День барсука

– Бабуль, ты зачем мне это рассказываешь? Запутался я и уже не понимаю кто я и где я. – спросил я бабушку. – Это все во сне или наяву? Ты же завтра вернешься домой и всё объяснишь?

– Не будет завтра, Ромочка. Послушай меня внимательно, внучок. Не увидишь ты ни меня, ни маму свою. И завтра тоже не настанет. Теперь у тебя всё время будет сегодня. У тебя, Ромочка, инсульт, и душа твоя пока ждёт, что будет с твоим телом. Может, спасут тебя доктора, может, и нет. Но в больнице без тебя разберутся. Твоя помощь врачам не нужна. Все, что мог ты уже сделал. Организм свой довел до ручки. Говорила я тебе: береги себя, не думай, что вечный. Тело тебе от Бога дано, ему и возвращать придется, а ты, то гулял, как последний день живешь, то пахал сутками как каторжный.

– Но главное – душа, Ромашка! – Немного укоризненно помолчав, продолжила бабушка. – Всю жизнь мы с мамой твоей Бога за тебя просили. Может услышал он наши молитвы, а может всем людям второй шанс дается, я не знаю. Я знаю только, что пока не исправишь ты свои ошибки, так и будешь этим днем жить. Время у тебя есть, чтобы все поправить, но немного.

– Разберись, Рома со своими женщинами. Кого можешь сделай счастливой.

Кого не можешь осчастливить, поддержи в трудную минуту хотя бы словом. Не забывай тех, кому ты дорог, не проходи мимо их жизни как случайный прохожий. Любят они тебя, дурочки. Любят, что легко с тобой. Что ты ласковый и нежный, сильный и умный. А потом сгорают душой в твоем огне, и остаются только головешки в сердце на всю жизнь. Ты дальше идешь по жизни. Такой же красивый и уверенный в себе, и не замечаешь, что после тебя девчонки как сломанные цветочки остаются. Кого-то заботливые руки еще отходят и зацветут они, а многие после тебя так и не поднимут голову к солнцу всю жизнь.

– Бабуль, ты страшные вещи говоришь про меня. Кому я жизнь сломал? Я еще и не любил ни кого по-настоящему.

– В том-то и беда Ромашка. Ты не любил, а девочки верили, что полюбишь.

– И что мне делать-то тогда? Жениться, что ли, сразу? Или вообще к девчонкам не подходить? И это… если я там умираю, то зачем всё это нужно здесь?

– Прощай Ромашка. Разберешься во всем сам. Ты у нас самый добрый и самый умный. Думай о тех, кто рядом с тобой, кто доверился тебе. Заботься о близких людях, и всё будет хорошо. Спи, родной. Спи.

Сундук

На следующее утро я проснулся весь разбитый. Все тело болело, а голова очень болела.

– Ромочка, я же слышу, что ты проснулся. Вставай, внучок. Покушай, пока горячее. Я сейчас пойду за молоком и знаю, что разогревать ты поленишься и будешь есть холодное. – Донесся из кухни, ласковый и такой родной голос бабушки.

Уфф. Слава богу. Мне просто опять снился кошмар. Надо же, как всё реалистично было во сне про вчерашний день и особенно ночь. Еще немного и поверил бы, что я уже старый и должен искупать чужие грехи. Отвечать за косяки кого-то старика, которые я еще не совершил, но они уже случились, а иначе мне кирдык пришел.

«Ничего я не старый. Мне сорок девять лет. Вернее, тебе сорок девять лет. Нам сорок девять лет, короче. В мое время, ну в то время, когда я жил и, как вчера выяснилось, собираюсь умереть, вполне себе нормальный возраст. Люди в эти годы женятся и детей рожают».

– Слышь, сундук говорящий! Тебя не существует! Просто у меня голова болит и может даже температура. Вот ты мне и мерещишься.

«Сам ты… Ранец. Тебе бабушка всё объяснила ночью. Что непонятно? Неужели я был такой тупой», – начал обзываться этот ненормальный.

