Читать книгу Влюбить босса за 90 дней (Мила Роман) онлайн бесплатно на Bookz
Влюбить босса за 90 дней
Влюбить босса за 90 дней
Оценить:

5

Полная версия:

Влюбить босса за 90 дней

Мила Роман

Влюбить босса за 90 дней

Глава 1. Последний пирожок

Марианна

Банк позвонил, когда я сбегала по лестнице с третьего этажа. Лестница в нашем корпусе помнит, наверное, ещё студентов с логарифмическими линейками: ступени стёрты посередине в мягкие ложбинки, перила липкие от тысяч ладоней. Я прыгала через одну, прижимая к себе папку с распечатками, и считала в уме. Между парами сорок минут. До «Ткача» семь минут бегом. Значит, на еду остаётся двадцать шесть, если очередь не как в прошлый вторник.

Звонок. Номер был длинный, с восьмёркой в начале. Такие номера никогда не приносят ничего хорошего, но я всё равно ответила. Наверное, потому что воспитанная.

— Марианна Олеговна Соколова?

— Да.

— Вас беспокоит отдел по работе с просроченной задолженностью банка «Северный капитал». Вы указаны поручителем по кредитному договору Соколовой Галины Петровны.

Голос был женский, молодой и очень вежливый. Таким голосом в аэропорту объявляют, что рейс задерживается на неопределённое время, и просят сохранять спокойствие.

Я остановилась у вахты. Тётя Люба подняла глаза от кроссворда, и я отвернулась к стенду с расписанием, будто меня страшно интересовало, где у четвёртого курса физкультура.

— Слушаю.

— По договору образовалась просрочка в сто двадцать шесть дней. Мы неоднократно направляли уведомления по адресу регистрации заёмщика.

Неоднократно. Мама складывала их в обувную коробку на антресолях, не распечатывая. Я знала про коробку. Я тоже её не трогала. У нас в семье было такое правило: если не открывать конверт, то в нём ничего нет.

— Банк принял решение об обращении взыскания на предмет залога, — продолжала девушка ровно, как по бумажке. Скорее всего, по бумажке. — Если в течение девяноста календарных дней задолженность не будет погашена в полном объёме, квартира будет выставлена на торги. Вы понимаете, о чём я говорю?

— Понимаю.

— Желаете обсудить возможность реструктуризации?

— Мы её уже обсуждали. Весной. Вы отказали.

Пауза. Где-то там, в банке, девушка, должно быть, открыла другую вкладку.

— Тогда я обязана вас уведомить, что все дальнейшие действия будут осуществляться в установленном законом порядке. Всего доброго, Марианна Олеговна.

— И вам, — сказала я в уже гудящую трубку.

Девяносто дней. Я машинально посчитала. Сегодня было второе октября. Значит, примерно до Нового года. Банк дарил нам праздник: ёлку, мандарины и выселение.

— Сонечка, всё хорошо? — спросила тётя Люба. Она звала Сонечками всех студенток подряд, так было проще.

— Всё отлично, — сказала я и толкнула тяжёлую дверь.

На улице дуло. Октябрь в этом году начался сразу с ноября: ветер гонял по асфальту мокрые листья, и в лужах отражалась фабрика. Наш институт стоит прямо напротив неё, через дорогу и трамвайные пути. Красный кирпич, высокие окна в мелкий переплёт, труба, на которой когда-то белыми буквами было написано «ТКАЧ», а теперь осталось «Т АЧ», потому что «К» отвалилась ещё в девяностые. Бабушка проработала там тридцать один год. Я выросла в двух кварталах отсюда и в детстве думала, что фабрика — это такой замок, только без принцессы.

Телефон завибрировал снова. Мама. Конечно, мама: у неё на меня какой-то радар.

— Марусь, ты поела?

— Иду есть.

— Мне тут из банка письмо пришло. Толстое такое. Я пока не открывала, вечером посмотрю.

Я закрыла глаза. Ветер кинул мне в лицо горсть мелкого дождя.

