Я завидую тем, кого люблю. Почему чужой успех причиняет боль

Роман Савищев

Я завидую тем, кого люблю. Почему чужой успех причиняет боль

Дисклеймер

В книге обсуждаются зависть, самооценка, сравнение с другими и отношения с близкими. Текст предлагает материал для осмысления собственного опыта, но не заменяет психологическую или психотерапевтическую помощь и не гарантирует конкретных изменений эмоционального состояния. Упомянутые истории обезличены и составлены из нескольких ситуаций. Если переживания становятся устойчивыми, мучительными или серьёзно нарушают повседневную жизнь, уместна консультация квалифицированного специалиста.

От автора

Завидовать тому, кого любишь, — стыдно. Поэтому об этом молчат годами, а чувство тем временем решает за человека: куда он не пойдёт, что не попросит, от чего откажется, не понимая причины.

Эта книга — тридцать разговоров с мужчиной, который сначала говорит, что не завидует никому, а потом называет имена. Здесь нет советов «полюби себя» и нет обещаний, что чувство исчезнет. Есть работа: назвать, отделить факт от оценки, найти своё желание вместо чужого, сказать вслух хотя бы одному человеку.

Она для тех, кто узнал себя в первой фразе и хочет наконец понять, что с этим делать. Зависть не уходит. Она перестаёт быть тайной и перестаёт управлять. Это немного — и это всё, что удаётся.

Эссе 1. Первое признание

Истории обезличены и собраны из нескольких разговоров. Книга не заменяет консультацию специалиста.

Да ничему

Чему я завидую? Да ничему. Отвечает сразу, будто ждал вопроса, ровно и без паузы, и в этой ровности слышно, что ответ готов давно и повторялся много раз.

Прошу повторить и не спешить. Ну, бывает. Что бывает? Бывает, что смотрю на человека и думаю, отчего не так у меня. И добавляет: но это не зависть.

А что это? Думает: сравнение. Чем сравнение отличается от зависти? Сравнение никого не задевает. То есть он только что назвал чувство и сразу от него отказался. Я не отказываюсь, я уточняю. Прошу уточнить ещё раз — замолкает.

Ладно, я завидую. Говорит тише, чем всё предыдущее, и смотрит в сторону. Прошу повторить громче. Не могу. Что мешает? Слово. Что в нём такого? Оно говорит, что я хуже, и я не хочу это слышать.

Жене он пробовал объяснить. Она сказала, что это нормально, и он перестал. Почему перестал? Потому что нормальное не обсуждают. Что почувствовал от её слова? Пустоту: готовился к разговору, а получил разрешение, и разрешение закрыло тему быстрее, чем любое возражение.

Жалобой он это называть не хочет: жалоба просит помощи, а это ни о чём не просит, и потому с этим нечего делать. Двадцать лет он молчал и работал больше. Помогло? Стало больше денег и меньше друзей, и он не уверен, что это обмен.

Про «больше денег и меньше друзей» он говорит, что связь заметил не сразу и не хочет её преувеличивать. Но замечает: те, с кем он перестал видеться, — это ровно те, чьё утро он не мог представить. Он говорит, что дело не в зависти, а в том, что рядом с ними приходилось быть человеком, который считает, а это утомляет, и он стал выбирать тех, рядом с кем считать не надо. И это оказались те, кому он не завидовал, то есть те, кто живёт заметно хуже или заметно иначе.

Ну, бывает

Что именно бывает? Смотрит на человека и считает. Что считает? Всё: сначала замечает вещь, потом квартиру, потом работу, потом жену, и дальше уже не останавливается.

Длится это секунды. Другие мысли проходят, а эта остаётся. Он думал, что так у всех, но ни разу не спрашивал — неудобно, человек решил бы, что он его не любит. Речь о двоих: вот этих двоих он и имеет в виду. Любит, и завидует, и не понимает, как это в одном месте.

Есть вещи, которые он замечает первыми: часы, обувь, машину. Общее у них одно — всё это можно посчитать. Вслух он не считает: считает глазами, и это быстрее, чем словами, и потому остановить труднее.