Блин! Голова! Сейчас просто развалится на куски. Я уже понял, что боль накатывает, когда я что-нибудь узнаю про будущее, как будто кто-то запрещает мне заглядывать в предстоящую жизнь и наказывает ударами по башке, если я не подчиняюсь. Все-все, не думаю я больше об этом. Я вскочил с дивана и даже не умываясь, рванул на кухню.

На кухне я не увидел ничего не обычного. Все как обычно, правда, бабушки уже не было. На столе, точно так же как и вчера, стоит сковородка с яичницей и чашка чая. Численник, или как иногда говорит бабушка «чисельник», снова показывает шестое июля. Бабушка у меня боевая, очень интеллигентная и грамотная, но иногда любит включить режим «Хохлома» и прикидываться простушкой.

То, что сегодня я снова не увидел бабушку, на столе опять яичница, а на календаре, так же как и вчера – шестое июля, еще ничего не подтверждает.

Все очень просто объясняется. Бабушка уже ушла за молоком в магазин за углом. Яичница на завтрак у нас бывает часто, а листок на календаре бабушка могла и забыть оторвать.

Я вот прям уверен, что ничего не произошло, наверно грипп подхватил вот и ломает меня, а в голову всякая чушь лезет. Решено – буду лежать на диване и ждать бабушку. Когда она придет из магазина, расскажу ей всё, что приснилось мне ночью. Бабушка посмеется, погладит меня по голове и скажет, что я выдумщик.

«Ранец, хватит придуриваться. Всё ты уже понял. Это не следующее утро, а то же самое, что было вчера. Мы застряли в одном дне твоей жизни. День Сурка, блин! Мы в какой-то другой реальности, где должны всё исправить, и тогда вернемся в нормальную жизнь. Или смерть, в моем случае».

– Почему это я, вдруг, Ранец? И что за день Сурка?

«Ну если я сундук, то ты, значит, Ранец. Тоже из семейства сумчатых. Не могу же я тебя Рома называть. Это моё имя. Если хочешь, могу тебя называть Шкет или Щегол. Могу еще тебя на американский манер называть Джуниор, но не думаю, что это тебе понравится больше. Можно еще Салага. Хочешь быть Салагой?»

– Нарываешься?

«Нет. Просто шучу. А, День сурка – это фильм такой, голливудский. Там главный герой никак не может выбраться из одного дня своей жизни, пока не совершит все хорошие поступки, какие только можно».

– Болтун ты, Сундук.

«Прекращай давай обзываться. Тем более я – это ты и есть. Я-то себя узнаю молодого и поэтому не сомневаюсь в словах бабушки. А тебе наверно тяжело. Хотя мне тоже нелегко понимать, что я сейчас умираю. Ладно. Что толку ныть сидеть. Что делать-то будем, Малой?»

– Что делать, что делать. Я могу ничего не делать. Просто балдеть на каникулах. С пацанами гулять, за девчонками ухаживать. Рыбалка там, ягоды-грибы всякие. Осенью в институт пойду, потом инженером буду работать. И это… Малой тоже не очень звучит, но лучше, чем Ранец.

«А я и не против, чтобы ты балдел. Я в этот момент, тоже получаю позитив. Но бабушка сказала, что у нас мало времени. Мне кажется, что если ты протянешь время, то случится что-то трагическое и необратимое».

– Сундук ты завязывай, как в телеке говорить. Трагическое, необратимое. Без тебя понимаю, что мы в жопе. Думаю я. Ты тоже думай.

«И вот еще что, Малой. Инженером ты никогда не будешь работать».

«Черт! У меня тоже голова сейчас чуть не взорвалась. Видимо, установлен ментальный запрет на передачу тебе информации о будущем. Непонятно, зачем это ограничение, мы же все равно в каком-то параллельном мире. Получается, я не классический попаданец, и мы не сможем доллары с биткойнами скупать в твоем времени, чтобы я миллиардером стал в своем. Жаль, конечно. Доллары мне, умирающему в будущем, не нужны, но вдруг биткойны на том свете котируются? Они же из чистой энергии, виртуальные».

