День барсука

Роман Медведев

День барсука

Бабушка

Проснулся я от лучей солнца, ярко светившего мне в закрытые глаза. Еще не открыв глаза, я уже понял, где нахожусь. Ощущение легкости в душе, безмятежное спокойствие и радостное желание ворваться в наступивший день, подтвердило мою догадку. Я молод и я дома.

Дома – в той самой квартире, где мой ДОМ. Мне много где пришлось пожить в своей жизни. В квартирах, домах, пентхаусах, комнатушках, казармах, трюмах и даже камерах. Я уж не говорю про гостиницы и палатки.

Как-то неделю прожил на крыше высотки в далекой стране, ночуя в спальном мешке, сверху укутываясь для тепла полиэтиленом. В другой раз, когда приехал покорять столицу – две недели ночевал в машине. Были разные времена, разные города и страны. Но именно эта квартира всегда оставалась для меня домом. Тем местом, куда ты хочешь вернуться всю жизнь.

Значит, я в своем детстве. Или юности. Из этой солнечной квартиры в старом панельном доме я ушел во взрослую жизнь, когда мне было лет двадцать. Я уже давно живу в столице, а эту квартиру продали после смерти бабушки. Но я точно здесь, у себя дома.

Ни с чем ни перепутаю свой старый диван, на спинку которого так привычно закидывалась левая нога. Я услышал такие родные поздравления хлеборобов и сталеваров по радио и будничный шум соседей. Я узнал даже запах обычной советской квартиры. Запах чистоты, масляной краски от нагретых солнечными лучами полов, бабушкиных пирожков и жареной колбасы.

Фэнтези про попаданцев я перечитал много и даже иногда размышлял, что именно я бы изменил, если попал в прошлое.

«Вот и дочитался. Иди теперь изобретай компьютер и покупай биткоины».

Что-то странное сейчас произошло. До этого я размышлял как настоящий попаданец, вселившийся в чужое тело. А теперь мое сознание словно начинается раздваиваться, и я начинаю понимать, какие мысли принадлежат взрослому человеку из будущего, а какие – пареньку из настоящего.

Я услышал незнакомые слова в чужих мыслях. Про компьютер я, конечно, знаю. Что за биткоины?

Странно, но я не чувствовал никого волнения. Лежал на диване и не спеша размышлял, так еще и не открыв глаза. В голове лениво проползла мысль, что возможны два варианта. Либо мне снилась моя молодость, и я сейчас проснусь в опостылевших серых буднях, хронически уставший и недовольный всем на свете, а прежде всего собой. Либо приснился кошмар о моей будущей жизни, состоящей исключительно из одних проблем, и я сейчас забуду дурной сон и пойду кушать бабушкину яичницу.

Вариант с психическим расстройством и съездами крыши от наркотиков или алкоголя я не рассматривал. Не мое это. Даже во снах не мое.

С давно забытым наслаждением открыл глаза. Отвел взгляд от яркого солнца, бьющего в окна, прикрытые прозрачной тюлевой занавеской, и увидел старый любимый ковер с восточным орнаментом, висящий на стене за спинкой дивана.

Мама привезла этот ковер ручной работы из командировки в Азербайджан. Положить на пол такую красоту у мамы не поднялась рука, и поэтому ковер прибили на стенку, пришив специальные петельки, на которых он цеплялся за дюбели.

Я любил в детстве водить пальцем по рисунку на ковре, как по лабиринту, и искать выход между сложных графических фигур. Я представлял, что ковер, это секретная карта дворца султана и мне надо найти сокровищницу. Я не знал, что буду делать с найденными алмазами, наверно отдал бы маме. Может, попросил себе новый велосипед. Хотя вряд ли – мой «Уралец» меня вполне устраивал.

Особых эмоций я не чувствовал. Ну в прошлом и в прошлом. Не на улице или в лесу, а у себя дома.

Тревога или ностальгия не нахлынули, не навалился груз ответственности. Эйфория от возвращения в детство тоже не было. Врут всё в книгах про попаданцев. Не может быть в детском организме взрослая душа.

Я, конечно, чувствовал, что память хранит факты, из прошлой, взрослой жизни, но относился к ним как к информации из скучной книги, которую заставила прочитать учительница. Не мог же я, то, что написано в «Войне и мире», воспринимать как личный опыт. Вот и моя прежняя жизнь, стала для меня просто кучей фактов и событий, которые я – Ромка Пастухов, откуда-то знал.