Замечает он это по рукам: когда считает, руки делают движение, как будто перекладывают. Раньше не замечал, пока не спросили. Дальше он говорит что-нибудь уместное — про погоду, про дорогу, про что угодно, кроме того, о чём думает.

Запрета ему не ставили, ему показывали лицом. Если он слишком долго смотрел на чужую вещь, мать замолкала, и молчание было понятнее любого запрета. Он до сих пор замолкает сам, когда хочет чего-то чужого, и никто ему для этого не нужен.

Почему не у меня

Вопрос целиком: почему у него, а не у меня. Ответить — не знает. Ещё раз — правда не знает. Задаёт его лет двадцать и не получил ни одного ответа, и всё равно спрашивает.

Это как проверять, заперта ли дверь. Заперта — но он проверяет. Вопрос без ответа — не вопрос, это способ себя держать: пока спрашиваешь, не расслабляешься, а расслабишься — окажется, что ты и так ничего не делаешь.

Откуда это, он знает: отец сравнивал его с сыном соседа, и не со зла, а чтобы он старался. Он старался, но не поэтому — потому что хотел, чтобы перестали сравнивать. Сравнивать не перестали, но он перестал слушать, и это оказалось почти тем же.

В доме не хвалили — хвалили с оговоркой, чтобы не зазнался. От похвалы оставалась половина, и он привык к половине. У друга хвалили без оговорки, и он приходил от него как из другой страны, и ему там нравилось больше.

Горе разрешено: на похоронах можно плакать, и никто не спросит зачем. Злость разрешена в узких рамках, но разрешена. Страх разрешён целиком, потому что он про опасность, а не про человека. А зависть говорит, что я хочу чужого, — и это единственное чувство, которое обвиняет того, кто его испытывает. Потому у неё и нет формы, в которой её можно предъявить.

Завидовать было стыдно

В семье завидовать было стыдно. Не запрещали — объясняли: завидовать значит признать, что у тебя хуже. А признавать это нельзя. Ему не говорили «не завидуй», говорили «не смотри в чужую тарелку». Он не смотрел. Завидовать не перестал — перестал показывать.

Родители, думает он, завидовали тоже. По паузам: когда речь заходила о чьём-то успехе, в доме появлялась пауза, и в ней было всё.

Боится он в этом слове одного: что оно окажется правдой. Что он действительно хуже — и не в одном, а во всём сразу.

Проверить это на любом человеке он не может: тогда пришлось бы сравнивать честно, а двадцать лет он сравнивал наспех и останавливался на первом пункте. Сравнивать себя целиком с чужим фасадом — он знает, что это фасад, и всё равно сравнивает.

Что было бы доказательством обратного? Не знает: доказательство пришлось бы принять, а он к этому не готов.

Запрет в обычной речи выглядит как замена слова: он никогда не говорит «я хочу», он говорит «я бы не отказался». И в этом «не отказался» уже есть отказ, потому что он заранее согласен не получить. Ловит себя на этой фразе трижды в день и каждый раз не заканчивает.

Признать, что хуже

Завидовать значит признать, что ты хуже? А разве нет. Хуже в чём? Хуже вообще. По какому признаку? По всем сразу. Можно ли быть хуже по всем сразу? Получается, можно.

В чём он лучше, перечисляет неохотно: в одном, в другом. Сравнить с тем, в чём хуже, — список короче. Но он его не считает, потому что считать — значит оправдываться. Перед кем? Перед собой.

Двадцать лет он ведёт счёт, в котором ему нельзя выиграть, и не заканчивает его, потому что тогда придётся признать, что счёт был его.

Завидует он не тому, что у другого есть, а тому, что тот об этом не думает — о том, что у кого-то есть больше. Это состояние, а не вещь, и его нельзя купить: оно не продаётся, можно только перестать считать, а он не умеет.

Ему казалось, что если сказать, все увидят, что он считает чужое. Увидели? Вы не увидели, а вы первый.

Страшнее было не сказать, а услышать себя: пока говоришь, ты занят, а когда слышишь, деваться некуда.

