что она работает без его участия: достаточно услышать, и карточка уже заполнена.

Проверку он сделал на себе и описывает её как бухгалтерскую. Взял три фразы, которые говорит чаще всего, — «я устал», «мне всё равно», «да ладно, бывает» — и напротив каждой написал, чего она не даёт сказать. У первой — «я хочу того же». У второй — «мне не всё равно». У третьей — «мне обидно». Все три закрывают одну и ту же дверь, только разными словами.

Закрывают тему

Два этих слова закрывают тему быстрее всего. После них человек перестаёт спрашивать. Чувство — облегчение, и длится оно минуту; потом он думает, что закрыл зря, потому что человек мог бы что-то сказать.

Что он хотел бы услышать? Что тот тоже так думает. Но шанса он не даёт: пока он говорит «устал», собеседник отвечает про отдых, и разговор идёт по его сценарию.

«Устал» — правда, но не вся. Он действительно устаёт, но устаёт от конкретного, и конкретное не называет. Устаёт от того, что всё время помнит, у кого что есть. Это работа, и она идёт фоном — как держать спину, только для внимания. К вечеру он пустой, и не от дел. Если бы говорил правду, сказал бы: я устал считать. Звучит странно, и потому он так не говорит: считать не принято, а признаваться в этом нельзя.

Вот и весь круг: зависть нельзя произнести, и потому он произносит усталость. Польза в этом есть — вежливое объяснение, которое никого не пугает. Работает почти всегда, кроме одного человека.

Это жена. Она слышит «устал» и знает, что это не про работу, и он знает, что она знает. Тогда оба делают вид, и это уже не закрытая тема, а общая.

Если бы он сказал ей правду, она спросила бы, чему он завидует. Он бы ответил, и это было бы коротко. Коротко и невыносимо: после этого нельзя было бы делать вид, что всё ровно. Сейчас можно, и это единственное, что его держит.

Общая тема выглядит снаружи как забота. Она спрашивает, не устал ли он, он говорит, что есть немного, она предлагает лечь пораньше, он соглашается. Разговор короткий, тёплый и абсолютно пустой, и оба это знают. Он говорит, что хуже всего не ложь, а то, что ложь стала формой внимания: если он скажет правду, придётся придумывать новую форму, а её у него нет.

Это не жалоба, а опись привычек, и в описи нет виноватых. Два слова, которые он говорит вместо одного, и цена, которую за них платит. Цена небольшая — если не считать двадцати лет.

Он пробовал заменить «устал» на «завидую». Сказал брату, и тот спросил, чему. Ответа не нашлось, и это оказалось полезнее, чем он думал: неделю потом думал, чему. Обнаружил, что завидует его свободе, и это было точно.

Со словом «свобода» он ничего не сделал, но оно перестало быть общим, и «устал» после этого стало реже — не потому, что он стал честнее, а потому, что появилось точное слово. Точное слово можно обсудить; «устал» нельзя.

«Устал» — состояние, а состояние требует сочувствия. Сочувствие он получает, и ничего не меняется. «Завидую свободе» — факт. Факт можно обсудить и решить, что делать. С состоянием он жалуется, с фактом думает, и жалости к себе становится меньше, и это приятно.

Он не думал, что слова так работают: считал их ярлыками для готового чувства, а они его формируют. Называют часть — остальное отступает. «Устал» называет всё сразу и потому не называет ничего.

Если бы все говорили точнее, было бы больше разговоров и меньше сочувствия. Сочувствия бы иногда не хватало: порой нужно именно оно, и тогда «устал» честнее. Разница в том, чего человек хочет: если хочет, чтобы пожалели, — «устал»; если хочет понять — точнее.

Вместо зависти он говорит не только слова. Есть ещё «некогда»: оно объясняет отказ и не требует правды. Таких слов три — устал, некогда, всё равно. Роднит их одно: все три не про него и все три вежливые. На них нельзя обидеться, и потому их не проверяют. А если бы проверили — спросили бы второй раз, а второго раза он не выдерживает.

Однажды выдержал. Сестра спросила, он сказал правду, и она не удивилась: сказала, что знала и ждала, когда он скажет. Это было хуже неловкости, потому что выходило, что он молчал двадцать лет без причины.

Все эти слова — один и тот же отказ: отказ говорить о себе прямо. Прямо нельзя, потому что прямо — это про желание, а желание у него не оформлено. Пока не оформлено, он говорит «устал».

Оформленное было бы короче и страшнее: желание может оказаться маленьким, и тогда всё это было зря. Маленькое желание не оправдывает двадцати лет.

Пробовал оформить: написал «чего я хочу», получилось четыре строки, и все четыре про работу. Облегчение — четыре строки это уже не пустота; и страх — четыре строки можно начать выполнять, а выполнять он не умеет, и это следующая тема, не эта.

Открытием он это не называет: это список, а список можно перечитывать. Перечитывает и каждый раз находит ещё одно слово, которое говорит вместо. Последнее — «нормально».

Эссе 7 · Восхищение или зависть

Чтобы у меня было так же

Прошу сказать про человека, которому он завидует: чего ты хочешь? Отвечает быстро, будто это правильный ответ: чтобы у меня было так же. Прошу сказать иначе — так, чтобы в фразе был он, а не я. Он не понимает. Повторяю. Он замолкает и говорит: чтобы у него не было.

Я не это хотел сказать. Не поправляйтесь. Ладно, это я и хотел.

Чем отличаются две фразы? В первой он хочет себе, во второй не хочет ему. Сила одинаковая? Нет, вторая сильнее. Почему? Потому что быстрее.

Что значит быстрее? Первая требует лет, вторая требует, чтобы у него сломалось. Первая звучит благородно: в ней есть восхищение, и потому её не стыдно произносить. Правда ли там восхищение? Иногда. А иногда это приличная обёртка для второй фразы, и обёртка держится так хорошо, что человек сам не различает, что под ней.

Теперь он слушает себя иначе: слышит не чувство, а слово. Если в мысли есть «у него» — значит, это уже не восхищение. Дальше он с собой не спорит и себя не стыдит: просто отмечает, что именно задело. Чаще задевает не вещь, а право, которого у него нет. И разговор с собой становится коротким, потому что предмет назван.