Читать книгу Влюбить босса за 90 дней (Мила Роман) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Влюбить босса за 90 дней
Влюбить босса за 90 дней
Оценить:

5

Полная версия:

Влюбить босса за 90 дней

— Он смотрел на свой логотип. Я на него работаю.

— Вот именно, — сказал он, будто я сказала что-то очень умное. — Вы на него работаете. Вам даже не придётся ничего изобретать.

Он откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на колене.

— У меня к вам деловое предложение. Девяносто дней. За это время Глеб должен в вас влюбиться и сделать вам предложение. Помолвки достаточно. Что будет дальше, решите сами: свадьба, расставание, мне всё равно. Пять миллионов. Долг вашей мамы будет закрыт, и останется на жизнь, на диплом, на что захотите. Пятьсот тысяч аванса — сразу, сегодня, в знак того, что я не шучу.

Он сказал это так же ровно, как вчера банковская девушка сказала про торги. Только голос был теплее.

Я смотрела на него и ждала, что он засмеётся. Скажет: «Шутка, вас снимает скрытая камера». Он не смеялся. Он подвинул ко мне тарелку с пирожками.

— Вы хотите, — сказала я медленно, — чтобы я соблазнила вашего племянника за деньги.

— Какое некрасивое слово. Я хочу, чтобы мальчик перестал быть один. А деньги — это чтобы вам было не страшно. Ведь вам страшно, Марианна. Я же вижу.

— Зачем это вам? Правда?

На долю секунды что-то мелькнуло у него в глазах. Не тепло. Что-то другое, быстрое и холодное, как рыба под водой. И тут же исчезло.

— Семейные дела. Скучные. Если согласитесь, расскажу. Если нет, вам это ни к чему.

Я встала. На этот раз по-настоящему.

— Я не продаюсь, — сказала я. — Даже за пирожки.

И пошла к выходу, чувствуя спиной его взгляд. Я хотела хлопнуть дверью. Хотела, чтобы стёкла задрожали и бесшумные официанты подпрыгнули. Но швейцар с восемью пуговицами успел раньше: он открыл передо мной дверь, а потом мягко, без звука, закрыл её за мной. Даже уйти красиво мне в этом месте не дали.

На набережной ветер ударил в лицо. Телефон в кармане тренькнул.

«Номер у вас есть. Не торопитесь. В. А.».

Я удалила сообщение. Номер — нет.

* * *

Вечером у мамы был выходной, и она испекла пирог с картошкой. Когда я вошла, вся квартира пахла тестом и праздником, и мама стояла у плиты в фартуке с подсолнухами, раскрасневшаяся и какая-то слишком весёлая.

— Мой руки, — сказала она. — У меня для тебя сюрприз.

Я мыла руки и смотрела на себя в зеркало над раковиной. Лицо как лицо. Никто бы не сказал, что сегодня днём этому лицу предложили пять миллионов за то, чтобы влюбить в себя человека. Интересно, как выглядит лицо, которое соглашается?

На кухне мама разрезала пирог, положила мне самый большой кусок, с краешком, как я люблю, и только потом достала из кармана фартука конверт. Обычный почтовый конверт, а в нём деньги. Тысячные, сложенные пополам.

— Вот, — сказала она гордо. — Семь тысяч. Отнесём в банк. Пусть видят, что мы платим.

— Мам. Откуда?

Она отвела глаза. Совсем немного, на секунду, но я знала эту секунду.

— Бабушкины серёжки. Я в ломбард отнесла. Ну а что они лежат, Марусь? Я их не ношу, у меня уши не проколоты с тех пор, как заросли. А тут хоть польза.

Бабушкины серёжки. Маленькие гранатовые капли на тонких золотых крючках. Бабушка надевала их по праздникам, на Первое мая, на Новый год и на день ткача, который на фабрике отмечали так, как сейчас не отмечают ничего. Когда я была маленькая, я сидела у неё на коленях и трогала эти капли пальцем, а она говорила: «Вырастешь, твои будут». Они стоили копейки. Семь тысяч. Ноль целых двадцать одна сотая процента от суммы жирным шрифтом.