Слово произнесено

Фразу целиком: я завидую, и это не про него. И останавливается. Что почувствовал? Ничего. Странно, что ничего: ждал, что будет стыдно.

Прошла неделя. До этого он думал, что это слово нельзя произносить. Он всё равно его не произносит — при людях. Произнёс при мне, и это первый раз.

Изменилось ничего, но теперь он знает, что может. Это даёт выбор: бывает, что смотрит на кого-то и думает, почему не у меня, — и добавляет: и это тоже я.

Что будет делать дальше? Ничего: слово сказано, а дела пока нет, и он не хочет придумывать дело из слова.

Легче, он не ждёт, что станет. Ждёт, что перестанет удивляться, когда поймает себя на этом. Самым трудным была первая фраза: после неё уже нельзя сказать, что этого нет.

Двадцать лет он знал, что это есть. Теперь это знают двое, и это разные вещи. Легче не стало — стало точнее, а точное можно обсуждать.

Раньше он думал, что признание — финал. Сейчас — начало, и довольно скучное, потому что дальше идут имена.

Себя хуже он считать не стал. Стал считать себя человеком, который считает, и это отдельно от того, хуже он или лучше. Хорошее в этом одно: с этим можно что-то делать — хотя бы замечать, когда начинаю.

Он всё равно не уверен, что это зависть. Может быть, честность, которую он не хотел.

Думал, признание должно что-то изменить. Не изменилось ничего, и он перестал ждать. Теперь ждёт следующего раза, когда заметит, — и это уже другой разговор, потому что тогда он будет знать слово.

С женой они об этом больше не говорили: она считает, что решила вопрос, и он не хочет её разубеждать. Разубедил бы — пришлось бы обсуждать, а обсуждать он пока не умеет, и признавать это неудобно.

Заметил он и другое: считает не людей, а места. Не «он лучше», а «у него в квартире лучше», и так можно перечислять бесконечно, потому что мест много. Список не кончается — значит, это не список, а способ смотреть.

Раньше он думал, что завидует удаче. Теперь — тому, что человек не проверяет, как у него дела. Сам он проверяет каждый день: всё, что можно сравнить с чужим. Это утомляет больше работы — как второй рабочий день, который никто не оплачивает.

Пробовал считать это нормой: убеждал себя, что все так живут, и это работало, пока он не встретил человека, который живёт иначе и не считает. В том человеке было спокойствие, которого он не смог объяснить ни деньгами, ни работой, и с тех пор нормой это называть не получается. Норма перестала помогать. Заменил он её вопросом, который пока не задаёт вслух.

Последняя фраза, которую он произносит сам, без просьбы: я завидую тем, кого люблю, и пока это всё, что я знаю.

Эссе 2. Список имён

Двое из ближних

Я прошу назвать имена. Он отвечает: да зачем. Я прошу просто перечислить, без объяснений, как список покупок. Он думает и говорит: два человека. Называет первое имя и останавливается. Я жду. Второго можно не называть, но список из одного имени — это не список, а случай, и он это понимает сам.

Второе имя он называет тише. Потом говорит: всё. Я спрашиваю про остальных, и он объясняет: есть люди, которым он завидует, но они далеко, и это не считается. Я спрашиваю, почему далеко не считается. Потому что их жизнь он не может представить своей. Это не оправдание и не оговорка, это точный критерий, и дальше весь разговор держится на нём.

Представить — значит вообразить, как встаёшь в их квартире и идёшь на их работу. Про первого он может. И это худшее, что есть в списке, потому что тогда видно, где именно он свернул не туда, и видно каждый раз, когда они встречаются. С дальними так не бывает: на них смотришь и забываешь. Этих он видит вживую.

Список он составил в двадцать восемь. Составил, чтобы понять, чему завидует, и думал, что после этого перестанет. Не перестал. Список стал короче, и он до сих пор не знает, что это значит: то ли работа сделана наполовину, то ли он просто перестал считать тех, кто переехал слишком далеко.