— Мам, не открывай. Это про новый тариф на обслуживание, они всем рассылают. Я сама разберусь.

— Точно?

— Точно. Всё под контролем.

— Ты у меня умница, — сказала мама с облегчением, и от этого облегчения меня чуть не стошнило прямо на трамвайные пути.

* * *

Кафе «Ткач» занимает бывший буфет при проходной, поэтому у него до сих пор железная вертушка на входе, которая не крутится, и окошко, в котором когда-то выдавали пропуска. Теперь в окошке стоит кофемашина. Над ней меловая доска: «Пирожки 60. Чай 40. Кофе с собой. Обеды с 12 до 15». Сюда ходят все: грузчики со склада в оранжевых жилетах, девочки из колл-центра, айтишники из отремонтированного корпуса, где теперь лофты и стеклянные двери, и студенты, у которых до стипендии двести рублей. Двести рублей у меня и были. Две мятые сотни во внутреннем кармане куртки и обещание Саши из бюро, что бухгалтерия «вот-вот» оплатит мой счёт за сентябрь.

Очередь тянулась до вертушки. Я встала в хвост и начала считать пирожки на витрине. Это у меня с детства: когда нервничаю, считаю. Ступеньки, плитки, пуговицы на чужом пальто.

С капустой кончились. С мясом стоили девяносто и были для богатых. С яблоком — не еда. С картошкой оставался один. Золотистый, кривоватый, с трещинкой на боку, откуда выглядывала начинка. Мой.

Передо мной стояли четыре человека. Потом трое. Потом двое, и я уже чувствовала во рту вкус картошки с жареным луком, когда последний человек перед стойкой опустил телефон от уха.

До этого он минут пять с кем-то разговаривал. Говорил мало. «Да. Нет. Нет. Переделать». Голос низкий и такой спокойный, что от этого спокойствия хотелось встать по стойке смирно. Я ещё подумала: бедный тот, кому он это говорит. У меня у самой был такой «переделать» в жизни, по пять раз в неделю.

— Капучино, — сказал он тёте Зине. — И вот этот.

Он показал пальцем на витрину. На мой пирожок.

— Подождите! — сказала я вслух раньше, чем подумала.

Он обернулся. И тут я, честно говоря, немного растерялась, потому что ожидала увидеть кого-то другого. Не знаю кого. Командировочного дядьку с портфелем. А это был мужчина лет тридцати, высокий, в тёмном пальто, которое сидело на нём так, как пальто сидят только в рекламе часов. Тёмные волосы, короткая стрижка, жёсткий подбородок с вечерней тенью, хотя был ещё обед. Глаза серые и очень внимательные. Он посмотрел на меня сверху вниз, но не презрительно, а как смотрят на чертёж, в котором заметили ошибку и теперь ищут, где именно.

— Простите, — сказала я, уже понимая, что отступать поздно. — Вы не могли бы взять что-нибудь другое?

— Другое, — повторил он, будто пробовал слово на вкус и вкус ему не нравился.

— Ну да. Вон, «Цезарь» есть. Сэндвич с лососем. Тирамису. Ну возьмите что-нибудь другое. Вы же его даже не съедите. У вас лицо человека, который ест только устриц.

За моей спиной кто-то хрюкнул. Грузчик в оранжевом жилете с интересом вытянул шею. Девочки из колл-центра перестали обсуждать начальницу.

Мужчина в пальто чуть приподнял бровь. На миллиметр, не больше.

— А у вас лицо человека, — сказал он, — который пытается решить свои проблемы за чужой счёт.

— Не за чужой. За счёт пирожка.

— Пирожок пока ничей. А в очереди первый я.

— Зато я первая его увидела. Ещё от вертушки. У нас с ним серьезные отношения.

Теперь засмеялись уже открыто. Тётя Зина, которая за двадцать лет работы видела всё, включая драку двух бригадиров из-за последней ватрушки, упёрла руки в бока.

— Молодые люди, вы мне очередь не держите. Зайка, тебе с собой или здесь?