— Мам, — сказала я и не знала, что сказать дальше.

— Я письмо открыла, — сказала мама тихо. И села напротив. И положила руки на клеёнку с лимонами, и руки у неё были такие же, как у бабушки в конце: с проступившими венами, с коротко остриженными ногтями. — То, толстое. Там не про тариф, Марусь. Там про торги.

В кухне было слышно, как капает кран. Я давно собиралась его починить.

— Я знаю, — сказала я.

— Что же нам делать?

Вот тогда я снова соврала. Второй раз за два дня, глядя ей прямо в глаза.

— Я договорюсь. Мам, я поговорю с юристом из нашего бюро, у них есть юрист, он разбирается. Там можно оспорить пени. Там всё незаконно наполовину. Всё будет нормально.

Мама посмотрела на меня долго, а потом кивнула. Она хотела мне верить. Она так хотела мне верить, что поверила.

— Ты у меня умница, — сказала она во второй раз за два дня.

Я доела пирог. Весь кусок, с краешком. Потом сказала, что пойду в душ, закрыла дверь ванной, включила воду на полную, села на край ванны и заплакала.

Я не плакала два года. Даже на похоронах не плакала: стояла рядом с мамой, держала её под руку и думала, что если я сейчас заплачу, то мама упадёт. Теперь все эти два года выходили из меня разом, некрасиво, с икотой, в мамино полотенце с вышитой уткой, и вода шумела, чтобы мама не услышала. Я плакала про папу. Про серёжки. Про то, что мне двадцать два года, а я поручитель, и что слово «поручитель» звучит как приговор. Про пирожок с картошкой, который мне разломили пополам, как подачку. Про человека в ресторане, который знал про меня всё и решил, что меня можно купить.

Когда вода в бойлере кончилась и пошла холодная, я умылась и вышла.

— Ты чего так долго? — спросила мама из комнаты, сквозь телевизор.

— Голову мыла.

— А чего сухая?

— Феном высушила, — сказала я, хотя у мамы не было фена уже лет пять.

Мама не переспросила.

* * *

На следующий день у института меня ждали.

Я вышла после третьей пары, в половине третьего, и сразу его увидела. Мужчина лет сорока стоял у ограды, как будто ждал трамвая. Аккуратный, в сером пиджаке и светлой рубашке без галстука, с папкой под мышкой. Такой может быть кем угодно: страховым агентом, преподавателем, родителем первокурсника. Но он смотрел на меня. Не на поток студентов, а на меня, и пошёл навстречу, как только я спустилась с крыльца.

— Марианна Олеговна? Добрый день. Меня зовут Эдуард, я представляю интересы коллекторского агентства, которому банк передал работу по вашему договору. Не волнуйтесь, ничего страшного. Просто поговорим. Можно я вас провожу до остановки?

Он не спрашивал. Он уже шёл рядом.

Он говорил тихо и вежливо, и ничего такого, за что можно было бы пожаловаться, в его словах не было. Он объяснил, что агентство заинтересовано в мирном урегулировании. Что торги — это долго и неприятно для всех. Что если у нас есть возможность внести хоть какую-то сумму, это будет учтено. Он ни разу не повысил голос и ни разу мне не угрожал.

А потом, уже у остановки, сказал:

— Ваша мама ведь работает на Заводской, в круглосуточной? Ночами, говорят, там совсем одна. Я бы на вашем месте волновался. Район, знаете ли, неспокойный. Всякое бывает.

Он улыбнулся. Улыбка была вежливая и пустая, как у манекена.

— Вот моя карточка. Звоните, если надумаете.

Он ушёл, а я осталась стоять с карточкой в руке. Карточка была белая, плотная, с золотым тиснением. Я заметила, что у меня дрожат пальцы, и сунула руку в карман.

Подошёл мой трамвай. Я не села. Подошёл следующий. Я села на лавку под навесом остановки и смотрела через дорогу на фабрику. На трубу с выпавшей буквой. На окна цеха, того самого, что я рисовала до трёх ночи, с бабушкиным станком под стеклом.

И начала торговаться. Сама с собой.