С утром связано одно наблюдение, которое он делает мимоходом и которое объясняет больше, чем весь список. Вечер сравнивать нельзя: у всех вечеров примерно одна форма — ужин, экран, разговор ни о чём. Утро сравнивать можно, потому что утро у каждого своё и показывает, чем человек занят по своей воле. Поэтому завидуют не результату, а первым двум часам после подъёма, и поэтому человек, чьё утро не представить, выпадает из счёта целиком, сколько бы у него ни было.

Больше никому

Я прошу проверить список ещё раз, медленно. Он повторяет те же два имени и говорит: больше никому. Как он это понял? По реакции. Когда он слышит про чей-то успех, внутри либо щёлкает, либо нет. У этих двоих щёлкает. У остальных он успевает обрадоваться раньше, чем заметил, и это его успокаивает: значит, он не завидующий человек, а человек с двумя именами.

Я замечаю, что он только что придумал себе оправдание. Он не спорит: правда, но что с ней делать, он не знает. Я спрашиваю, что было бы, если бы имён было двадцать. Было бы хуже. Чем? Тогда пришлось бы признать, что это не случай, а способ жить.

Первое имя — тот, с кем он начинал вместе. Сидели за одним столом, через год тот ушёл, а он остался. Почему остался? Было удобно. Что именно удобно? Не надо было решать. Вот и весь ответ, и в нём нет ни зависти, ни обиды, только признание, которое он делает без паузы, потому что думал об этом много раз.

Про список он рассказывает подробнее, чем я просил. Сел и написал двенадцать имён. Потом вычеркнул половину: там были люди, которых он не знает. Осталось пятеро, и он испугался, потому что все пятеро были не дальние. Список получился коротким и очень домашним, и это оказалось хуже длинного.

С оправданием вообще интересно устроено, и это не только его случай. Человек, который нашёл у себя чувство, первым делом сужает его до размера, при котором оно перестаёт быть диагнозом. Два имени вместо двадцати — уже не свойство, а обстоятельство. Оправдание тут не ложь: оно честное, проверенное и почти всегда точное. Оно просто маленькое, и в этом его работа.

Богатым и знаменитым

Он думал, что завидует богатым. Проверил: смотрит на них и ничего не чувствует. Я прошу назвать хоть одного богатого, которому он завидует, и он не называет ни одного. Их жизнь не похожа на его ни в одной точке. Он не знает, как у них утро, как они разговаривают с женой, куда ставят машину. Он знает результат, а результат не с чем сравнить.

С первым именем всё наоборот: про того он знает утро, потому что они вместе ездили на работу. От этого сдвигается всё. Чужой результат не сравнивают, потому что сравнивать не с чем. Чужое утро сравнивают, потому что своё утро есть, и оно рядом, в той же комнате, в тот же час.

Поэтому знаменитые его не задевают. Задевают только тогда, когда он читает интервью и узнаёт в нём свою жизнь: те же сомнения, тот же возраст, та же развилка. Тогда человек из текста перестаёт быть далёким, у него появляется утро, и вместе с утром появляется сравнение.

Второе имя — тот, кто никогда не сомневался. В двадцать сказал, кем будет, и с тех пор не менял. Я спрашиваю, завидует он уверенности или результату. Уверенности. Результат он может объяснить: там были деньги, там связи, там удачное время. Уверенность объяснить нечем, её либо имеют, либо нет.

Чью жизнь можно представить

Признак, по которому человек попадает в список, он формулирует сам: я могу представить себя на его месте. Не помечтать, а именно представить, с деталями. Как встаю, что говорю утром, куда иду. И чем больше деталей, тем хуже, потому что детали делают жизнь возможной, а возможная жизнь — это упущенная.

Представить чужую жизнь без деталей можно, и это называется фантазией. Фантазия не болит. Болит только то, что могло быть. Я спрашиваю, действительно ли могло. Он говорит: не знаю, и это единственное, что он не проверял. Не проверял потому, что проверка покажет «не могло», и тогда придётся перестать жалеть.

Однажды он всё-таки попробовал представить подробно. Вышло, что половина дня ему не нравится: ранние подъёмы, чужие люди, разговоры, которых он не выносит. Остаётся зависть к половине, а зависть к половине — это уже не зависть, а выбор. Он говорит, что не хочет их жизнь целиком. Он хочет три вещи: свободу в расписании, право не отчитываться и ощущение, что он на своём месте. Взять три нельзя, они идут вместе с остальным.

