Три дома напротив соседних два

В конце семидесятых годов из ворот Высшей школы начинают выходить первые партии интеллигентов с университетскими дипломами. Их предшественники компрадоры-либералы были в большинстве своем самоучками или выходцами из конфуцианских хедеров.

Выходили из университетских ворот, изнемогая от уважения к себе. Вся страна смотрела на них, японских «европейцев», на представителей западной цивилизации, аккредитованных при Японии.

Они вышли, чтобы принять страну в свои руки, организовать власть ученых, платоновское идеальное государство на Тихом океане.

В 1880 году состоялся первый выпуск по словесному отделению кандидатов филологии. В стране не было еще ни одного профессора, и титул «кандидат таких-то наук» звучал в несколько раз больше, чем звание академика сейчас у нас на северном Сахалине.

Ровно через пять лет после дипломирования абитуриентов возникает новая литература в университетском квартале.

Аудитория новой литературы составилась исключительно из обитателей этого квартала – подданных дэкансьо, дипломированных интеллигентов.

Первый в истории Японии литературный журнал-официоз Сообщества друзей тушницы[27] продавался у ворот Токьоского университета. У ворот стоял самолично глава Сообщества, недоучившийся студент Одзаки[28], с пачкой сборников литературных упражнений и предлагал прохожим поддержать симпатичное начинание – литературу европеизованной Японии.

Самурайский переворот 1868 года был проведен руками юношей. Только одному – главкому войск – было сорок лет[29], большинство же состояло из двадцатилетних.

Поэтому заседаниям кабинета министров в первые годы недоставало солидности. Ввиду частых случаев рукоприкладства среди министров пришлось издать специальное законоположение о суровом взыскании за физическое оскорбление члена правительства. Декрет был сейчас же обойден. На очередном заседании одному министру очень не понравился доклад его коллеги по кабинету. Исчерпав все словесные аргументы, он привычным жестом схватился за излюбленный довод – кресло. Докладчик с презрительной улыбкой кивнул на текст декрета, висевший на стене. После секундного раздумья оппонент вдруг прыгнул и изо всей силы стукнулся своей головой о череп противника. Декрет о физическом оскорблении не мог вступить в действие, так как шишки были одинакового размера.

В роли зачинщиков литературы университетского квартала выступают такие же зеленые юнцы – самому старшему было двадцать девять лет.

Они чувствовали себя миссионерами в стране людоедов и огнепоклонников. Вчерашние обыватели феодальной монархии, только что срезавшие косички, были недостойны звания читателя новой литературы. Эти обыватели признавали только кабуки на подмостках и на страницах книг – самурайские авантюры и мелодрамы, доступные пониманию каждого, кто знал каких-нибудь сто иероглифов и национальную слоговую азбуку.

Аналогия между правителями страны и зачинателями новой литературы не ограничивается возрастом.

Самурайские юноши 1868 года, расположившись во дворце, сменив наплечники на вицмундирные ризы, образуют замкнутую военно-бюрократическую касту из двух феодальных кланов: выходцев с юго-запада Японии – провинций Нагато и Сацума[30].

Все генералы, адмиралы и министры японо-китайской и японо-русской войн состояли целиком из уроженцев двух провинций. Если и делались исключения для некоторых, чтобы подтвердить правило, то только путем исправления метрики: имевших неприятность родиться не в Сацума и Нагато, но заслуживающих выдвижения, объявляли «вице-уроженцами» этих провинций. До сих пор газеты и журналы говорят: генерал или министр такой-то является дзюн-сацумцем, т. е. вице-сацумцем[31].

Сацумцы и нагатосцы, чтобы закрепить монополию на эполеты и на ордена Утреннего солнца и Большой хризантемы, решили по примеру культурных стран Запада завести сословие титулованных аристократов. В 1884 году в один прекрасный день население Японии было оповещено об учреждении пяти разновидностей пэрства: баронов, виконтов, графов, маркизов и принцев. Пэрами было объявлено пятьсот пять японцев, все главари двух кланов юго-запада записали друг друга в золотой список.

Дипломированные интеллигенты тоже создают строго замкнутую корпорацию. Возникает обычай учреждать общества одновыпускников – эта традиция сохранилась до сих пор, распространившись даже на гимназисток и слушателей зубоврачебных курсов.

Организаторы новой литературы, строго ограничив свою аудиторию по кастовому признаку – только для квалифицированных интеллигентов, а не для недипломированного плебса – бывших сьогунских подданных, образовали клан, состоящий из подкланов: а) Сообщество друзей тушницы, б) группа «Красных ворот» – питомцы императорского университета[32] и в) группа «Васэда» – питомцы Васэдаского университета[33].

Организационная деятельность литераторов из университетских кварталов началась таким образом с возведения клановой изгороди. Кастовость делается кардинальной чертой их литературы.

Каста «Преждеродившихся»

К концу девяностых годов XIX века молодые люди, вертевшиеся около университетских ворот с ученическим журнальчиком, носившим скромное название: Барахольная библиотека (Гаракута-бунко)[34], превращаются в полноправных мэтров, окруженных учениками-подмастерьями.

Не только ученики и знакомые, но и хозяева издательств и редактора, произнося имя мэтра, прибавляют: сэнсэй, т. е. «преждеродившийся» – учитель.

Литература воспринимает все типичные черты классического феодального удела с той только разницей, что во главе ее стоит не даймьо, а корпорация «преждеродившихся». В их руках находились все пути в «ведущую литературу», так же как все дороги в правительство проходили через две провинции.

Обход застав был невозможен; не имеющего рекомендательной визы от преждеродившегося не пускали дальше раздевалки издательств и редакций.

Возникает церемониал прохождения в литературу, неписаный регламент для писательской аспирантуры, которая делилась на две категории: 1) студенты императорского и Васэдаского университетов и 2) не-студенты.

Первые, поступив в университет, начали работать в рукописном журнальчике, потом по рекомендации старших коллег являлись к одному из кончивших этот университет мэтров с просьбой принять в ученики. Ученичество длилось до памятного дня, когда мэтр, перестав выправлять их рукописи, выдавал пропуск на страницы центрального литературного ежемесячника.

Вторым, не-студентам, приходилось тратить больше энергии. Их путь проходил через переднюю мэтра в буквальном смысле слова.

Литературные юноши эпохи Мэйдзи (1868–1912), имея за пазухой рукопись, стучались в ворота крупных мастеров, становились их учениками, носили им воду, кололи дрова и, поселившись в комнатушке рядом с передней, проходили учебу. Они давали учителю свои рукописи, чтобы он исправил их кистью, омоченной красной тушью, и затем становились литераторами.

Посредством этой патриархальной, сохранившей этикет феодальной эпохи, семейной связи между учителем и учеником выдвигались в литературу молодые писатели.

Из статьи критика Кандзаки Кийоси[35] о мэйдзийской литературе в журнале Синсьосэцу.

Принадлежащий к категории непривилегированных и ставший в начале XX века одним из первостатейных мэтров – Хасэгава[36] действовал следующим образом.

Первый роман он выпустил не под своим именем – на обложке стояло имя его учителя. Обложку его второй книги украшает то же имя, но на фронтисписном листе, рядом с псевдонимом мэтра Цубоути[37], было как бы украдкой поставлено имя автора. И только с третьей книги Хасэгава перестал пользоваться маркой своего наставника.

Главными воротами славы в первое время был ежемесячник Друг народа[38]: тот, чья вещь попадала в новогодний или августовский номер, становился полноправным мэтром, т. е. «известным писателем». Понятие «известный» изображается комбинацией двух иероглифов: имеющий имя[39]. Получивший имя сейчас же выезжал из передней шефа и, сохраняя в отношении его вассалитет, заводил собственный штат литературных мальчиков.

По мере увеличения числа мэтров растет суета внутри клана литературы. К концу девяностых годов дерево клана становится очень ветвистым. Вместо трех групп, бывших вначале, приходится уже запоминать наизусть следующий список:

группа «Друга народа»

« мэтра Одзаки

« » Юкита[40]

« » Хироцу[41]

« » Китамура[42]

« «Красных ворот»

« Васэда

« Сэндаги[43]

« Нэгиси[44].

Четыре последних группы носят имена кварталов. Изучающему японскую литературу надо иметь на столе справочник-путеводитель по Токьо.