Это же не убийство, говорила я себе. Не кража. Это даже не совсем ложь. Люди всё время чего-то хотят друг от друга, когда знакомятся. Кто-то хочет квартиру, кто-то прописку, кто-то просто чтобы не быть одному. Половина браков в мире начинается с расчёта, и ничего, живут. Он взрослый человек. Он сам решит, влюбляться ему или нет. Я никого не заставлю. Я просто попробую. А если он не влюбится, значит, не судьба, и я верну аванс. Или не верну. Или…

Я себе не верила. Ни одному слову. Я знала, что это гадко. Я помнила, как он смотрел на мой рисунок, — так, будто ему показали что-то, что он сам давно хотел увидеть. Я помнила, что он разломил пирожок пополам, хотя мог бы просто уйти.

Я подумала о маме в аптеке ночью. Одну. За стеклянной дверью, которая открывается кнопкой. И это вежливая пустая улыбка. Мой шеф бы сказал «мертвая».

Я достала телефон. Нашла номер, который удалила вчера из сообщений, но не из памяти. Открыла переписку. Пальцы дрожали, и я дважды стёрла первую букву.

Наконец я написала одно слово.

«Условия?»

Отправила. И тут же пожалела. Хотела удалить, но под сообщением уже стояли две галочки. Прочитано.

Через несколько минут не пришло сооющение. Это был банк. Мой банк, не «Северный капитал», а тот, в котором у меня карта со стипендией.

«Зачисление 500 000,00 . Баланс: 500 160,00 ».

Сто шестьдесят рублей были мои. Остальное — нет.

Следом пришло ещё одно сообщение.

«Рад, что вы приняли верное решение. Завтра в десять, офис Демидов-Строй, Кутузова, 14, двенадцатый этаж. И, Марианна: никто не должен знать. Даже ваша мать. В. А.».

Я сидела на остановке. Мимо проходили трамваи. На том берегу дороги стояла фабрика без одной буквы и всё помнила.

Глава 3. Семейный фонд

Марианна

Здание на Кутузова, 14, было из тех, что строили лет десять назад для будущего, которое так и не наступило. Стекло, бетон, вращающиеся двери, охранник за стойкой из серого камня. Двенадцатый этаж целиком принадлежал «Демидов-Строю», о чём сообщали золотые буквы прямо напротив лифта.

Я дизайнер. Ну, почти. Я замечаю такие вещи, даже когда не хочу. И я заметила, что половина этажа стоит тёмная. Что за стеклянными перегородками пустые столы, а на некоторых — коробки, перемотанные скотчем. Что на ковролине у входа серое пятно, которое никто не отчистил. Что фикус в огромной кадке у ресепшена засыхает: нижние листья жёлтые, земля потрескалась. Фикус в такой кадке стоит тысяч тридцать. Его не поливают, когда всем становится не до фикусов.

Девушка на ресепшене подняла на меня усталые глаза.

— Вы к Виктору Аркадьевичу? Проходите, он ждёт. Последняя дверь.

Я пошла по длинному коридору. В руках я держала папку — свою, с распечатками, потому что не знала, что ещё держать в руках, когда идёшь продавать себя.

* * *

Андрей

Я увидел её из своего кабинета. У меня стеклянная стена в коридор: отец считал, что руководство должно быть на виду, и пятнадцать лет назад это казалось ему очень современным.

Девушка шла по коридору медленно, как идут на экзамен, к которому не готовились. Худенькая, тёмные волосы собраны кое-как, серый пиджак явно не по размеру в плечах. Прижимала к груди папку, как щит. Очень молодая. Моложе, чем я думал.

Я знал, кто она. Отец не сказал мне её имени, но две недели назад за ужином, после третьей рюмки, произнёс фразу, от которой у меня до сих пор сводило скулы: «Глебу нужна девушка. Правильная. Я найду». Я тогда решил, что это коньяк. Отец часто говорит за ужином вещи, которые наутро забывает.

Он не забыл.

Она прошла мимо моей стены и не посмотрела на меня. Остановилась у отцовской двери, подняла руку постучать и замерла. Секунды на три. Я видел, как она закрыла глаза. Потом постучала.