«Зайкой» был он. Я бы многое отдала, чтобы увидеть, как ещё кто-нибудь в жизни называет его зайкой, но лицо у него не дрогнуло.

— Здесь, — сказал он. — Капучино и пирожок.

Пиликнул терминал. Тётя Зина положила мой пирожок на тарелку. Мой пирожок уехал на подносе в чужую жизнь.

— Девушка, а вам? — спросила тётя Зина уже меня.

Я посмотрела на витрину. Сэндвич с лососем стоил триста восемьдесят. «Цезарь» — четыреста двадцать. Тирамису я даже не стала смотреть, чтобы не расстраиваться.

— Чай. Чёрный.

— И всё?

— И всё.

Сорок рублей. У меня осталось сто шестьдесят до пятницы. Я встала у края стойки ждать, пока заварится пакетик, и разглядывала трещину на кафеле, чтобы не разглядывать никого.

Вот тогда это и случилось. Мужчина в пальто, проходя мимо со своим подносом, остановился рядом. Взял пирожок двумя пальцами, разломил его пополам — ровно, будто по линейке, — и положил одну половину на мою пустую тарелку, рядом с чаем. Ничего не сказал. Даже не посмотрел. Пошёл к столику у окна.

Я застыла. Внутри поднималось что-то горячее и обидное. Я хотела догнать его, швырнуть эту половину ему на поднос и сказать что-нибудь такое, после чего он бы до вечера не мог прийти в себя. Я даже придумала, что именно. И тут мой желудок, не евший с семи утра, заурчал на всё кафе. Громко. С переливами.

Грузчик в оранжевом жилете сочувственно отвёл глаза.

Я взяла пирожок.

Самое обидное, что он был тёплый. Мягкий, с хрустящей корочкой, и картошка внутри была с жареным луком, как я люблю. Я стояла у края стойки, ела половину чужого пирожка и ненавидела себя, его, тётю Зину, банк «Северный капитал» и всё человечество, кроме, может быть, повара. Выбора у меня не было. Ни денег, ни пирожков.

Он сел за столик у окна, где его уже ждали. Напротив сидел пожилой мужчина: седые волосы, зачёсанные назад, мягкий шарф, загорелое лицо человека, который часто бывает там, где в октябре тепло. Он что-то говорил, наклонившись вперёд, и жестикулировал, а мой сноб слушал с каменным лицом и пил капучино. Свою половину пирожка он так и не тронул. Я знала. Я же говорила: устрицы.

Два раза он сказал: «Нет». Я не слышала, но видела по губам. Второй раз — так, что пожилой откинулся на спинку стула и развёл руками.

И тут пожилой посмотрел на меня. Прямо через всё кафе. Посмотрел внимательно, с каким-то весёлым интересом, будто я была не девушкой с половиной пирожка, а неожиданной картой, которая пришла ему в игре. А потом чуть приподнял свою чашку. Как будто за моё здоровье.

Я отвернулась. Часы над кофемашиной показывали двенадцать сорок девять. Пара у Шумилиной начиналась в час десять, а Шумилина опоздавших не пускала, а потом на экзамене спрашивала по полной программе с припиской «вы же любите гулять».

Я схватила стаканчик с чаем, недопитым и обжигающим, подхватила папку и рванула к выходу.

Он тоже шёл к выходу. С телефоном у уха, быстрым шагом, не глядя по сторонам. Это я поняла уже потом, когда восстанавливала события, как следователь. В тот момент я поняла только одно: перед дверью вдруг возникло тёмное пальто, и мы влетели друг в друга.

Чай выплеснулся. Весь. На пальто, на рукав, на белоснежную манжету рубашки, которая выглядывала из-под рукава. Папка выскользнула у меня из-под мышки, раскрылась в полёте, как птица, и распечатки веером легли на мокрый кафель у порога, куда весь обед заходили люди с улицы.

На секунду стало очень тихо. Даже кофемашина, кажется, перестала шипеть.

— Вы это специально? — спросил он.