Это «вместе с остальным» он произносит как формулу, и формула тут точная. Свободное расписание в его воображении существует без тревоги за завтрашний день, а тревога входит в комплект. Право не отчитываться существует вместе с одиночеством, которое он видел у одного из них и не хотел бы себе. Ощущение своего места — вообще не отдельная вещь, а следствие двух первых, и его нельзя купить, не купив их.

Отличает близкого от дальнего он по утру. Представляет утро человека и спрашивает, могло ли это утро быть его. Если могло — близкий. Богатый человек из новостей не близкий ни при каких условиях: его утро не представить даже в фантазии, там нет ни одной знакомой детали.

Дальние не считаются

Дальние не считаются, и он говорит это без всякой вины. Кем не считаются? Им. Кто дальний? Те, с кем он не разговаривает. Таких почти все. И это удобно: пока человек далеко, можно думать о нём что угодно, и никто не проверит. Он думает, что у дальних всё хорошо. Откуда знает? Ниоткуда.

Расстояние защищает, и он этим пользуется сознательно. Не сближается. Вот здесь разговор впервые выходит за пределы чувства и попадает в территорию действия: список держится не на именах, а на том, что он не решил. Если бы решил, список стал бы короче или исчез, и тогда неясно, что делать с утрами.

Дальность вообще работает как обезболивающее, и работает безотказно, пока её не трогать. Человек, о котором ничего не известно, не может ни разочаровать, ни подтвердить, ни опровергнуть. Он существует в одном качестве — хорошем, потому что другого ему не приписали. Стоит подойти ближе, и появляются подробности: усталость, долги, скука в голосе. Зависть к такому человеку невозможна, зато возможна дружба, а дружба дороже и требует времени, которого на неё обычно нет.

Правила он вывел сам, и они похожи на правила человека, который устал себя обманывать. Никаких знаменитых. Только те, чьё жильё он видел изнутри. Только те, с кем разговаривал дольше десяти минут. После трёх правил от двенадцати имён осталось пять, и это честные пять. Список должен быть коротким, потому что длинный всегда враньё: он про человечество, а не про конкретного человека.

Общее у оставшихся

Общее у двух имён он находит быстро: оба старше. Они успели, а он ещё нет. Успели — значит, сделали то, что он собирался. Один открыл своё, второй остался в большой компании и вырос. Пути противоположные, и он завидует обоим. Как можно завидовать противоположному? Легко, если не знаешь, чего хочешь: любой выбор другого кажется доказательством, что выбирать было можно.

Вот это и есть общее. Они выбрали, а он нет. Если бы выбрал, завидовал бы только одному, и это было бы честнее. Потому что они рядом, он видит их каждую неделю и не может сделать вид, что их нет.

Дальше он говорит вещь, которую я записываю отдельно. О них он говорит чаще, чем с ними видится: видится раз в месяц, а думает каждую неделю. Значит, завидует не человеку, а версии, которую держит в голове. Версия удобнее человека: она не отвечает и не разочаровывает. Проверять версию он не хочет, потому что боится, что человек окажется скучнее.

Я думаю, что оба они тоже кому-то завидуют. Он не проверял, но говорит, что так было бы легче: тогда это не про него одного, а про всех, и можно было бы обсудить. Обсуждать не принято, и не где-то в одном месте, а везде, где он бывает.

Список не полный, и он знает, чего в нём нет. Там только те, кого он видит. Есть ещё те, с кем он учился, и они считаются по другой причине: у них была одна стартовая линия. С ними он сравнивает не жизнь, а скорость, а скорость видна сразу. Когда он смотрит на их фотографии, чувствует примерно то, что чувствуют на экзамене, который не сдавал.

Неделю он пробовал не считать. К пятому дню стало скучно, и он понял, что счёт — это развлечение: такое, после которого ничего не остаётся, но время прошло. Он не гордится этим и уже не стыдится так, как раньше. Раньше он считал и ненавидел себя за счёт. Теперь считает и замечает, и в этом вся разница.