Пока еще знал. Так же как разделилось сознание, мои знания тоже делились. Я чувствовал, словно кто-то сейчас хозяйничает в моей голове. Этот кто-то оставлял в моей памяти, то, что я должен знать сейчас, и заботливо прятал от меня, то, что я могу узнать только в будущем.

– Ромочка, я же слышу, что ты проснулся. Вставай, внучок. Покушай, пока не остыло. А то я сейчас уйду за молоком, и придется тебе самому разогревать. Греть ты, конечно, не будешь, так и съешь все холодным, а это вредно для желудка, – услышал я заботливый голос бабушки.

Бабушка! Где-то крутилась мысль, что я не видел её тридцать лет, что надо обнять её, прижать к груди и долго-долго не отпускать. Что надо извиниться за все детские глупости и сказать, как я её люблю, и как мне её будет не хватать всю жизнь. Но в голове, словно перещелкнуло, грустные мысли ушли, и я подумал, что это все телячьи нежности. Бабушка меня только вчера вечером ругала за разбросанную одежду. Я, конечно, её люблю, но просто так обниматься не полезу.

– Иду, бабулечка! – Крикнул я и побежал умываться.

«Побежал? Где привычная боль в спине, ломота в ногах и гул в голове?»

Ой, да какая боль, руку ломал в прошлом году, так давно всё прошло. Больше болеть нечему.

Привычно включил свет в ванной, нажав на черный тугой выключатель. У нас крутая ванная комната. Выложена кафельной плиткой, а не просто как у всех выкрашена в темно-синий или темно-зеленый цвет. Мама откуда-то привезла красивую белую плитку, и мы с ней, вдвоем, приклеили её к стенам. Мама разводила в тазике цемент и клей ПВА. Я аккуратно пилил плитку ножовкой по металлу. Хорошо получилось. Красиво.

Папы у нас не было. Почему – я не знаю. Бабушка и мама не говорили со мной на эту тему, а сам я не спрашивал.

В голове еле видной бегущей строкой лениво прошла мысль: «А почему у взрослого меня нет никакой информации об отце? Никогда не интересовался?»

Ну нет и нет. У многих моих друзей не было отцов.

На стене около унитаза весел пустой пластиковый держатель для туалетной бумаги. Рядом прибит жестяной лоток, из которого торчат нарезанные листы газет. Все верно. Туалетная бумага дефицит и бывает не всегда. Когда нет туалетной бумаги, моя обязанность: нарезать газеты на небольшие листочки и складывать в прибитый лоток.

Рядом с унитазом – металлическая раковина, а дальше, вдоль стены стоит большая чугунная ванна, с аккуратно замазанными белой краской сколами. У раковины и ванны один кран на двоих, с крутилками для холодной и горячей вода. Длинный гусак крана можно повернуть в ванну, но обычное состояние для него – смотреть в раковину.

Над раковиной висело зеркало без рамки, откуда на меня смотрел лохматый парнишка со смеющимися глазами.

«Да уж, Роман Григорьевич! Это явно не твой потухший взгляд и отекшая, вечно недовольная физиономия».

Какой еще Роман Григорьевич? Надо почистить зубы, завтракать и в институт. Или в школу? Сначала почистить зубы.

Так, "Поморин" я не люблю. Он очень горький. А вот тюбик Мятной зубной пасты точно мой. Зубную щетку хватаю автоматически и уже потом понимаю, что раз выбрал именно эту, значит, эта и есть моя. Зубов полон рот! Они не такие белые и красивые, как у меня в будущем, но эти воспоминания потащили за собой из памяти сумму, которую я заплатил стоматологу, и я нынешний сразу отбросил эти фантазии, потому что не могут зубы стоить дороже Жигулей.

Душ принимать каждое утро еще не вошло в привычку, но сегодня ополоснусь. Если бабушка спросит, чего это я в душ полез – пошучу, что на свидание собрался.

Как это пошучу? Сегодня у Тани день рождения.

«Кто такая Таня?»

– А ты кто такой?

«Я – это ты, только немного взрослый и поэтому зовут меня Роман Григорьевич».

Я уже был готов услышать что-то подобное, а поэтому особо не удивился. Даже почувствовал облегчение и захотел подерзить, как настоящий подросток, который думает, что таким образом покажет свою значимость.

– Ну, тогда не тупи Роман Григорьевич. Ты и так все должен знать.