Он не кричал. Он вообще, как я поняла, не из тех, кто кричит. Он сказал это ледяным, ровным голосом, и от этого голоса мне захотелось стать очень маленькой и уйти жить под вертушку.

— Нет! Простите, я… у меня пара, я опаздываю…

— Я заметил. Это ваше основное состояние.

Я выдернула из держателя на стойке пачку салфеток и начала промокать ему рукав. Он отступил на шаг.

— Не надо. Вы делаете хуже.

— Я заплачу за химчистку, — сказала я, и голос у меня дрогнул, потому что я тут же прикинула, сколько стоит химчистка такого пальто. Наверное, как моя стипендия за полгода.

— Не заплатите, — сказал он.

И это было так точно, так безжалостно правильно, что у меня загорелись уши. Я присела на корточки и начала собирать распечатки. Пальцы не слушались. Листы липли к мокрой плитке. На одном уже расплылся грязный след от чьего-то ботинка, прямо по свету из высоких окон, который я рисовала до трёх ночи.

Он тоже присел. Я думала, чтобы помочь, и уже собиралась сказать, что справлюсь сама. Но он поднял один лист и замер.

Это была визуализация ткацкого цеха. Того самого, через дорогу. Я рисовала его таким, каким он мог бы стать: кирпичные стены, оставленные как есть, со следами от старых креплений; огромные окна до потолка; длинные деревянные столы, за которыми сидят люди с ноутбуками и с детьми; и посередине, под стеклянным колпаком, настоящий старый ткацкий станок, бабушкин, который я срисовала с фотографии из заводского музея. В углу листа стоял логотип бюро, мелкими буквами, как положено: «Демидов и партнёры».

Он смотрел на лист. Слишком долго. Я видела, как его глаза двигаются по картинке: от окон к столам, от столов к станку. Потом к логотипу в углу. Потом снова к станку.

Я ждала, что он что-нибудь скажет. Что-нибудь едкое. Например, что так не рисуют. Что это наивно. Что свет мёртвый.

Он ничего не сказал. Протянул мне лист, поднялся, отряхнул мокрый рукав одним коротким движением и вышел. Дверь за ним качнулась на петлях.

Я смотрела через стекло, как он переходит двор и скрывается в отремонтированном корпусе, в том самом, со стеклянными дверями. Мокрое пятно на его плече было видно даже отсюда.

— Сноб, — сказала я вслух. — Сноб в мокром пальто.

— Да ладно тебе, — сказал грузчик в оранжевом жилете, проходя мимо. — Пирожком то он поделился.

* * *

На пару я всё-таки успела. Влетела за минуту до звонка и упала на скамью рядом с Катей. Шумилина посмотрела на меня поверх очков, но промолчала.

— Ты чего красная? — шёпотом спросила Катя.

— Бежала.

— От кого?

Я рассказала ей коротко, пока Шумилина включала проектор. Про пирожок. Про устриц. Про чай на пальто. Про банк не рассказала. Про долг Катя и так знала больше, чем кто-нибудь ещё в мире, и я не хотела видеть у неё на лице то самое выражение, с которым смотрят на человека, у которого кто-то умер. Хватит. Мне его хватило два года назад.

— Красивый? — спросила Катя.

— Не заметила.

— Значит, красивый, — кивнула Катя и записала в тетрадь тему лекции.

— Катя!

— Соколова, — сказала Шумилина, не оборачиваясь от экрана. — Вам тоже интересно, или вы пришли пообщаться?

Мне было неинтересно. Мне было никак. Полтора часа я смотрела на слайды с интерьерами двадцатых годов и думала не про конструктивизм, а про то, как он смотрел на мой цех. Будто узнал. Будто видел его раньше.

* * *

Сообщение от Саши пришло вечером, когда я уже ехала в трамвае к маме. Мама в эту неделю работала в ночь, в круглосуточной аптеке на Заводской, и я ночевала у неё, чтобы квартира не стояла пустой. Так я говорила маме. На самом деле я просто не могла спать в общаге, зная, что в обувной коробке на антресолях лежат конверты.