Побочный эффект он обнаружил на встрече. Друг рассказывал про работу, а он смотрел на его часы и прикидывал, сколько тот получает, и не слышал половину. Стыд, который он почувствовал, когда это заметил, был первым стыдом по делу. С тех пор он старается смотреть в лицо, и это помогает не всегда: часы видно боковым зрением.

Последствия видны не в чувстве, а в расписании. Он стал реже звонить первому и почти перестал заходить без повода. Когда идёт, готовится: прикидывает, что расскажет, чтобы не выглядеть хуже. После разговора уходит с ощущением, что полтора часа держал спину. Друг этого не замечает, потому что снаружи всё прилично: разговор идёт, шутки шутятся, никто ни на что не жалуется. Так дружба и остывает — не из-за ссоры, а из-за того, что один из двоих начал приходить на встречу как на экзамен, и перестал задавать вопросы, потому что ответы на них слишком много сообщают о нём самом.

Прямо он спрашивал, и не раз. Сумму не назвал никто, и он перестал спрашивать. Думает, что все боятся этого вопроса, и по лицам это видно: пауза, такая же, как у него самого, когда спрашивают его. Пауза общая, и потому молчание держится не на запрете, а на взаимности. Что с этим делать, он не знает. Пока только замечает, и этого мало, но больше он не умеет.

Достаточно было бы, чтобы список стал списком, а не приговором. Приговор в том, что он не выбирал: имена выбрались сами, и он их не проверял. Проверить имя можно, если прожить с ним неделю и замечать, что делаешь, когда человек рядом. С первым он попробовал: оказалось, что рядом с ним он работает лучше. Это меняет многое, потому что зависть и пример — одно и то же чувство, только повёрнутое. Со вторым не вышло: рядом с ним он просто молчит, и это уже не пример, а укор.

Список, говорит он, не про них, а про него. Имена сообщают только одно: где он остановился. Остановился он перед выбором, стоит там давно и завидует тем, кто прошёл. И ещё одно, самое неудобное: он не хочет, чтобы список исчез. Пока он есть, понятно, чего хотеть. Без него будет пусто, и он не уверен, что сможет это заполнить.

Одному из них он сказал. Сказал, что завидует. Тот ответил, что тоже. Они замолчали, и дальше делать было нечего, и это оказалось легче, чем он думал. Легче всего было молчать вдвоём. А рядом с адресом всегда стоит то, что человек говорит вместо правды.

Эссе 3 · Чужая радость

Отличная новость

Я прошу его поздравить при мне. Он говорит: отличная новость, я очень рад. Говорит ровно, без паузы, и сразу переводит разговор на другое. Прошу повторить медленнее. Повторяет и на «очень рад» сбивается. Прошу сказать ещё раз. Ладно, я рад, но не очень.

«Не очень» значит: рад за него и не рад за себя, и это одновременно. Выглядит как две вещи в одной комнате. Сравнение, которое он подбирает сам, точнее: как держать два стакана и не расплескать.

Когда не расплескать не выходит, он говорит быстрее. Скорость даёт минуту: пока говоришь, не думаешь. Потом думаешь весь вечер. Он говорит, что замечает это по себе, а не по другим: когда ему рассказывают новость, он слушает первые две фразы, а потом думает, что сказать.

Придумывает поздравление. Короткое — чтобы успеть сказать его раньше, чем почувствует. В этом вся механика: не «что я чувствую», а «как успеть до того, как почувствую», и на это уходят секунды, которых потом не хватает на разговор.

Дальше разговор идёт своим ходом, и он в нём участвует, и снаружи всё прилично: он задаёт вопросы, кивает, даже улыбается в нужном месте. Он говорит, что это самая странная часть — снаружи ничего не видно. Человек уходит довольный, а он остаётся с чувством, что ничего не сказал, хотя говорил положенные слова.

Ровно и без паузы

Говорит он ровно, а ровно — значит без интонации, как объявление. Настоящая радость звучит неровно: в ней есть задержка, лишнее слово, вопрос не по делу. Ровная фраза этой неровности не имеет, и потому её слышно.