Таня

Танечка – девушка, с которой я пару месяцев назад познакомился в автобусе. Мы несколько раз подряд вместе ехали в переполненном шестьдесят втором, и я всегда пялился на яркую девушку, выглядевшую в автобусной толчее, как ягодка, спрятавшаяся в крапиве. Долго не решался подойти к красавице, пока однажды не набрался храбрости и не вышел за ней на остановке.

Я шел за ней и делал вид, что с интересом разглядываю обшарпанные дома, пока Таня не обернулась, и засмеявшись, не сказала:

– Ну, догоняй тогда, не плетись сзади.

Таня на несколько лет старше, можно даже сказать, что она – взрослая. Таня всегда ярко накрашена и шикарно прикинута. Она невысокая, очень красивая, и у нее мальчиковая стрижка, как у моделей в Бурда моден.

– Ромка! Свой день рождения я буду праздновать только с тобой! Приходи в шесть, – сказала Таня позавчера. Мы, как обычно, были в квартире какой-то Таниной подруги. У Тани были ключи, и мы пару раз в неделю встречались здесь. Я еще валялся на диване, когда она вышла из ванны уже одетая, накрашенная, готовая бежать дальше по жизни.

– А дома праздновать не будешь?

– А с мужем и родителями будем праздновать в субботу. Может придешь? Я буду только рада. – смеется Таня.

Таня хорошая. В голову приходят смутные, какие-то чужие, воспоминания о том, что её муж повесится дома в ванной через несколько месяцев. Привяжет пояс от халата к полотенцесушителю и вздернется прямо во время празднования Нового года, когда за столом соберется вся родня.

Через некоторое время гости забеспокоятся, взломают дверь в ванную и увидят хозяина, сидящего с петлей в луже мочи. Таня будет долго делать ему искусственное дыхание. Вдувать воздух «рот в рот», выплевывая блевотину, которой были перепачканы губы мужа, и нажимать на неподвижную грудь, пока её не оттащат от трупа врачи скорой.

Через несколько дней после новогодних праздников я позвоню Тане на рабочий номер. Она, странным голосом, попросит меня подойти к скверу, где я иногда встречал её после работы. Там Таня, отведя от меня взгляд и кутаясь в курточку, расскажет про то, как провела новогодние праздники.

Скажет, что муж поступил очень глупо и жестоко по отношению к ней, что она очень жалеет его и тоже не хочет жить. Таня будет уверена, что муж узнал про нас, про наши встречи, и что ему рассказала об этом та самая подруга, в квартире которой мы встречались.

Я буду стоять, не понимая, как мне помочь Тане, что нужно делать в таких ситуациях, и какие слова нужно сказать, чтобы поддержать молодую женщину, потерявшую мужа. Потом Таня перестанет брать трубку и отвернется от меня, когда я попытаюсь поговорить с ней, когда она будет выходить с работы.

Воспоминания о будущем, мысли в прошедшем времени, о том, что будет в будущем, то есть о том, чего еще не было, но уже произошло, перешли в приступ головной боли. Вспомнить будущее – как-то это неправильно. Да и ладно. Не буду забивать себе голову. Этого еще не случилось, а может, и вообще не случится.

Резкая головная боль быстро прошла, но оставила после себя четкое понимание, что она связана с мыслями о будущем.

Молодой растущий организм настойчиво требовал еду и, выкинув из головы ненужные мысли, я побежал на кухню.

Пока плескался в ванной и пытался вспомнить будущее, бабушка уже ушла в молочный магазин. Магазин «Молоко» рядом, через две панельных пятиэтажки, но пока она не обсудит с соседками проклятых империалистов, которые обижают Кубу и Афганистан, бабушка не придет.

На стене, около радио висел отрывной календарь. Бабушка называла его численник. Верхний листочек на шестое июля.

На столе, на деревянной разделочной доске, стояла сковородка с яичницей, из которой выглядывали обжаренные края крупно нарезанной колбасы. Чашечка чая, именно чашка, а не кружка, стояла рядом. Хлеб в хлебнице на холодильнике – вспомнил я сам.

Так вкусно я не завтракал лет тридцать. Что за бред вертится в голове? Тридцать лет не ел яйца с колбасой? Да я их почти каждый день ем, перед тем как идти в институт. О! Точно! Картинка сложилась. Институт. Второй курс. И самое главное – Каникулы!

После обильного завтрака снова прилег на диван. По телевизору шел «Сельский час» про битву колхозников за урожай. По радио тоже рассказывали, как хорошо в стране советской жить. Это не то, что хочется слушать семнадцатилетнему подростку, считающему себя абсолютно взрослым человеком.

На тумбочке рядом с диваном лежала открытая потрепанная книга. «Похождения бравого солдата Швейка». Неужели я это читал в юности?

«А че не читать-то? Юморная книга».

Начал читать книгу с развернутого места и втянулся. Блин, как же похоже на мое время. На то время, которое мне приснилось, или в котором я реально жил. Живу сейчас. Неважно. Очень похоже на те двадцатые годы следующего столетия, которые потихоньку стирались сейчас из моей головы.

Раздалась громкая, давно забытая трель домашнего телефона. С каким-то умилением поднял с рычажков гладкую трубку чехословацкого телефона красного цвета.

Позвонила подруга бабушки и сказала, что бабушка попросила дозвониться до меня и передать, что у неё приболела подруженька и она пойдет к ней, будет ухаживать, может, даже на ночь останется.

Жалко, конечно, больную бабульку, но так, может, и лучше. Не готов я пока спокойно с бабушкой общаться. Она меня практически одна вырастила, знает меня как облупленного и сразу заподозрит, что со мной творится что-то неладное.

Мама всё время в командировках. Вот и сейчас она в Хабаровск на месяц уехала. Откуда я это знаю? Не дури. Она сама мне сказала, когда уезжала.

Как и просила мне передать бабушка, пообедал остатками супа в холодильнике. Время уже пять. Пора собираться к Тане.

«Цветы, шампанское, костюм?»

Да что за глупости в голову лезут?

Привычно одел обтрепанные кеды и пошел в сторону центра. На улице все как всегда, но иногда взгляд словно спотыкается обо что-то. Бабушки в платочках около подъезда. Бочка кваса на перекрестке. Мало машин, а те, что есть модели 90-х годов.

– А ты что хотел увидеть? Космический корабль на гравицапе?

«Рома, давай не будем ругаться!»

Пока дошел до нужного дома в голове всё уложилось. Воспоминания о будущем остались, но я их сложил в отдельный сундук в дальней кладовке головы. Теперь, пока я их сам не доставал, воспоминания не лезли в мозг с криками, что всё не так, как должно быть.

День рождения

Обитую черным дерматином дверь в знакомой квартире на первом этаже старой панельки открыли не сразу. Только после третьего звонка я услышал звонкий голосок Танюши, спросивший, кто там, на что я привычно ответил:

– Дед Пихто.

По запыхавшемуся виду, распахнувшей дверь Тани я понял, что она наносила последние штрихи на свой внешний вид.

Девушка взволнованно смотрела на меня, явно ожидая восхищения. Восхищаться там было чем. Я медленно оглядел красотку, поднимая восторженный взгляд снизу вверх. Таня была в черных туфельках на тоненьком высоком каблуке. В черных чулочках, чуть-чуть не доходящих до юбочки, так что немного было видно лямочки кружевного пояса и полоску молочно-белой кожи. Черная короткая юбочка из воздушной ткани, по-моему, такие называются газовые. Черная маечка на голое тело, облегающая высокую грудь с проступающими сквозь ткань сосочками. Майка была еще и коротковата, потому что не закрывала чуть выпуклый пупок красотки.

Я никогда не видел, чтобы девушки так одевались, но Таня выглядела очень красиво и сексуально.

«Вот вы отсталые. Сейчас все так ходят», – раздался в голове голос из сундука, но я не обратил на него никакого внимания. Кровь, или что что там обычно бьет мужчин в таких случаях, ударившая в мозг и не только туда, вообще не оставляла в голове места для мыслей.

Таня, увидев, мой приоткрытый рот и заблестевшие глаза, осталась довольна произведенным эффектом. Красавица, взяла меня за руку, и, цокая каблучками, подвела к накрытому журнальному столику, стоящему перед диваном. Диван был уже разложен и заправлен свежим бельем.

Столик накрыт скудненько, даже на мой студенческий взгляд. Бутылка шампанского, два стакана и надкусанная шоколадка. Но я понимал, что главное украшение стола стоит рядом со мной, чуть задевая меня упругим бедром.

«Балбес, девочка старалась, а ты даже цветов с клумбы не нарвал».

– Нельзя с клумбы цветы драть, – мысленно огрызнулся, понимая, что неправ и приперся на день рождения не то что без подарка, а даже без открытки. Под клеенкой бабушкиного комода лежало несколько новых открыток, ведь мог же одну подписать. С другой стороны, куда Таня денет эту открытку?

«Куда денет, это уже не твое дело. Ты подари, а дальше девушка сама решит, что делать. Может, и выкинет, но эмоции от подарка и твоя внимательность останутся в памяти», – не унимался зануда в моей голове.

Вечер прошел потрясно. Я, под ехидное хихиканье в голове, с трудом открыл шампанское, почти не расплескав, наполнил два стакана, заикаясь с непривычки, сказал какой-то вымученный тост, бездарно повторяя слова поздравлений с маминого юбилея в прошлом году, поцеловал именинницу и…

Таня все-таки была старше и опытнее меня. Она прекрасно знала, что ей нужно в постели, и ласково учила меня доставлять удовольствие партнерше. Я очень старался. Если бы я так старательно учился всему новому в универе, я бы уже давно был лучшим студентом и судя по счастливым стонам Тани с каждым разом у меня получалось все лучше.

В ответ мне Таня с удовольствием давала всё, что я мог тогда представить. Ни одна моя эротическая фантазия не оставалась не воплощенной в жизнь, а кое-что, о чем я не догадывался и не мог даже представить, Танюша мне показала сама, сказав, что никогда не пробовала, но думает, что мне понравится.

«Слушай, Рома, давай не взрослей, мне здесь нравится, чуть не утонул в эндорфине», – услышал я непонятную фразу из сундука.

Мы, как в те времена было принято стыдливо говорить, занимались любовью, смеялись, дурачились, снова ласкали друг друга и только через пару часов наконец-то угомонились. Я в счастливом коматозе лежал на диване, положив голову на колени Танюши, сидевшей в одних чулках в углу дивана с шампанским в руке.

Спокойная и какая-то умиротворённая Таня задумчиво разглядывала мое по-щенячьи довольное лицо и теребила мне волосы, иногда заливая мне в рот тоненькую струйку шампанского из своего стакана.

– Сладенький мой, ну почему ты такой маленький?

Я от возмущения чуть не захлебнулся льющимся шампанским.

– Ну ты сказала, Тань. Даже обидно немного стало. В каком это месте я маленький?

– Уси-пуси у мамуси. Да большой, большой. Во всех местах ты большой, – рассмеялась и поцеловала меня в нос Таня.

– Понимаешь, Ром, я никогда не изменяла мужу. – стала серьезной Таня – Мы женаты-то всего два года, и я всегда думала, что буду самой лучшей, самой верной женой на свете. Мечтала, какая дружная у нас будет семья, какие у нас будут чудесные дети, мальчик похожий на папу и девочка похожая на меня. Вот только недавно с Олежкой стояли часами в подъезде, целовались и шептались о чем-то.

– Я весь день ждала, когда снова его увижу, а теперь вот. – Таня развела руками, будто показывая комнату, где стоял наш диван. – Теперь ты есть у меня, и в моей голове все перепуталось. Ты не обижайся, но я люблю его.

Танюша испуганно зажала рот ладошкой.

– Ромочка, я не это хотела сказать. Я, конечно, тебя люблю, но… – Сразу поправилась Таня, будто я могу обидеться на ее слова. – Но не знаю, как это получается, его тоже люблю. Понимаешь, я хочу быть честной, я не люблю врать и мне очень тяжело сейчас, но настоящая я только с тобой. Я очень старалась, но быть раскованной с мужем у меня не получается. Мне кажется, Олежек не поймет меня, если я буду делать в постели то, что хочу. Стесняюсь я его, что ли? Не знаю. А с тобой мне так хорошо. Я тебя, как конфетку вкусненькую хочу всего облизать – с ног до головы. Мне так нравится видеть, что тебе хорошо со мной, и я готова сделать все-все для тебя. А как домой приду, так или тебя вспоминаю и улыбаюсь как дура, или думаю, что опять мужа обманула и стыдно аж не могу.

Таня подошла к открытому окну и печально посмотрела на улицу, задернув потом развевающуюся от ветерка штору.

– Знаешь, иногда мне кажется, что Олежка о чем-то догадывается. У него в последнее время тоже часто меняется настроение. То на руках меня носит, то сидит как статуя, смотрит в одну точку. Ромочка, что мне делать?

– Тань, ну откуда я знаю? Мне тоже неудобно, что я кого-то как бы обманываю, – соврал я, любуясь на эту красоту неземную. Таня в чулочках и поясе, с красивой грудью, короткими взлохмаченными волосами, задумчиво смотрящая в окно, была самое красивое, что я видел в своей жизни.

«Она была очень красивая», – согласился говорящий сундук.

Сон

Летние вечера долгие, теплые, уютные. Все на улице. Малышня возится в песочнице и рядом с железной ракетой посредине двора. Мальчишки постарше лупят футбольным мячом по бетонной стене дома, а девчонки этого возраста уже о чем-то сплетничают, собравшись в кружок. Мужики, громко шлепая костяшками домино об фанерный стол, забивают козла. Бабушки, заняв скамейки около подъездов, обсуждают важные дела. Все при деле.

Можно и мне прогуляться с друзьями, но непонятно вдруг откуда-то взявшаяся старческая привычка ложиться спать ровно в одиннадцать, взяла свое, и я уснул на родном диване, так и не дождавшись бабушку.

Ночью мне снились кошмары. Какие-то женщины с незнакомыми, а может, давно забытыми лицами, упрекали меня за что-то. Они были разных возрастов, и было видно, что жили в разное время. Некоторые из них выглядели как с черно-белых фотографий, а других я видел очень четко и в цвете. Те, которые были черно-белыми – были молодыми и называли меня Рома, Ромка. Полноцветные женщины были старше, называли меня Роман или даже Роман Григорьевич. По-разному одетые, ругавшиеся разными словами – все они были едины в одном. Они ненавидели меня!

Бывшая жена прямо как наяву грозились лишить общения с детьми. Другие девушки угрожали родителями, мужьями или бандитами, обещали убить меня или повеситься у меня перед окном. Женщины менялись со скоростью картинок в калейдоскопе, но все они проклинали меня.

Кошмар снился долго, я метался как в бреду, но потом вдруг отпустило. Всё резко прекратилось. Дурной сон ушел, на душе стало спокойно, и я увидел бабушку, вяжущую четырьмя спицами белый шерстяной носок. Она сидела на своем любимом месте – в кресле около окна.

– Здесь света больше и видится лучше – говорила бабушка, поправляя очки и устраиваясь с клубками шерсти на старом кресле, с самодельным половичком на полу перед ним.

Только, моя бабулечка сейчас была не такая, какой я её привык видеть, а гораздо старше. Маленькая, сгорбившаяся, но такая же родная и близкая.

«Она была такой незадолго, как покинула нас», – раздался голос у меня в голове.

– Что, Ромочка, не спится? – спросила бабушка, повернувшись ко мне и сняв очки. Её голубые глаза, были светлее и старее, чем я привык. Взгляд у бабушки добрый, но очень уставший.

– Да я вроде сплю, бабушка.

– Ты спи Рома, только давай поговорим немного.

– Бабуль, давай завтра – привычно стал просить я. Так я обычно канючил, когда она говорила, что нужно прибираться в квартире и выбить ковер на улице.

– Нет, Ромочка. Поговорить нам надо сейчас. Завтра мы с тобой не увидимся. Никогда мы с тобой больше не увидимся, кровинушка моя.

– Зачем ты так говоришь, бабуль. Ты же просто ухаживаешь за приболевшей подруженькой. Поправится она. Не переживай так.

– Дурачок, ты мой! – улыбнулась бабушка – Умерла я Ромашка. Ты же сам меня хоронил. В деревню родную меня отвез, на кладбище, где вся наша родня лежит. Памятник гранитный с оградкой кованой, какой красивый поставил. Всё ты для меня сделал что мог. В любви ты рос моей и похоронил меня с любовью.

– Бабуль, что ты говоришь? – заплакал я.

– Всё правильно говоришь, бабушка, – услышал я наяву голос, который я сегодня слышал только в голове – Два раза в год приезжаю к тебе. В день рождения и в день смерти.

– Знаю, Ромочка. Цветы твои долго лежат. Не вянут. Солнце их не палит и ветер не уносит. Всё я знаю. Знаю, что ты добрый и хороший. Только я еще и знаю, что иногда ты можешь быть злым и жестоким. Может, из невнимательности, а может, из безразличия много ты людей обидел. Среди них есть и друзья твои бывшие, которые помогали тебе в тяжелую минуту и через которых ты переступил, когда они стали тебе в обузу. А больше всего женщин. Обижал ты девчонок, Рома. Они тебя любили, а ты не увидел этого. Не захотел увидеть. Как пчелка летал от одного цветка к другому. Вроде и не обманул никого на словах, а на деле не сделал счастливой ни одну. Многим девчонкам ты жизнь сломал Ромашка.