Мне надо было встать. Выйти. Догнать её, сказать: «Уходите отсюда. Вы не понимаете, во что ввязываетесь». Я даже отодвинул кресло.

А потом я посмотрел на экран. На экране был открыт файл, который я составлял третью неделю. Список. Триста одиннадцать фамилий. Бригадиры, сметчики, водители, Нина Семёновна из бухгалтерии, которая работала у отца ещё когда он был маленький. И внизу, отдельной строкой, мои девчонки: Лиза и Варя, шесть и девять лет, у которых в январе заканчивается оплаченный год в школе.

Я придвинул кресло обратно. Закрыл файл.

Я ничего не сказал. Я сидел в своём стеклянном кабинете и смотрел, как за ней закрывается дверь. Это у нас семейное: закрывать двери.

* * *

Марианна

Кабинет Виктора Аркадьевича был большой и тёплый, весь в дереве и коже. Здесь фикусы поливали. Здесь пахло кофе и чем-то сладким, табачным, хотя пепельниц не было видно. На стене висели фотографии. Я подошла ближе, пока он заканчивал телефонный разговор, и стала разглядывать.

Чёрно-белые снимки строек. Краны над котлованами, рабочие в касках, улыбающиеся в объектив. Плотный седой мужчина с волевым подбородком перерезает ленточку у панельного дома. На следующей — тот же мужчина, постарше, с медалью на лацкане. Рядом — двое молодых: один высокий, серьёзный, другой пониже, улыбчивый, в нём я узнала Виктора Аркадьевича лет в тридцать.

И одна цветная. Летняя, выгоревшая. Деревянный дом на берегу реки, мостки, и на мостках мальчик лет восьми с удочкой. Тёмные волосы торчат вихром, на носу облупилась кожа. Мальчик смотрел в камеру серьёзно, без улыбки, как смотрят на взрослых, которые мешают ловить рыбу.

— Это Глеб, — сказал Виктор Аркадьевич у меня за спиной. Он уже положил трубку. — На Волге, у отца на даче. Ему тут восемь. В тот год он разобрал мои часы.

Он поддёрнул рукав пиджака и показал мне часы. Старые, механические, на потёртом кожаном ремешке. Странные для человека с перстнем на мизинце.

— Разобрал до винтика, на газете, пока я спал после обеда. Я проснулся, увидел и чуть не умер. А он посмотрел на меня вот так, — Виктор Аркадьевич кивнул на фотографию, — и сказал: «Не мешай, я понял, как они работают». И собрал. Одна деталь осталась лишняя. А часы пошли. Тридцать с лишним лет идут. Я их не снимаю.

Он сказал это с такой нежностью, что мне стало не по себе. Я почему-то думала, что он будет говорить о Глебе как о проблеме. А он говорил как о ребёнке, которого любит. И при этом платил мне, чтобы я этого ребёнка обманула. Я не знала, что страшнее: если бы он врал про нежность или если бы не врал.

— Садитесь, Марианна. Кофе? Нет? Как хотите. Вы хотели знать зачем. Я обещал рассказать.

Он сел не за стол, а в кресло напротив меня, как будто мы были не заказчик и исполнитель, а родственники на семейном совете.

— Человек на фотографиях — мой отец. Аркадий Ильич Демидов. Начинал прорабом, закончил управляющим крупной компании. В девяностые компания развалилась, а отец не развалился. Он построил вот это. — Виктор Аркадьевич обвёл рукой кабинет, этаж, здание. — «Демидов-Строй». Жилые дома, школы, две больницы. Когда он умер, шесть лет назад, основные деньги семьи он оставил не нам, а фонду. Семейному фонду. С очень странным завещанием.

Он помолчал.

— Этот высокий рядом со мной — мой старший брат. Павел. Отец Глеба. Павел был любимцем. Умница, архитектор, отцовская гордость. Погиб, когда Глебу было четырнадцать. Авария. Отец так и не оправился. И перенёс всё на внука. — Виктор Аркадьевич чуть улыбнулся, без радости. — Старик вбил себе в голову, что Глеб без семьи пропадёт. Что он слишком похож на отца: всё в работу, ничего в жизнь. И написал в завещании, что деньги фонда не будут выплачиваться никому — ни мне, ни Андрею, ни кому-либо ещё, — пока Глеб не женится.