Рабочий чат «Фабрика / визуал» обычно молчал, кроме тех случаев, когда Саша кидал туда очередной скриншот с красными пометками. Пометки ставил не Саша. Их ставил шеф.

«Внимание, коллеги. Завтра в 11:00 Г. Д. хочет лично видеть всех дизайнеров по Ткачу. Большая переговорная. Мари, ты тоже должна быть. Без отмазок».

Я написала: «У меня пара в 11».

Саша ответил через минуту: «Прогуляешь. Г. Д. не переносит встречи. Г. Д. переносит людей. В другие бюро или на улицу».

И смайлик. Саша был добрый человек, и смайлик должен был смягчить. Он не смягчил.

Я работала на бюро «Демидов и партнёры» пять месяцев. Удалённо, вне штата, по договору, за деньги, которых хватало ровно на общагу, проезд и иногда на маму. Саша нашёл меня на студенческом конкурсе и написал сам: им нужен был кто-то, кто быстро и недорого рисует визуализации. Я рисовала быстро. И недорого. И за пять месяцев ни разу не видела человека, на которого работаю.

Зато я знала его почерк. Красная линия в электронном файле, тонкая и злая, и всегда одно и то же слово.

«Свет мёртвый. Переделать».

«Люди не сидят на таких диванах. Вы когда-нибудь на таком сидели? Переделать».

«Это не цех, это морг. Переделать».

И подпись: Г. Д.

Я представляла его так: лет пятидесяти, лысеющий, с животом, в свитере с оленями, потому что архитекторы старой школы всегда носят свитера. Сидит в кабинете, где все стены увешаны дипломами, пьёт растворимый кофе из кружки «Лучшему начальнику» и ставит красные пометки, получая от этого почти физическое удовольствие. Я его почти любила. Как любят хорошего врага: он был удобный. Все мои неудачи можно было складывать к нему в карман.

Теперь мне предстояло с ним встретиться. Завтра в одиннадцать.

«Хорошо», — написала я Саше.

* * *

Мамина квартира пахла её духами, валерьянкой и жареной картошкой: мама жарила её каждый вечер перед сменой, даже если не успевала поесть. На кухне всё было так же, как два года назад. Клеёнка в мелкие лимоны. Магнит с Анапой на холодильнике. Папина кружка с отбитой ручкой на верхней полке, из которой никто не пил, но и выбросить её никто не мог.

Я поставила табуретку под антресоли и достала обувную коробку.

Конвертов было одиннадцать. Я разложила их на клеёнке по датам, как пасьянс, и начала открывать. Медленно. Ножом для масла, чтобы не порвать.

Кредит мама взяла три года назад, когда папе нужна была операция, а потом курс лечения, которого не было в квоте. Квартира ушла в залог, а я пошла в поручители, потому что банку нужен был поручитель. Мне было девятнадцать, и я не понимала, что подписываю. Нет. Я понимала. Мне просто было всё равно, что подписывать, если это поможет папе.

Не помогло. Папа умер в феврале, через полтора года. Долг остался.

В последнем письме была таблица. Основной долг. Проценты. Пени. Неустойка. Расходы на взыскание. Итоговая сумма внизу, жирным шрифтом.

Три миллиона четыреста двенадцать тысяч триста восемь рублей.

Я смотрела на эту цифру, и она никак не хотела становиться настоящей. Я знала, что долг большой. Мама говорила «большой», я говорила «большой», и мы обе, кажется, договорились не уточнять. Теперь уточнение лежало передо мной на клеёнке с лимонами.

Я открыла калькулятор на телефоне. Стипендия — три тысячи двести. Фриланс — от двадцати до сорока, когда как и когда бухгалтерия соизволит. Мамина зарплата фармацевта — тридцать восемь, из которых она больше половины отдавала банку, пока не перестала, потому что надо было что-то есть.

Я посчитала. Если я не буду есть, пить, платить за общагу, ездить на трамвае, покупать краски и болеть, то я закрою этот долг через семь лет и четыре месяца.

У меня было девяносто дней.

В коробке под конвертами лежал ещё листок. Сложенный вчетверо, из блокнота в клетку. Я развернула. Папин почерк, крупный, с наклоном влево, потому что он был левша:

«Галя, не волнуйся. Прорвёмся. Я тебе обещаю».

Я сложила листок обратно. Положила его на дно коробки. Сверху положила конверты, по датам. Закрыла крышку, поставила коробку на антресоли и слезла с табуретки.

Плакать я не стала. Если начать сейчас, я не остановлюсь до утра, а утром мне надо быть в переговорной с лицом человека, которому платят за визуализации, а не человека, которого через девяносто дней выселят вместе с мамой. Я умылась холодной водой, налила себе чаю в обычную кружку и села у окна. Отсюда была видна труба. «Т АЧ». Без «К». Бабушка говорила: «Фабрике без буквы ничего, она и так всё помнит».

Телефон тренькнул в половине первого ночи.

Неизвестный номер. Сообщение.

«Марианна? Я сидел за соседним столиком. Сегодня вы поругались с моим племянником. Это был Глеб Демидов. Давайте выпьем кофе, я угощаю. И пирожков будет сколько угодно. В. А.».

Я прочитала его один раз. Потом второй. На третий до меня дошло.

Глеб Демидов.

Г. Д.

«Свет мёртвый. Переделать».

Не пятьдесят лет. Не свитер с оленями. Тёмное пальто, серые глаза и мой пирожок с картошкой, разломленный ровно, как по линейке. И мой чай на его белой манжете.

И следом пришла ещё одна мысль, медленно, как холод по спине. Откуда человек за соседним столиком знает моё имя? И мой номер?

До собрания в большой переговорной оставалось десять с половиной часов.

— Ну всё, — сказала я пустой кухне. — Переделать.

Глава 2. Цена одного согласия

Марианна

Я проспала три часа и проснулась от того, что в замке повернулся ключ. Мама пришла со смены в восемь, пахнущая аптекой и холодом, с пакетом из круглосуточного магазина.

— Ты чего не в общаге? — спросила она, заглядывая в комнату.

— Соскучилась.

— Врёшь, — сказала мама и улыбнулась. Она всегда так говорила, когда я врала, и всегда при этом улыбалась, потому что не верила, что я вру всерьёз.

Она поставила чайник, я пошла в душ. Пока вода текла по лицу, я репетировала. «Здравствуйте, Глеб…» — как его по отчеству? Я не знала его отчества. Я не знала о нём ничего, кроме того, что он не любит мёртвый свет, диваны, на которых никто не сидел, и девушек с чаем. «Здравствуйте. Меня зовут Марианна, я рисую ваши визуализации. И я вчера облила вас чаем. И назвала снобом. Правда, уже после того, как вы ушли, так что это не считается».

Из всей моей одежды на собрание годился только серый пиджак, купленный на защиту курсовой. Я надела его, джинсы и ботинки, посмотрела в зеркало и решила, что выгляжу как студентка, которая пытается выглядеть не как студентка. Это было честно.

В десять пятнадцать, когда я уже стояла на остановке, пришло сообщение от Саши.

«Отбой, коллеги. Г. Д. улетел в Казань, там на объекте форс-мажор. Собрание переносится. Дату скажу».

Я выдохнула так, что женщина рядом обернулась. А уже через секунду, мне стало обидно. Я вообще-то готовилась. Даже пиджак надела.

В десять сорок телефон тренькнул снова. Тот же номер, что ночью.

«Я понимаю, что моё сообщение выглядело странно. Не волнуйтесь, я не маньяк. Я просто дядя. Ресторан Фрегат на набережной, сегодня в час. Речь о вашей маме. В. А.».

Речь о вашей маме.

Я стояла на остановке в своем пиджаке и смотрела, как мимо проходит мой трамвай, на котором я должна была ехать на пару по истории искусств. Потом второй.

* * *

«Фрегат» был из тех мест, мимо которых я ходила всю жизнь, но ни разу не заходила, потому что у входа стоял швейцар. Настоящий, в ливрее, с золотыми пуговицами. Я посчитала пуговицы, пока он открывал мне дверь. Восемь.

Внутри было тихо и пахло деньгами. Белые скатерти. Окна в пол, за ними река, серая и широкая. Официанты двигались бесшумно, как в аквариуме.

Мужчина помахал мне рукой. Он сидел у окна. Тот самый пожилой человек из кафе: седые волосы назад, мягкий шарф цвета топлёного молока, загар. Ему было лет шестьдесят. Но держался легко, по-молодому, и встал, когда я подошла. Встал, отодвинул мне стул. Мне в жизни никто не отодвигал стул.

— Марианна. Спасибо, что пришли. Виктор Аркадьевич Демидов.

Голос у него был тёплый, бархатный, такой, каким в старых фильмах читают сказки. Рукопожатие сухое и крепкое. На мизинце перстень с тёмным камнем.

— Откуда у вас мой номер? — спросила я вместо «здравствуйте».

Он засмеялся. Хорошо засмеялся, необидно.

— Прямо с порога. Вы мне нравитесь всё больше. Садитесь, пожалуйста, я заказал.

Официант поставил передо мной тарелку. На тарелке, на белой салфетке, лежали маленькие пирожки. Шесть штук. Румяные, аккуратные, как с картинки.

— С картошкой, — сказал Виктор Аркадьевич. — Здесь их не подают, но шеф мне кое-чем обязан. Я ведь обещал: сколько угодно.

Я не притронулась к ним. Я положила руки на колени и сжала пальцы.

— Откуда у вас мой номер?

— Я старый человек, Марианна. У меня много знакомых, и все они любят помогать. — Он развёл руками, и перстень поймал свет. — Номер — это мелочь. Я знаю, что вы на пятом курсе дизайна интерьера, хотя должны были закончить в прошлом году. Знаю, что брали академический отпуск. Знаю, почему. Мне очень жаль вашего отца.

У меня похолодели кончики пальцев.

— Знаю, что вы пять месяцев рисуете для бюро моего племянника и что он платит вам непростительно мало, хотя, может быть, и не знает об этом: деньгами у него занимается бухгалтер. Знаю, что ваша мама работает фармацевтом на Заводской. И знаю про «Северный капитал». Три миллиона четыреста, если не ошибаюсь? С копейками.

Я встала.

— До свидания.

— Сядьте, — сказал он мягко. Не приказал. Попросил. Но так, что я почему-то осталась стоять, а не ушла. — Сядьте, я не враг. Я пришёл предложить вам выход. Выслушайте, а потом уйдёте, если захотите. Двери здесь, как видите, открывают до того как вы попросили об этом.

Я села на край стула.

Он налил мне воды из графина. Подождал, пока я сделаю глоток. Он вообще всё делал так: подождёт, нальёт, отодвинет. Как будто я была гостьей, которую он давно ждал.

— Мой племянник, — начал он, — очень талантливый и очень одинокий человек. Пять лет назад с ним случилась одна история, неприятная. Невеста, партнёр. Не буду утомлять. С тех пор он закрылся. Работает по шестнадцать часов, ни с кем не встречается, никому не верит. Семье это, как вы понимаете, больно.

— Сочувствую, — сказала я. — При чём здесь я?

— При том, что вчера в кафе произошло то, чего я не видел давно. С ним поругалась девушка. И он ответил. Он не отвернулся, не надел наушники, не ушёл. Он ответил, Марианна. А потом еще и поделился с вами пирожком. — Виктор Аркадьевич покачал головой, будто до сих пор не верил. — Вы первая за пять лет, он обратил на девушку внимание. И этой девушкой оказались вы. Он запомнил вас. Я видел его лицо. А потом он увидел ваш рисунок. Глеб так смотрит только на рисунки. Ни на одну женщину он так не смотрел.

bannerbanner