– Не может у тебя голова взорваться. Нет ее у тебя. А все остальное, что ты сказал – я не понял.

Умылся, позавтракал. Посмотрел в холодильник. Кастрюля с супом снова была полная.

«Малой, а ты фильм «Место встречи изменить нельзя» видел?»

– Видел, конечно. Классный фильм. Когда он по телеку шёл на улице ни одной живой души не было. Все сидели по домам и пялились в голубые экраны. А что?

«А то. У нас с тобой все как в том кине. Может измениться всё, но место встречи изменить нельзя. Пошли к Тане на день рождения».

Снова Таня

И вот я опять, как дурак, стою перед знакомой дверью.

Долго жму на кнопку звонка, надеясь, что мне никто не откроет.

Дверь открывается, и я вижу взволнованную Таню во вчерашнем улетном наряде.

– С днем рождения, Таня!

Таня берет меня за руку и, знакомо цокая каблучками, ведет к столику рядом с диваном…

Все было даже лучше, чем вчера. Я хотел насладиться каждой клеточкой тела Тани. Она словно поняла меня и тоже, пылко и как-то даже отчаянно, отдалась моим ласкам, награждая меня в ответ своей нежностью.

И вот я снова уставший лежу на диване, положив голову на ноги сидящей в изголовье Тане, а она треплет мне волосы, гладит по голове и задумчиво смотрит в сторону открытого окна.

– О чем задумалась, Танюш?

– Ты никогда не называл меня Танюшей. Все время только Таней. Когда ты так говорил, мне иногда слышалось «Тетя Таня» и я тогда понимала, что намного старше тебя. Что я взрослая женщина, а ты почти еще ребенок. А сейчас ты сказал: «Танюша» и я чувствую, что рядом со мной взрослый мужчина. Ты когда успел вырасти, мой сладенький?

– Танюша! Я так рад, что ты у меня есть. Что я пошел тогда следом за тобой, когда ты вышла из автобуса. Что…

– Ром. Подожди. Ты меня сейчас пугаешь. Мне уже в постели казалось, что ты будто прощаешься со мной. Это так и есть? Я сейчас от твоих слов прям расплачусь. Что случилось, мой милый? Я тебе надоела? Или ты решил, что я слишком старая для тебя, да? – всхлипывая, спросила у меня Таня.

Задрав голову, на самой лучшей в мире подушке, прижавшись щекой к шелковистой коже мягкого живота, я любуюсь моей красавицей. Она склонила свою голову ко мне и вижу, между двух прелестных холмов, с шоколадными вершинками, огромные черные молящие глаза, словно заколдованные озера, наполненные еще не хлынувшими слезами.

«Господи, прими мою душу! Красота-то какая! Я, оказывается, это когда-то это видел! Спасибо тебе, Малой. После этих воспоминаний мне и умирать не так страшно. Сделай то, что я не смог. Сделай Танечку счастливой, пожалуйста».

– Рома! Я понимаю, что слишком взрослая для тебя. Я каждый день думаю, что я бы все отдала, чтобы быть хотя бы на несколько лет младше. Я бы тогда ни на шаг не отходила от тебя, пока ты, дурачок мой, не понял бы, что никакая другая не будет любить больше, чем я. Я знаю, что говорю сумасшедшие вещи, но это не выходит у меня из головы. Прости мой сладенький, вот такая уж я дура.

«Малой, а ведь она действительно любит тебя. Вернее, любила… Меня… А я настоящая скотина, если смог забыть ее».

– Танюша! Не говори, пожалуйста, глупости. Ты самая лучшая девушка на свете. Ты умная, красивая, ласковая. Но я чувствую, что твои мысли не со мной. Я для тебя так, игрушка. Любимая, но игрушка. Ты любишь своего мужа. Мы оба это знаем. Я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Ты обязательно должна быть счастлива. Тебе просто надо с ним поговорить обо всем. Даже о том, что, тебе нравится в постели. Рассказать мужу, что ты хочешь, спросить, что хочет он.

– Не знаю, мой сладенький. Когда Олежек со мной, слов нет, мне спокойно. Он надежный, и я знаю, что он любит меня. Олежка очень хороший человек и заботливый муж. Наверно, будет потрясным отцом для детей. Он очень хочет детей. Днем я смотрю на него и радуюсь, что он – мой муж, а по ночам, хочу трогать тебя, целовать всего с макушки до пяток, вдыхать твой запах. Хоть я понимаю, что это невозможно, но хочу, чтобы рядом был ты, а не он.

– Понимаешь Танюш, я ведь не смогу быть рядом с тобой долго. Мне уже скоро в армию уходить, а потом по распределению после института уезжать надо будет. Это, во-первых. А во-вторых, муж же у тебя умный человек, инженер. Мне кажется, он рано или поздно догадается, что ты бегаешь ко мне. И чем это тогда кончится? Разводом и кучей грязных сплетен? Твоя подруга, которая хозяйка этой квартиры, ведь знает, чем мы тут с тобой занимаемся?

– Знает. Когда я у нее ключи попросила, я не говорила, конечно, для чего они мне, но что тут говорить-то. Давно небось поняла. Не крестиком же я хожу вышивать в ее квартиру. Я вообще удивилась, что она дала мне ключи и разрешила сюда приходить. А, один раз мне даже почудилось, что она смотрела из окна соседнего подъезда, как я выходила отсюда. Там был силуэт такой, похожий на нее, но, когда я остановилась и посмотрела в ту сторону, женщина сразу отошла от окна. А зайти в чужой подъезд и посмотреть кто это, я побоялась.

– И еще, Ромочка, знаешь, мне иногда кажется, что ей нравится мой муж. Я, несколько раз замечала, как она, у нас в гостях, когда думает, что на нее никто не обращает внимания, ласково так, смотрит на моего Олежку. А я в это время гляжу на нее, и мне даже страшно становится. Подбросит еще, гадюка, какую записку в наш почтовый ящик или по телефону позвонит мужу, когда я здесь, с тобой, и гадости про меня наговорит.

– Танюш! Послушай меня, пожалуйста, – я сел на диван, рядом с расстроенной девушкой, готовой снова расплакаться, и взял ее за руки. – Я не могу сказать, что я люблю тебя, просто потому, что не знаю, что это такое. Мне еще не с чем сравнивать, только с моими чувствами к маме и бабушке. Может, то что чувствую к тебе, это и есть та самая любовь, про которую все говорят, но я, правда, не знаю. Одно я знаю точно: ты сделала меня счастливым. Я всегда, всю жизнь, вот честное слово – всю свою жизнь, буду помнить, какая умница и красавица была со мной. Я наверно буду считать себя последним идиотом за те слова, которые сейчас скажу, но – давай попробуем жить друг без друга.

Я шел домой по вечернему городу и снова переживал в душе расставание с Таней. После тяжелого разговора мы долго, обнявшись, сидели на диване и молча смотрели перед собой невидящими глазами. Каждый думал о своем.

Потом мы… Потом мы еще раз, уже точно в последний раз, попрощались, и Танюша почти успокоилась. Когда я уходил, Таня ласково погладила меня по щеке и прошептала: «Спасибо, мой сладенький. Я попробую».

Гренадер

Проснулся я поздно. Снова всю ночь мучили кошмары. Во сне самые разные женщины опять меня ругали, грозились, давали пощёчины и умоляли о чем-то на коленях. Я просил прощения, терпел, убегал от них и так по кругу. Всю ночь.

Когда я продрал глаза было уже позднее утро пасмурного дня. Очень хотелось пить и страшно раскалывалась голова. Это я теперь всегда так буду просыпаться или только сегодня? Заболел может? Надо у бабушки таблетку попросить.

С кухни разносились знакомые вкусные запахи, и я решил, что завтрак мне тоже будет полезен. Натянув спортивки, прошлепал босиком на кухню, надеясь, что меня сейчас вкусно накормят, но бабушки дома уже не было. На кухонном столе лежала записка: «Блины кушай. Меня не жди. Я в магазин. Очередь занимать. Если привезут колбасу, то я позвоню».

– Сундук я вот сейчас не понял. Всё уже прошло или нет? – спросил я вслух.

«С Таней, видимо, прошло. А прям всё – еще не прошло, иначе я бы тебя не слышал, а лежал себе спокойно в коме».

– Не ной, а. С Танюшей-то всяко лучше, чем в коме. И это. Не обижайся, что я тебя Сундуком называю. Просто сначала к слову пришлось, а потом некогда было кликуху менять.

«Да нормально все, Малой. Через три года пойдешь служить в морскую пехоту. На учениях по дури сломаешь ногу. Врачи тебя починят, и после госпиталя, пока нога в гипсе, ты будешь помогать мичману в каптерке. А на флоте тех, кто ошивается на складе, зовут как? Сундук их зовут! – рассмеялся голос в моей, трескающейся от боли, голове. – Вот и получается, что, я-то сундуком уже побывал. До сих пор, когда с сослуживцами встречаемся, они меня так называют. А вот ты, салага, сундуком только еще станешь».

– Нифига себе я угадал, – почесал я трещащую репу.

«А теперь давай о главном. Раз мы с тобой сейчас разговариваем, значит, опять сегодня будем твои косяки разгребать».

– Чо это мои-то? Наши. А вернее, даже не наши, а твои. Я ничего еще не сделал, а ты устроил тут… День барсука.

«День сурка, а не день барсука».

– Да пофиг, я даже не понимаю уже – настоящий я человек или тоже дух, вроде тебя. Между прочим, сегодня я точно знаю, что мне уже девятнадцать лет. А вчера было семнадцать. Где два года из моей жизни? Куда подевались? Барсук съел?

«Сурок».

– Да пофиг, я тебе не ботаник, чтобы в собаках лесных разбираться.

– Ладно. – Немного успокоился я через несколько минут. – Это же должно когда-нибудь кончиться. Ты же не мог прям всех баб на свете обидеть. Или мог? Кто, интересно, на это раз будет у нас обиженкой?

И тут во входную дверь стали звонить и стучать одновременно. А еще и из-за двери кричали:

– Ромка, открывай, похмеляться будем.

Так вот почему меня жажда так мучит. Ну точно. Во рту так мерзко. Непонятно, что я мог такое вчера пить. Одно знаю точно, что это была гадость и выпил я её много.

Открыв дверь, я увидел, что ломились мои кореша Вадик и Сеня. Я их помню, но что-то здесь не так. Оба моих братана в костюмах! Да я их в костюмах только один раз и видел – в школе на выпускном. Вадик держал в руках бутылку портвейна «Три семерки», а Сеня какой-то сверток.

– Похмеляться это хорошо, а джинсы вам мамка постирала, что вы ко мне в костюмах приперлись?

– Ромыч, хорош прикалываться, давай стаканы. Лечимся по бырому и пошли машины наряжать. Ты же слышал, как вчера Серега рычал, чтобы мы машины трезвыми наряжали. – Просипел Вадик. Видно, что его колбасит не по-детски.

– Ром, тебе Наташка ленту передала. Она её постирала и погладила. Обещала, что убьет, если я её помну или испачкаю. – Вставил свои пять копеек Сеня, щуплый невысокий паренек, и протянул мне сверток.

Точно! Серегина свадьба!

Значит, сегодня женится мой кореш Серега, и я буду свидетелем. А свидетельницей будет Наташа, сестра Сени. Натаха младше Сени на год, но выше его на полголовы. Наташку за глаза называют: «Гренадер».

Что Наташку так называет дед, нам как-то рассказал обиженный Сеня. Он пришел на лавочку, где мы собираемся по вечерам, весь растрепанный и дерганный. Мы долго пытали Сеню, что же с ним такое случилось. И когда заверили, что он наш братан и мы за него любому навтыкаем, Сеня признался, что впрягаться за него не надо, а обидела его Наташка.

– Только не говорите не кому. Прикинь, пацаны, сегодня моя очередь полы дома мыть. Я и говорю Натахе, что пошел гулять, полы завтра помою. Она встала в дверях и не пускает. Я ей говорю: «Отвали лучше по-хорошему, и вообще могла бы сама полы помыть».

– Ну ты отчаянный, братан! А Натаха чо?

– Она меня взяла за капюшон, нагнула чуть ли не до пола и не отпускала, пока я не снял куртку. Гренадер, блин.

– Что за гренадер? Может грейдер? – засомневался Вадик. – У отца на работе привезли грейдер. Трактор такой, типа вытянутого Белоруса, но с лопатой не впереди, а снизу, посередине между мостов.

– Дед Наташку называет: «Гренадер», когда она не слышит. Говорит, при царе войска такие были, куда только двухметровых солдат брали. И чтобы плечи были во, – Сеня, как рыбак, раскинул руки, показывая плечи гренадеров.

Сеня, конечно, загнул немного от обиды. Это он был мелкий, а Наташа была высокая, но не чрезмерно. Она была чуть ниже меня, а я – метр восемьдесят. Наташа добела обесцвеченная блондинка с коротким каре. И фигура у неё была не солдатская, а очень даже ничего. У Наташи была большая грудь, тонкая талия, широкие и упругие бедра. Я-то точно знаю.

Днюха

Год назад, на дне рождения Сени, мы всей компанией валялись на широкой родительской кровати у них на квартире. Денег ни у кого, как всегда, не было, но Сеня развел дедушкину самогонку со смородиновым вареньем, добавил в каждый стакан газировки из сифона и сказал, что это настоящий шнапс.

От «настоящего шнапса» нас немного развезло, вот мы и лежали на чудо-кровати. Наташка сначала никого не пускала в родительскую спальню, но мы её уговорили.

Такую огромную кровать я еще никогда не видел. Пацаны измерили, что, если лежать, прижавшись плечом к плечу, на кровати умещается восемь человек, и одного еще можно уместить в ногах. Вот мы и лежали, болтали. Под крики Наташи: «Ну хватит уже, сломаете же сейчас», спихивали на пол тех, кто прыгал на нас сверху, вторым слоем. Потом Сеня включил Модерн Токинг на своем новом двухкассетнике, и все потянулись обратно в зал, танцевать.

И как-то так получилось, что на кровати остались только я и Наташа. Я, лежа на спине, размахивая руками, рассказывал что-то смешное, из дворовых приключений. Наташка подкатилась ко мне поближе и лежа на боку, подперев голову рукой, насмешливо внимательно слушала. Она специально делала большие глаза и качала головой, типа удивляясь моим басням.

В какой-то момент я начал замечать, из больших синих глаз Наташи ушли смешинки и она смотрит на меня по-взрослому. Потом Натаха положила руку мне на грудь, не отводя глаза, медленно потянулась ко мне и поцеловала в губы.

Я неуверенно ответил ей на поцелуй. Все это было неожиданно для меня. Я не знал, что делать, и после поцелуя продолжал лежать, будто ничего не случилось.

– Ром, а я тебе нравлюсь хоть немного? – Тихим напряженным голосом спросила Наташка.

Блин! Ну вот что я на это могу ответить на это? Сказать правду, что я немного боюсь Наташу? И что я за мужик буду, если так скажу?

– Ну конечно, нравишься, Наташ.

Наташка легко повернула меня набок, лицом к себе, прижалась ко мне своей большой грудью, положила руки мне на затылок и, притянув меня, поцеловала еще раз. Она это сделала так, что я готов был прямо сейчас признаться в вечной любви и идти в ЗАГС.

Мы еще долго целовались на родительской кровати. Кто-то заходил в спальню, ойкал и убегал, кто-то с сопеньем подглядывал в щелочку двери и хихикал, но мы ни на кого не обращали внимания.

Я мял через тонкую ткань тяжелые и пружинящие груди Наташи. Лифчик она хитро, через короткие рукава платья, сняла и положила на коврик около кровати еще в самом начале наших поцелуйчиков. Я гладил большие упругие бедра Наташи, иногда доходя до роскошной попки, но не пытаясь даже приспустить ее трусики.

Мы оба понимали, что сейчас ничего такого не случится, и это будут только обнимашки, но я чуть не кончил от трения длинных ног Наташи об мою ширинку.

Не знаю, сколько мы так провалялись. Очнулись, только когда в спальню залетел Сеня с криком: «Шухер! Родаки пришли».

Наташа вскочила с кровати, подняла с пола лифчик, и многообещающе ласково улыбнувшись мне, убежала в ванну, а я, еле передвигая ноги от напряжения в паху, проковылял в зал и сел за стол к другим ребятам.

Шнапса на столе уже не было, и вошедшие родители Сени и Наташи с облегчением в глазах увидели танцующих под громкую музыку или мирно сидящих за столом подростков.

Через несколько минут Наташа вышла из ванны и, как не в чем не бывало, присоединилась к танцующим ребятам. В тот вечер мы больше с ней не разговаривали, только когда я уже уходил и прощался со всеми, Наташка на моё «пока», ответила грустным «до свидания» и пристально посмотрела мне в глаза.

С тех пор возможности толком поговорить у нас не было. Конечно, она бы была, если я захотел. Можно было встретить Наташку по дороге из медучилища или просто прийти к ней домой. Но как-то сложилось.

«Слышь, Малой! Себе-то не ври».

– А ты если такой умный, то чо в своё время не разрулил всё по уму?

«Не шуми. У меня тоже голова болит. Ты завязывай бухать, Малой».

– У тебя головы нет. Ты бесплотный.

«Головы вроде нет, но она все равно болит».

– Ладно. Ща похмелимся чутка и посмотрим на свадьбе, как можно с Наташкой миром краями разойтись. Если прям по чесноку – девчонка она классная и обижать ее не хочется.

Вадик уже открыл портвейн и по-хозяйски достал из холодильника баночку с засахаренными дольками лимона. Он знал, что моя бабушка нарезает лимон тоненькими дольками и засыпает его сахарным песком, чтобы лакомство дольше хранилось и всегда было готово к чаепитию.

Мы выпили по полстакана мерзкого портвейна, зажевали тоненьким ломтиком лимона и пошли к Сереге.

Сергей Чернышев жил через три дома от меня. Он наш друг и предводитель. Старше нас всего на год, но рассудительный и спокойный, как взрослый мужик.

– Ромыч, а ты что подаришь на свадьбу? – спросил на ходу Вадик.

– Я не знаю. Я Сене отдал пятьсот рублей. Наташка должна что-то купить.

– Повезло тебе с Наташкой, братан.

– Че это мне повезло? Наташка сказала, что лучше знает, что подарить молодым, я и передал деньги.

– Да. – Влез в разговор Сеня. – Натаха лучше знает. Просто сказала: «Деньги гоните обормоты».

– Мне она ничего такого сказала. Ладно, тебе – Наташка как брату помогла. А Роме? Как жениху? Ой, чую скоро будем деньги еще на одну свадьбу собирать. – Заржал Вадик на всю улицу. – Сеня, будешь родственником Ромыча?

– А че, буду, Рома – правильный пацан. Будем пиво с ним пить, к девчонкам ходить. – Мечтательно протянул Сева.

– Ну ты Сева даешь! – Снова заржал Вадик. – Вас Наташка так прижмет, что вы пиво только во сне пить будете, а про девчонок вообще забудете. Че молчишь Ром?