— Это вообще законно? — спросила я.

— Вполне. Юристы проверяли. Многократно. — Он развёл руками. — Глеб над этим только смеётся. Ему ничего не нужно от семьи, ни денег, ни советов. У него своё бюро, своя жизнь, и он скорее съест свой диплом, чем женится, потому что так велел дед. Особенно после той истории.

— А вам нужны деньги.

Он посмотрел на меня. Тепло, внимательно. И кивнул.

— Мне нужны деньги. Мы много строили последние годы. Брали кредиты под будущие поступления. Казалось, что успеем, что Глеб остепенится, что всё как-то устроится. Не устроилось. Банки дали нам девяносто дней. Тридцать первого декабря компанию заберут за долги. Всё это. — Снова жест рукой. — Дело моего отца. Мой сын, который здесь работает. И триста человек, у которых в январе не будет работы.

Восемь лет. Часы. Триста человек. Тридцать первое декабря.

У нас с ним был один и тот же Новый год.

— Он не должен ничего знать, — сказал Виктор Аркадьевич. — Никогда. Если Глеб узнает, что его подталкивают, он не женится даже под дулом пистолета. Из чистого упрямства. Он такой с восьми лет.

Он встал, подошёл к столу и вернулся с толстой синей папкой. Положил мне на колени.

— Здесь всё, что вам нужно. Не бойтесь, ничего неприличного. Просто человек.

Я открыла. И сразу пожалела.

Это было похоже на досье из шпионского фильма, только написанное любящим родственником. Распечатанные листы, аккуратные подзаголовки.

«Распорядок». Встаёт в шесть. По вторникам и четвергам бассейн, в семь утра, до работы. В бюро с девяти до ночи. Обедает в «Ткаче» с тех пор, как снял офис на фабрике, почти каждый день, в половине первого. Капучино без сахара.

«Не любит». Ложь. Опоздания. Когда трогают его карандаши. Когда говорят «потом», «постараюсь». Людей, которые «умеют себя подать, но кроме этого ничего не умеют».

«Любит». Старый джаз. Водонапорную башню на Луговой, говорит, что это лучшее здание в городе. Плавать. Тишину. Мечтает о собаке.

«Не упоминать». Кира.

Под этим словом была фотография: Глеб лет двадцати пяти, моложе и мягче, с улыбкой, которую я бы у него никогда не заподозрила, и рядом девушка. Блондинка, тонкая, в светлом платье, с таким лицом, какие бывают у моделей в журналах про красивую жизнь. Она смотрела не в камеру, а куда-то в сторону. Как будто уже тогда знала, куда уйдёт.

Я закрыла папку. У меня было чувство, что я заглянула в чужую квартиру через замочную скважину и увидела человека, который думал, что он один.

— Вот ещё. — Виктор Аркадьевич протянул мне банковскую карту. — На расходы. Одежда, такси, салоны. Вы должны чувствовать себя уверенно.

— Нет.

Он приподнял брови.

— Только долг, — сказала я. — Ни копейки сверх. Мне не нужны ваши салоны.

Он посмотрел на меня с интересом. Так, наверное, коллекционер смотрит на марку, которая оказалась дороже, чем он думал. Потом убрал карту в карман.

— Как скажете. Но предложение остаётся в силе.

Я встала, прижимая к груди синюю папку, свою папку и свою гордость, которой осталось совсем немного, но я её всё равно несла.

— Виктор Аркадьевич. А если он не влюбится?

Он улыбнулся. Той же тёплой улыбкой, что и в ресторане.

— Влюбится. Я знаю своего мальчика. Вы, главное, не влюбитесь сами. Это было бы… непрофессионально.

* * *

В общаге у нас с Катей комната на двоих, четырнадцать метров, два окна во двор. Катя развела на подоконниках джунгли: фиалки, кактусы, лимон из косточки, который за три года вырос до колена и ни разу не зацвёл. Я обычно говорю, что живу в оранжерее, где мне сдают угол.

Катя слушала меня молча. Это было самое страшное: Катя никогда не слушает молча. Она сидела на своей кровати по-турецки, прижимая к себе подушку, и смотрела то на меня, то на синюю папку у меня на коленях, то опять на меня.

Когда я закончила, она долго молчала. Потом сказала:

— Ты сошла с ума.

— Да.

— Марианна, это же… Это как в сериале. Только в сериале все не по-настоящему.

— Покажи его. — Катя отбросила подушку.

Я открыла папку на фотографии с Кирой и закрыла пальцем Киру. Катя наклонилась, посмотрела. Посмотрела ещё. Откинулась назад.

— Ну… — сказала она. — Ну, я тебя, в принципе, понимаю.

— Катя! Это не из-за этого!

— Знаю, что не из-за этого. — Голос у неё стал серьёзный. — Я знаю, из-за чего. Сколько у тебя времени?

— Девяносто дней.

— А если не получится?

— Тогда маму выселят. А я верну аванс. Как-нибудь.

— А если получится? — тихо спросила Катя. — Ты об этом подумала? Что будет с ним, когда он узнает?

Я не подумала. Вернее, подумала, но так быстро, что не успела почувствовать. Как трогают горячую сковородку.

— Он не узнает.

Катя посмотрела на меня так, что я отвернулась к лимону.

Потом я достала блокнот. Обычный, на пружине, с котом на обложке, для набросков. Открыла на чистой странице и написала сверху крупно: «ПРАВИЛА». Подчеркнула. Подумала и дописала: «Чтобы не стать сволочью».

— Ты серьёзно? — спросила Катя.

— Абсолютно.

Я писала, а она читала через плечо.

«1. Не спать с ним ради сделки. Никогда.

2. Никогда не говорить ему о сделке. И вообще никому не говорить. Кроме Кати.

3. Не вредить его бюро. Ни словом, ни делом. Работать честно.

4. Не брать ни копейки сверх долга. Ни салонов, ни такси, ни платьев.

5. Выйти из игры, если станет больно кому-то, кроме меня».

Катя хмыкнула.

— Кодекс самурая для мошенницы.

— Я не мошенница.

— Ты взяла у человека пятьсот тысяч, чтобы влюбить в себя другого человека, Мари. Ты мошенница. Просто с кодексом. — Она забрала у меня блокнот и ручку. — Шестой пункт забыла.

— Какой?

Катя написала. Я посмотрела.

«6. Не влюбляться».

— Это даже не обсуждается, — сказала я. — Он сноб. Он забрал мой пирожок. Он пишет «переделать» на всём, что я делаю.

— Ага, — сказала Катя. Зачеркнула ручкой шестой пункт и написала его заново карандашом. Бледно, еле видно.

— Зачем карандашом?

— Чтобы потом стереть было легче.

Я отобрала блокнот. Она засмеялась, а потом перестала смеяться, подсела ко мне и обняла. Крепко, по-настоящему, как обнимают перед операцией.

— Я тебя прикрою, — сказала она мне в волосы. — Что бы ни было. Слышишь? Только не делай глупостей. Больших, я имею в виду. Маленькие ты уже сделала.

* * *

На следующий день, между парами, я пошла в отделение «Северного капитала» и внесла на мамин счёт пятьсот тысяч. Операционистка посмотрела на меня с уважением, будто я ограбила кого-то крупнее, чем она сама. Маме я сказала, что юрист из бюро договорился о частичном погашении и что бюро дало мне аванс под будущие проекты. Третья ложь. Я начала их считать, как пирожки на витрине, как пуговицы на ливрее швейцара. Мне казалось, что, пока я их считаю, я ещё не пропала.

Вечером, в половине девятого, ожил рабочий чат.

«Коллеги, Г. Д. вернулся из Казани. Собрание дизайнеров по Ткачу — завтра, 10:00, большая переговорная. Мари, теперь без вариантов, ты ему нужна лично. Принеси распечатки».

Лично.

Я смотрела на это слово, когда пришло ещё одно сообщение. С того самого номера. Я даже не удивилась, что он уже знает. Я начинала понимать, что он всегда всё знает.

«Идеально. Вам даже не придётся ничего подстраивать. В. А.».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner