Рыбак Вселенной. Закон жажды

Потом кивнул на приземистых, коренастых существ с мощными надбровными дугами и кожей, напоминающей базальт. – А эти – аркториане с Глизе 581g. Планета с гравитацией в 1.8 земной. Агрессия как базовая форма социальной коммуникации. Их технологический рывок был основан на принципе «выживает сильнейший образец». В итоге их мир пал жертвой бесконечной войны всех против всех.

– Сразу тут вспомнились строки Виктора Цоя:

«И мы могли бы вести войну

Против тех, кто против нас,

Так как те, кто против тех, кто против нас,

Не справляются с ними без нас…».

– Сюда попадают не побежденные, а те, кого система признала «неэффективными» – способными на жалость или сострадание. Слабаки, понимаешь ли.

Его взгляд скользнул по фигуре с перепончатыми конечностями и большими, не моргающими глазами. – Гидры из системы TRAPPIST-1e.

Водные обитатели. Их мир – сплошной океан. Они добились симбиоза с планетарным разумом, но их солнце начало остывать. Океан замерзал. Они впали в генетический хаос, пытаясь создать расу, способную выжить на льду. Вот эти… неудачные эксперименты. Побочные продукты биоинженерии, которых сбросили в отстойник, как шлак.

Старик тяжело вздохнул. – А есть и те, кого и расами-то не назовешь. Сбои телепортации, неудачные попытки сингулярного скачка, кибернетические сознания, сошедшие с ума в подпространстве… «Геенна» – это не тюрьма, мальчик. Это лаборатория естественного отбора наоборот. Место, где собирают все неудачные эволюционные ветви, все цивилизации, которые выбрали не ту доминанту развития. И всем им здесь предъявляют один-единственный спрос – работай. А кем ты был – гением, монстром или божеством – никого не касается. Забудь. Ты теперь – биомасса с квотой на выработку.

Он повернулся и собирался уйти прочь, оставив Сергея и Викторию с новым, куда более жутким пониманием. Они смотрели на этих «гуманоидов» и видели не просто чужих. Они видели научные катастрофы, трагедии целых эволюционных путей, закончившиеся здесь, в этой вселенской помойке неудачников.

Сергей медленно перевел взгляд с причудливых существ на фигуры в робах надсмотрщиков, снующих по мосткам с электрошокерами и щелкающими датчиками. В их движениях была не просто жестокость, а какая-то безликая, механическая эффективность. И в их глазах – ровно ничего. Ни злобы, ни усталости, ни даже удовольствия от власти. Пустота.

– Старик, – остановил его Сергей, – а они кто? Надсмотрщики. Они… Они не похожи на людей. И не похожи на них, – он кивнул на инопланетян.

Старик фыркнул, вытирая грязной рукой пот со лба. В его глазах вспыхнула старая, едкая усмешка.

– Думал, тут только наука да эволюция? Ан нет, сынок. Наука – это просто инструмент. А вот те, кто этим инструментом заправляет… – Он понизил голос до хриплого шепота, полного презрения. – Ты их правильно учуял. Они и не люди. Хотя, может кто-то из них и был когда-то человеком. А теперь они – черти. Самые что ни на есть обыкновенные. Только не из сказок с рогами и свиными пятачками, а похожие на людей. Плотные.

Сергей и Виктория невольно переглянулись. Это прозвучало слишком абсурдно, чтобы быть правдой, и в то же время – слишком органично для этого места.

– Черти? – недоверчиво переспросила Виктория. – Как… бесы?

– Бесы, демоны, падшие духи – называй как хочешь, суть одна, – буркнул Старик. – Их работа – стравливать, мутить, искушать, разжигать «жажду» в любом её виде. Там, наверху, в «средних мирах», они действуют тоньше – шепчут на ухо, подбрасывают дурные мысли. А здесь, в этой клоаке, где все низменное уже вывернуто наизнанку, им и маскироваться не надо. Их материализовали, дали в руки оружие и поставили надзирать за тем адом, который они же веками и помогали создавать. Идеальная работа для садиста, правда? Кормят их нашей болью. Нашим страхом. Нашей ненавистью друг к другу. Это для них – чистейшая энергия. А мы, – он горько усмехнулся, – мы всего лишь дойный скот на этой ферме. Батарейки. И не вздумай их жалеть, – Старик мотнул головой в сторону надсмотрщика, безразлично бьющего электрошокером упавшего эриданийца. – Они свою природу не меняли. Просто здесь им разрешили не скрывать её.

Он замолчал, дав им переварить это новое, леденящее откровение. Картина мироздания окончательно сложилась в единое, чудовищное целое. «Геенна» была не просто тюрьмой или заводом. Она была духовной скотобойней, управляемой теми, кто столетиями оттачивал свое мастерство на падшей человеческой душе. И самое ужасное было то, что в этом безумии была своя, железная и неумолимая логика.

Сергей, все еще находясь под впечатлением от этого мрачного прогноза, не отпускал его.

– Постой, – Сергей схватил Старика за рукав. – Ты говорил, мы здесь, чтобы «кормить хаос». Эта руда… которая здесь добывается, обычный уголь для каких-то древних паровозов или для мангалов, чтобы шашлык жарить? Или что-то другое?

Старик обернулся, и в его потухших глазах мелькнула искра едкой иронии, смешанной с горькой ученостью загубленного инженера.

– Уголь? Паровозы? Мангалы? – он хрипло рассмеялся, и звук был похож на скрежет шестеренок. – Нет, мальчик. Ты в сердце самой передовой и самой безумной перерабатывающей фабрики во всем известном мультиверсуме. Здесь не жгут. Здесь диссоциируют и ресинтезируют материю.

Он прищурился, глядя на Сергея, оценивая, поймет ли он.

– Видишь эти трубы? – он мотнул головой в сторону гигантских колонн, уходящих вверх, в темноту. – Это не дымоходы. Это магистрали сверхкритического флюида. Туда под колоссальным давлением закачивают угольную пыль, смешанную с катализатором на основе платиноидов. Температура – выше точки синтеза. Вещество переходит в состояние, где нет различия между жидкостью и газом. И там оно распадается на синтез-газ – монооксид углерода и водород. Основа для всего. Из него делают и топливо, и полимеры, и эту самую… питательную суспензию, которую мы здесь едим. – Он брезгливо сморщился.

Виктория, до этого молчавшая, внезапно подняла голову, ее научный ум проснулся.

– Но КПД… даже сверхкритический флюид не даст стопроцентного выхода… Куда деваются отходы? Твердые отходы?

Старик мрачно ухмыльнулся.

– Умная девочка. «Отходов» нет. Есть побочные продукты. Углеродный остаток идет не на растопку. Его превращают в углеродные нанотрубки в CVD-реакторах (химическое парофазное осаждение). Ими армируют бетон, из них ткут броню. Даже шлак – не шлак, а микросферы с заданной пористостью – идет на фильтры для рекуперации воды и воздуха. Здесь все идет в дело. Цикл замкнут. Абсолютно.

Он помолчал, давая им осознать чудовищный масштаб этой индустрии.

– Но это – цветочки. – Его голос стал тише и мрачнее. – Есть шахты глубже. Специальные. Туда новичей не посылают. Только приговоренных. – Он наклонился ближе, и от него пахло озоном и старым страхом. – Там добывают когнериум. Не руда, а аномальная материя с отрицательной энергией связи. При правильном катализе она аннигилирует с выделением энергии по формуле E=mc² с КПД под 95%. Один кристалл – и целый сектор «Геенны» живет месяц. Но тронь его не так – и получишь фазовый переход в ничто. Шахту, людей, оборудование – просто стирает из реальности.

Сергей почувствовал, как по спине побежали мурашки.

– А еще есть… – Старик почти зашептал, – нейронная руда. Квантовые кристаллы, способные хранить и передавать не электричество, а информационные паттерны. Контакт с ней без нейростатического шлема… это не просто безумие. Это перезапись твоего сознания чужими воспоминаниями, обрывками мыслей тех, кто копал до тебя. Люди сливаются с породой, становятся частью шахты, вечными живыми процессорами в этой адской машине.

Он выпрямился, и в его глазах была бездонная усталость.

– А есть и такие пласты, где добывают нечто, что питается не теплом, а энтропией сознания. Витанит. Он инертен, пока рядом нет агонии. Страх, боль, отчаяние… они катализируют в нем реакцию, которую никак не воспроизвести иначе. Это не метафора. Это – технологический процесс. Наши муки – это не побочный эффект, дитя мое. Это – топливо высших сортов. Самая ценная валюта Тартара. И все это… – он широко раскинул руки, охватывая весь грохочущий ад вокруг, – все это идет наверх. Чтобы их средние миры сияли, чтобы их корабли рвали ткань пространства, чтобы их элита жила вечно. Мы здесь – биохимические реакторы, вырабатывающие для них энергию из собственной плоти и души. Понял теперь? Ты – не раб. Ты – живой катализатор. Ты – ходовая часть вечного двигателя, заправленного страданием.

Они сидели молча, осознавая, что оказались не просто в тюрьме. Они оказались внутри чудовищного, безупречно отлаженного механизма, где законы физики и химии были поставлены на службу абсолютному злу, а их собственные души были всего лишь одним из компонентов в рецепте чужого благополучия.

Сергей первый нарушил тягостное молчание. Он смотрел не на Старика, а на свои руки, испачканные в пыли и мазуте, но его вопрос был обращен к нему.

– Откуда ты всё это знаешь? – его голос был хриплым от усталости, но в нём звучала не просто просьба, а потребность понять. – Такие вещи… квантовые колебания, переработка материи… Это не уровень обычного зека или даже надзирателя. Ты говоришь, как… инженер. Учёный.

Старик горько усмехнулся, и его усмешка перешла в короткий, сухой кашель.

– Потому что я им и был, мальчик. Ещё до того, как стал тем, кем стал. – Он вытер губы тыльной стороной ладони. – До того, как взял в руки штурвал и стал бороздить эту проклятую пустоту, я проектировал реакторы. Не такие примитивные, как здешние. Настоящие, термоядерные сердца, способные гореть тысячу лет. Я был блестящим инженером-энергетиком. Мои расчёты лежали в основе новых моделей кораблей.