Наиболее влиятельной была группа «Красных ворот», состоявшая из дипломированных словесников – ядра литературного клана.

Когда в парламенте начались первые кошачьи концерты-драки (в храме японской конституции на столике у каждого депутата стоит увесистая дощечка, на которой написано имя; эти дощечки весьма эффективно используются при рукопашных дебатах), когда депутаты из адвокатов и публицистов стали выступать против клановых кабинетов, в сфере литературы тоже возникает оппозиция.

Группа юношей, которым не привелось попасть в университеты, которым не хотелось таскать воду для профессоров и кандидатов филологии, начинает выпускать журнальчик под лозунгом Долой клан ученых людей в литературе![45], где публикуется декларация:

Господам профессорам и кандидатам!

В литературном мире нет деления на благородных и плебеев, старых и молодых.

И аристократ с придворным чином, и голый студент спорят между собой за первенство на основании своих творений.

Но у нас уже завелось так, что некие почтенные учителя, некие профессора хвастливо подписывают свои произведения учеными титулами как торговыми марками. Разве это не смехотворно?

Разрешите задать вам, господа, вопрос!

Неужели вы, почтенные учителя, не можете привлечь к себе читателей без золотой вывески?

Если это так, то вы поистине смешны.

Просим отныне прекратить эти жульнические вывески, рассчитанные на то, чтобы поразить дураков.

Эта вылазка была подстроена обитателями квартала Васэда, где находился частный университет, конкурирующий с императорским и не имевший права давать своим абитуриентам звания кандидата наук. Васэдаская группа славилась своей крепкой сплоченностью. Недаром сложилась поговорка, которую цитирует Пэрис – бывший секретарь английского посольства в Японии – в своем романе[46]:

«Императорский университет создает министров, университет Кэйо – деньги, а Васэдаский – друзей»[47].

Внутриклановая цеховая сплоченность между мэтрами и подмастерьями считалась моралью сословия литераторов Бунсидо[48], от слов: бунси (литератор) и до (путь). На Бунсидо покоилась система олигархии мэтров и кланизма.

Критик Хирабаяси[49], умерший несколько лет тому назад в Париже, писал:

Каким был до сих пор литературный мир?

Вертикально он составлялся из связей между мэтрами и учениками и связей по альма-матер, а горизонтально – из товарищеских протекций.

Печатные органы, где публиковалась продукция мэтров, были строго ограничены.

Выйти в литературу означало занять один из уголков в этих журналах на основе товарищеских протекций или связей между учителями и учениками.

В этом мире литературы царила своеобразная надмирная атмосфера. Внутри группы царствовали семейная сплоченность и теплая дружба. И в этой оранжерейной атмосфере выращивалась специфическая система морали литераторов – Бунсидо.

Территория литературы мэтров в первое время ограничивалась университетскими кварталами. Затем в орбиту влияния вошли пригородные районы Токьо, где в недорогих съемных особнячках разместилась передовая прослойка интеллигенции – чиновники и саларимены[50], кончившие университет, и свободные профессионалы. Следующий этап: новая литература заводит колонии: мэтров начинают читать учащиеся провинциальных техникумов и гимназий. Рост территории внес дополнения в систему «вертикальных связей», так как выход в литературу через переднюю учителя или университетский коридор был доступен только тем, кто находился в самом Токьо.

На помощь провинциалам выступает почтовое ведомство, литературные ежемесячники учреждают специальный отдел так называемых бросаемых писаний (бросаемых в почтовые тумбочки на улицах) для помещения литературных опытов провинциальных аспирантов. В качестве жюри приглашаются старшие мэтры, которые отбирают вещи для печатания и сопровождают их трехстрочными оценками. От резолюций мэтров зависела дальнейшая биография авторов: получивший несколько раз пятерку садился в поезд и ехал в Токьо.

В последние годы эры Тайсьо (1912–1926) ведущим журналом становится ежемесячник Новое течение (Синтьо)[51]. В 1923 году на страницах журнала возникает новый орган власти мэтров, так называемый гаппьокай[52] – «собрание для коллективных оценок».

Редактор журнала Накамура Мурао[53], сам писатель, в начале каждого месяца приглашает перворазрядных мэтров в ресторан «Кайракуэн», что в квартале Коисикава[54], и предлагает всем собравшимся высказываться о произведениях, опубликованных в только что вышедших номерах журналов. Протоколы этих гаппьокаев публикуются в следующем виде, – привожу текстуально попавшиеся под руку отрывки:

Из 10-го гаппьокая (№ 3 журнала за 1924 год)[55]:

Накамура. Ну, прошу критиковать рассказ Сато «Записи о бледной луне в окне вагона». Кто читал?

Сато (автор, смеется). Я внимательно прочел рассказ. Может быть, мне покритиковать? Ха-ха-ха!

Токуда. Эта вещь для женского журнала.

Сато. Вы хотите сказать, что вещь плоха?

Токуда. Да, знаете ли, не особенно хороша…

Сато. Говорите точнее.

Токуда. Пожалуй, вы не поработали над ней.

Кумэ. Но нельзя говорить, что она вульгарна по тону.

Токуда. Эта вещь принадлежит к числу таких, которые доступны домохозяйкам и гимназисткам. Нехорошее выражение «бледная луна».

Кумэ. Автор применяет старую сантиментальную манеру! Если бы не было начала и конца, – вещь выглядела бы скучной…

Оттуда же:

Накамура. Ну, следующим стоит рассказ «Лодырь» Сатоми.

Сато. Это, пожалуй, «Записи о луне в окне вагона» г-на Сатоми…

Накамура. Я считаю, что во всех новогодних вещах Сатоми не видно усердия.

Сатоми. Да, пожалуй.

Все хохочут.

Сатоми. Целиком согласен.

Накамура. Всё-таки нельзя же быть таким небрежным.

Сато. Давайте хорошенько обругаем Сатоми.

Тиба. Из вещей г-на Сатоми этот рассказ, действительно, принадлежит к числу отчаянно плохих. Ужасно неряшливо!

Токуда. Кумэ, а вы читали?

Кумэ. Я… как бы вам сказать…

Токуда. Если прочитаешь эту вещь, даже нельзя критиковать[56].

Из 31-го гаппьокая:

Рассказ Накадогава «Накануне» (Литературная летопись).

Накамура. Ну, как относительно вещи Накадогава?

Уно. По-моему, ловко написано.

Накамура. Очень правдиво, не правда ли? Гораздо правдивее, если сравнить с прежними вещами.

Уно. Да. Раньше он писал о людях с какой-то странной злостью или ревностью, но теперь этого нет. Вещь очень приятная.

Хироцу. Я не читал еще, но мой отец очень хвалит. Думаю почитать[57].

Из 40-го гаппьокая (№ 11 за 1926 год)

Этот гаппьокай был специально посвящен молодым авторам.

Рассказ Яги Тосаку «Проверка возлюбленной».

Кумэ. Ничего себе вещь. Мне понравилась.

Фудзимори. Этот Яги, кажется, был в числе десяти, попавших в число премированных на конкурсе газеты Дзидзи.

Кумэ. Вещь старовата по манере, но местами интересна.

Фудзимори. Кто-то сказал мне, что эта вещь похожа на произведения Уно. А ведь правда, есть сходство?

Кумэ. Да, пожалуй.

Кано. А бывают ли такие случаи, как описанный в рассказе, в действительности?

Кумэ. Я читал вещь с этим сомнением, но, прочитав, решил, что такие случаи бывают.

Кано. У меня сомнение осталось до конца. Может быть, это и входило в расчет автора. Я никак согласиться с ним не могу.

Уно. Мне нравится то, что вещь написана очень гладко.

Кано. До того места, где его окликают на трамвайной стоянке, еще можно соглашаться, но всё, что идет дальше – производит странное впечатление.

Уно. Вначале ведь есть оговорка, что это, мол, странная любовная история. Мне она странной не показалась…

Таката. Избитые выдумки… ничего интересного…

Кумэ. Я думал: почему сделана такая оговорка?

Уно (обращаясь к Кумэ). Ты что-то сегодня очень мягко критикуешь.

Кумэ. Да, пожалуй[58].

Профан может подумать, что участники гаппьокая – авторы этих непринужденных, дружески-интимных реплик за чашками зеленого чая попали впросак. Можно подумать, что г. Накамура, предательски собрав мэтров в кабинете ресторана, спровоцировал их на беседу, чтобы дать возможность своим репортерам увековечить безалаберную болтовню литературного генералитета.

Так может подумать только непосвященный. Накамура не думает прятать стенографов, специально приглашаемых из конторы Цукуда[59]; они сидят в углу залы в качестве кабукистских никтошек[60], и ведущие беседу знают, что стенограмма появится ровно через три недели на страницах журнала, делающего погоду в литературе.

Работают стенографы очень добросовестно, ни одно слово мэтров не пропускается мимо, небрежное, не всегда связное комнатное суесловие (писатели, как правило, ужасно косноязычны в разговорах и алогичны, как светские дамы) благоговейно записывается без всяких поправок.

Никтошки не ограничиваются фиксацией слов. Они протоколируют все жесты, движения и даже мимику преждеродившихся. Вот типичные ремарки из гаппьокайских отчетов:

(все присутствующие некоторое время молчат)

(закуривая папиросу)

(входит г. Уно)

(всё время улыбается про себя)

(крутит в руках номер журнала)

(подпирает щеки руками)

(сзади него вертится электрический веер)

(накрывая голову мокрым полотенцем)

Каждый гаппьокай представляет собой своеобразную пьесу, театральную импровизацию; читатели могут в любой гостиной за жаровней разыграть ее, вообразив себя мэтрами на час. Гаппьокай вполне заслуживают тщательного и почтительного протоколирования. Потому что на этих вечерах в ресторане «Кайракуэн» создаются репутации и раздаются патенты на славу.

Когда мэтры ругают друг друга, то это делается в шутливом, дружески-фамильярном тоне и эффект отрицательных оценок сходит на нет, нейтрализуясь улыбками. Мэтры не хотят затевать перебранку всерьез на глазах у всех, это противоречит Бунсидо, угрожает престижу корпорации мэтров.

Но хвалят они друг друга беспощадно, не скупясь на прилагательные в превосходной степени. Когда-то в Англии смеялись над последователями Россетти за «взаимное славословие». Между наивными прерафаэлитами и токийцами – несколько веков развития рекламной техники. Классический пример всемогущества гаппьокайских похвал – случай с пьесой мэтра Мусякодзи «Страсть»[61], имевший место до Великого землетрясения 1923 года. Приговоры гаппьокаев пересмотру не подлежат. Может быть, в тот вечер вместо зеленого чая мэтры выпили коктейль системы террамото (землетрясение), стенографы, жалко, не зафиксировали обстановку вечера, но факт остается фактом: большинство участников собрания объявили шедевром нудную, бездарную пьесу Мусякодзи. Один из арбитров даже заявил, что пьеса – «шедевр мировой литературы». Вскоре пьеса вышла отдельной книгой и в течение нескольких дней выдержала несколько десятков изданий. Театр передового режиссера Осаная[62] купил пьесу и с аншлагами проехался по всей стране, в кафе на Гиндзе стали говорить «наш О’Нейль», автор начал репетировать позу для монумента. Сейчас пьесу не помнят даже старожилы литературных кварталов.

Если для мэтров гаппьокай играет роль максимально действенной рекламы, то для начинающих он имеет такое же значение, как для обер-офицера орден Золотого ястреба[63]. Гаппьокай выполняет функцию контрольной заставы в клан мэтров. Левый критик Оя[64] сформулировал так: «Гаппьокаи журнала Синтьо – это заседания высшего совета мастеров, стоящего на страже интересов цеха литературы».

Козерийный метод гаппьокайской критики вскоре вызвал вереницу подражателей. Не только второстепенные литературные ежемесячники, но и политико-экономические и спортивные журналы завели свои гаппьокаи: журнал Кайдзо[65] стал приглашать министров, дипломатов и профессоров на стенографические файф-о-клоки для бесед на злободневные политические темы; спортивные журналы стали устраивать в конце сезона собеседования для критического анализа бейсбольных и футбольных команд. Собственным гаппьокаем обзавелся даже журнальчик Детективный жанр[66] для критики сыщицких новелл.

Вскоре появляются новые формы гаппьокая: 1) диалогический гаппьокай, где выступают только два критика, и 2) цифровой, при котором участники, чтобы не утруждать себя высказываниями, дают оценку произведений по стобалльной системе, в анкетном порядке. Пример: отрывок из отчета о цифровом гаппьокае, проведенном журналом Диссонанс[67]. Критикуется пьеса Осанаи – «Ким»[68].

После гаппьокая журнала Синтьо молодому писателю надо пройти еще один обряд: банкет, устраиваемый в честь автора после выхода его первой книги в отдельном издании, «собрание по поводу вступления нового мэтра в состав цеха» (Критик Оя).

В одной из новелл покойного мэтра Кассаи[69], которого японские критики ставили рядом с Бальзаком, дается подробное описание техники устройства этих банкетов. Организационную часть обычно берет на себя издательство, снимает зал в ресторане, рассылает приглашения старшим мэтрам и журналистам, договаривается с фотографом. Издательства включают в договора с молодыми писателями пункт касательно этого банкета.

Получив аттестацию от гаппьокая, пройдя банкетную церемонию и получив заказы от редакций, новый мэтр садится за столик и начинает писать.

О чем?

Крах надежд

Дипломированная каста интеллигентов ждала в конце 80-х годов XIX века у университетских ворот, когда к ним придут с ключами от столицы и с просьбами занять руководящие посты.

Чтобы скрасить минуты ожидания, ученые литераторы пишут рассказы: на героико-романтические темы – о самоотверженном воине, совершающем сверхчеловеческие деяния; о юноше, отвергшем возлюбленную, чтобы посвятить себя целиком искусству; о вассале, жертвующем своим ребенком ради спасения повелителя; о необычайно мудром буддийском монахе-отшельнике и т. д. Каждый герой – уникум по части мудрости и сказочных доблестей. Не хотелось думать о будничных вещах.

Неожиданная развязка.

Вместо депутации правительство прислало повестку в канцелярию университета: требуется столько-то секретарей в ведомство почт и телеграфов, столько-то старших драгоманов в консульства, столько-то учителей английского языка в гимназии, столько-то врачей в лазарет для переселенцев на острове Хоккайдо. От торгово-промышленных компаний, акционерами которых состояли те же члены правительства, поступили заявки на несколько дюжин юрисконсультов, товароведов и инженеров.

Университетским интеллигентам-«европейцам» было предложено немедленно приняться за исполнение обязанностей спецов и занять места под начальством министров и директоров компаний – бывших самурайских обер-офицеров, мужланов, не могущих прочитать ни одной серьезной книги с латинскими буквами.

Удивление, возмущение, разочарование, обида, высокомерная гримаса и – подчинение. Пришлось убедиться, что хозяевами страны являются не они, а члены феодально-бюрократических кланов, сблокировавшиеся с ростовщиками и помещиками и вовсе не думающие пускать кого-нибудь к себе наверх.

Они – высшая квалифицированная прослойка интеллигенции – были поставлены в положение культурных иноземцев в своем отечестве.

Некоторые из них, чтобы деть куда-нибудь обиду, начинают по ночам спорить о кьому-сюги – нигилизме и читать Степняка. Дальше споров и любования русскими террористами дело не пошло. Настольный революционный пафос токьоских нигилистов изобразил крупнейший поэт-танкист начала XX века – Исикава Такубоку[70], Надсон-Есенин японской учащейся молодежи, автор стихотворения «После нескончаемых споров», две последних строфы которого таковы:

Здесь собрались одни только юноши.Юноши, которые всегда создают новое в этом мире.Мы знаем, что старики скоро умрут, что мы в конце концов победим.   Смотрите, как блестят наши глаза, как отчаянны наши споры,Но никто из нас не стукнет по столу кулаком   И не крикнет: «V NAROD!»О, уже трижды меняли свечи,В чашках с питьем плавают трупики мошкары.Молодые женщины еще сохраняют горячность,Но в их глазах уже усталость от бесконечных споров,И никто из нас не стукнет по столу кулаком   И не крикнет: «V NAROD!»

Большинство же спецовской интеллигенции, более целесообразно используя время, быстро примирилось с положением вещей, заняло позицию антиобщественных, пассивных отщепенцев, решило уйти вглубь себя – подальше от обидевшей их действительности. Исикава зафиксировал в следующих танках[71] политическое равнодушие и импотентеную меланхолию обиженных: