Рыбак Вселенной. Закон жажды

Роман Буряков

Рыбак Вселенной. Закон жажды

Глава

КНИГА 2

Глава 1. На дне

КНИГА 2

Сознание возвращалось к Сергею медленно и нехотя, как сквозь густой-густой сироп. Сперва пришла боль – тупая, раскатистая, стучащая в висках и отдающаяся металлическим привкусом на языке. Потом – звуки. Низкочастотный, изматывающий гул, от которого дребезжали не только кости, но, казалось, самые мысли. Скрип, лязг, отдаленные, приглушенные крики на незнакомом, хриплом наречии. И запах. Едкий, въедливый коктейль из пота, окисленного металла, пережженного масла и чего-то еще, сладковато-гнилостного, что щекотало ноздри и обещало тошноту.

Он попытался пошевелиться и понял, что руки скованы за спиной наручниками, впивающимися в запястья. Он лежал на липком, холодном полу, вплотную прижавшись спиной к вибрирующей металлической переборке.

– Виктория? – его голос прозвучал хриплым шепотом, едва слышным под аккомпанемент станции.

Рядом что-то шевельнулось. Он повернул голову, преодолевая протестующую боль в шее. В тусклом, мерцающем свете аварийных ламп он увидел ее. Она сидела, прислонившись к ящику с выцветшей маркировкой, ее руки тоже были скованы. Она смотрела перед собой невидящим взглядом, но по ровному, слишком глубокому дыханию Сергей понял – она в сознании и пытается взять себя в руки.

– Виктория, ты ранена?

Она медленно перевела на него взгляд. В ее глазах читалась та же ошеломленная пустота, что и у него, но ум, отточенный годами полевых исследований, уже боролся с шоком, цепляясь за анализ.

– Нет… Кажется, нет. Ты?

– Жив, – кряхтя, он попытался принять более удобную позу. – Где мы?

– В трюме. Какого-то корабля. Двигатель вибрирует, как старый трактор. Слышишь? Детонация в третьем цилиндре… или в чем-то его заменяющем.

Сергей прислушался. Сквозь общий гул он и впрямь уловил неровный, спотыкающийся ритм.

– Куда они нас везут?

– Не знаю. Но судя по тому, что я успела услышать от наших… «проводников», – она с горькой усмешкой выделила слово, – место это пользуется дурной славой даже у таких, как они.

Из темноты в углу трюма послышался тихий, старческий кашель. Сергей вздрогнул, а Виктория напряглась, вглядываясь в сумрак. Там, среди груды обломков и обрывков кабелей, сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Его лицо было испещрено глубокими морщинами и странными, ржавыми подтеками, словно он годами мылся кислотной водой. Одежда висела на нем лохмотьями. Но глаза… глаза были живыми, острыми и невероятно уставшими.

– Новенькие, – проскрипел он. Голос был похож на скрежет железа по стеклу, но язык был понятен – грубый, исковерканный, но все же тот самый «космический блатной», который они слышали от мародеров. – Добро пожаловать на курорт.

– Вы… вы кто? – осторожно спросил Сергей.

– Здешний старожил. Или привидение. Как удобнее, – старик хрипло рассмеялся и снова закашлялся. – Имена здесь не в ходу. Выживешь – обретешь кличку. Нет – так и умрешь «новеньким».

– Куда нас везут? – повторил свой вопрос Сергей.

Старик помолчал, будто прислушиваясь к ритму двигателя.

– Слышишь этот лязг? Значит, скоро будем на месте. Везут нас, детки, в «рай». В единственное и неповторимое место во всей этой богом забытой дыре. Везут нас в «Геенну».

Он произнес это слово с горькой, торжественной интонацией, словно священник, произносящий имя самого ада.

– «Геенна»? – переспросила Виктория. – Что это?

– Колония, девочка. Шахта, свалка, рынок и братская могила в одном флаконе. Гнездо, где сидят самые отпетые стервятники этой части космоса. Сергей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Почему мы? Что им от нас нужно?

Старик усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы.

– Все просто, новенький. Ты – пара рабочих рук. Твоя подруга – молодая и, прости за прямоту, еще не совсем облезлая. А ваш корабль… ваш корабль – это лом черного кремния и цветных металлов. В «Геенне» все имеет цену. Даже ваши жизни. Пока вы можете стоять на ногах и таскать руду – вы ценный актив. Упадете – станете биомассой для рециклера.

Виктория побледнела, но подбородок ее вздернулся.

– Мы сбежим.

На сей раз старик рассмеялся по-настоящему, его смех превратился в новый приступ душащего кашля.

– О, милая! Первое правило «Геенны»: сбежать из нее можно только одним путем. Вниз. В плавильную печь. Сюда свозят всех, кто не угодил кланам, кто оказался не в том месте, кто проиграл в ставках. Здесь кончаются все дороги. Здесь есть только шахта, которая ждет своих рабов. Готовьтесь. Скоро… скоро прибудем.

Он умолк, устало закрыв глаза, словно эта короткая речь отняла у него последние силы.

Сергей перевел взгляд на Викторию. В ее глазах уже не было страха. Был холодный, стальной огонь решимости. Гул двигателя нарастал, заполняя собой все пространство, сливаясь с лязгом их наручников и тяжелым дыханием обреченных. Корабль-хищник, ведя на абордаж свою добычу, медленно и неотвратимо втягивался в чрево «Геенны».

Глава 2. Закон Жажды

Трюм корабля с шипящим звуком заполнился едким паром, а массивные засовы с грохотом отъехали в стороны. Слепящий свет ворвался внутрь, заставив Сергея и Викторию зажмуриться. Их грубо подняли на ноги и вытолкнули наружу, на узкий трап.

Воздух ударил в лицо – густой, спертый, с непередаваемой смесью запахов: паленой изоляции, раскаленного металла, человеческого пота и чего-то невыразимо сладковатого и гнилого, что щекотало горло и обещало мигрень. Но хуже всего был звук. Не тот неровный гул двигателя, что преследовал их в трюме, а всепоглощающий, оглушительный рев. Лязг разномастных механизмов, визг дисковых пил, ревущие вентиляторы, грохот падающих грузов и постоянный, неумолчный гул, исходящий от самой станции, – все это сливалось в один сплошной, давящий на мозг кошмар.

Им дали рабочие робы. Сергею, более-менее целую, а Виктории рваную – где половины пуговиц не было. Она вставила алюминиевую проволоку в отверстия от вырванных пуговиц, и закрутила пальцами. Ботинки ей дали большие и тяжелые. Сергею дали ботинки на размера два, меньше. От чего боль в ступнях была невыносимой.

– Вперед! Не задерживать движение! – проревел один из конвоиров, грубо подталкивая Сергея в спину стволом своего копьевидного ружья.

Сергей споткнулся, едва удерживая равновесие на шатком мостке, и впервые увидел «Геенну» целиком.

Это был не город и не станция. Это был хаос, воплощенный в металле. Гигантское, многоуровневое сплетение из ржавых платформ, переборок, трубопроводов и куполов, нарощенных друг на друге в безумном архитектурном беспорядке. Повсюду кишели люди и гуманоиды – изможденные, грязные, с пустыми глазами. Они сновали по узким мосткам, карабкались по конструкциям, сгружали ящики с безымянными грузами. Никакого намека на эстетику, на порядок, на чистоту. Повсюду была ржавчина, подтеки неизвестной жидкости, отслаивающаяся краска и толстый слой пыли. Это был полный антипод сияющей, стерильной, пропитанной гармонией Люмиферии. Если там была воплощенная мечта, то здесь – материализованный кошмар.

– Держись ближе ко мне, – пробормотал Сергей Виктории, стараясь заслонить ее от толпы.

Она молча кивнула, ее глаза бегали по окружающему ужасу, пытаясь анализировать, систематизировать, найти в этом хаосе хоть какую-то логику. Бесполезно. Логикой здесь был только грубый физический закон – каждый, сам за себя.

Их спустили с трапа и втолкнули в поток людей, движущихся в одном направлении. Над головами висели самодельные, криво наваренные указатели с кособокими надписями на том самом «блатном» языке: «К жилым норам», «К центральному реактору», «К утилизатору», «К яме».

Старик, с которым они говорили в трюме, шепотом пояснил, кивая на последнюю табличку:

– «Яма» – это главная шахта. Руда, порода. Туда всех новичков. Там и определится, выживешь ты или в первый же день отправишься в утиль.

Внезапно Пояс на Сергее завибрировал, излучив короткий импульс тепла. Он вздрогнул, ожидая чего-то, но ничего не произошло. Только странное, едва уловимое ощущение – будто его кожа на мгновение стала чуть плотнее, чуть грубее, а сам артефакт, всегда такой яркий и заметный, будто бы визуально потускнел, слился с грязью и потом под его робой. Маскировка. Он понял это интуитивно. Артефакт скрывался.

Их поток смешался с другой толпой, выходящей из бокового тоннеля. Шли мимо ряда заставленных самодельными прилавками ниш. Торговля здесь была примитивной и звериной.

– Клинок! Острый! За полпайка! – хрипел продавец с изуродованным лицом, потрясая обломком пилы с обмотанной тряпкой рукоятью.

– Инфа по щели в защите сектора «Дельта»! Меняю на две дозы чистой воды! – выкрикивал другой, маленький, юркий человечек, прячась в тени.

– Эй, новенькая! – кто-то грязно цокнул языком, и жирная рука потянулась к Виктории. – Давай сюда, красотка, покажу тебе…

Сергей резко встал между ними, и рука с грохотом ударилась о его плечо. Хозяин руки – здоровенный детина с мутными глазами – удивленно хмыкнул.

– О, птичка щипаться хочет!

– Отстань, – тихо, но четко сказал Сергей. И тут же осознал, что сказал это не на русском. Его горло само издало хриплый, гортанный звук, полный угрозы. Это был тот самый жаргон, язык «Геенны», который он теперь понимал на уровне инстинкта.

Детина смерил его взглядом, оценивая. Взгляд скользнул по лицу Сергея, по его крепко сбитой, все еще сохранившей армейскую выправку фигуре, задержался на глазах, в которых не было страха, а лишь холодная готовность. Сплюнул и отошел, бормоча что-то невнятное.

– Спасибо, – прошептала Виктория.

– Молчи и смотри под ноги, – так же тихо ответил Сергей, чувствуя, как Пояс снова излучает легкое, почти неощутимое тепло, гася зарождающуюся боль в плече от толчка. Регенерация. Мелкий ремонт. Ничего заметного, но именно то, что нужно, чтобы выжить.

Их подвели к огромному проему в полу, откуда поднимался запах сырости, породы и пота. Оттуда же доносился глухой, ритмичный гул отбойных молотков и скрежет транспортеров. Вниз уходила бесконечная спираль ржавых лестниц и шатких лифтовых платформ.

– Добро пожаловать на дно, – снова проскрипел старик, исчезая в толпе. – Помните главный закон: здесь все чего-то жаждут. Воды, еды, власти, просто возможности выжить еще один день. Ваша жажда никого не интересует. Вы либо найдете, чем утолить чужую, либо вас сожрут. Это и есть Закон Жажды.

Конвоир толкнул Сергея к спуску.

– Двинулись, новенькие! Вам выпала честь послужить «Геенне». Может, даже умрете с пользой.

Сергей сделал первый шаг вниз, в грохочущую, проржавевшую утробу станции. Виктория последовала за ним, ее пальцы судорожно вцепились в его робу. Они спускались в ад, и единственным их преимуществом был тихий, живой огонек на поясе, скрытый от голодных глаз.

Глава 3. Исповедь обреченного

Первая смена в «Яме» слилась в одно сплошное, изматывающее кошмарное полотно. Грохот отбойных молотков, врезающихся в твердую, слюдянистую породу, отдавался в костях глухой, разбивающей болью. Густая, едкая пыль забивала легкие, превращая каждый вдох в пытку. Свет, тусклый и мерцающий, от ржавых прожекторов отбрасывал уродливые, прыгающие тени, в которых мелькали сгорбленные фигуры таких же, как они, рабов.

Сергей, обливаясь потом, в очередной раз опустил заступ, чтобы подцепить раздробленную породу. Мозоли на его ладонях, стертые в кровь, жгли огнем, а мышцы спины ныли от непривычной, каторжной нагрузки. Рядом, сжав зубы, работала Виктория. Ее лицо, испачканное грязью и пылью, было похоже на маску – только по упрямому, яростному блеску в глазах можно было понять, что ее разум не сломлен, а борется, анализируя каждую деталь этого ада.

Конвоир, лениво прохаживающийся по краю выработки, резко свистнул, указывая дулом ружья на груду породы.

– Перерыв! Десять минут! Воды – по жребию!

Толпа сорвалась с мест и устремилась к большому, проржавевшему баку, из которого торчала единственная помпа. Началась давка, хриплые крики, тупые удары. Сергей оттащил Викторию в сторону, под прикрытие каменного выступа.

– Не лезь туда, – хрипло сказал он. – Обойдемся.

– Без воды мы не продержимся и дня, – устало ответила она, вытирая лоб грязным рукавом. – Здесь… здесь все устроено так, чтобы выжать все соки, а потом выбросить. Максимальная эффективность уничтожения.

Из тени за выступом послышался тихий, старческий смешок.

– Умная девочка. Быстро раскусила нашу гостеприимную «Геенну».

Сергей резко обернулся, инстинктивно прикрывая Викторию. В углу, на ящике из-под патронов, сидел тот самый старик, с которым они говорили в трюме. Он держал в руках самодельную кружку, вырезанную из обрезка трубы, и заваренную с низу. И с наслаждением прихлебывал мутную жидкость.

– Не бойтесь, я не стукач и не надсмотрщик, – он медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони. – Просто старый грешник, который ищет менее сумасшедшую компанию. Вы пока что подходите. Вот, – он протянул кружку Виктории. – Пей. Не отравлено. Сегодня мне повезло – нашел конденсат в вентиляции.

Виктория с сомнением посмотрела на жидкость, но жажда пересилила. Она сделала глоток и передала кружку Сергею. Вода была теплой и отдавала металлом, но для их пересохших глоток она показалась нектаром.

– Спасибо, – хрипло сказал Сергей, возвращая пустую кружку.

– Не за что. Редко вижу здесь тех, с кем можно поговорить. Не просто порычать, как эти звери, – он кивнул в сторону дерущихся у бака людей, – а именно поговорить. Вы откуда? По лицам видно – не местные. И не с какого-нибудь захолустного астероида.

Сергей и Виктория переглянулись. Доверять было опасно, но старик казался наименьшей из угроз в этом аду.

– Мы… заблудились, – осторожно сказала Виктория.

– Попали не в то место, – добавил Сергей.

Старик снова тихо рассмеялся, но в его смехе не было веселья – одна лишь горькая усталость.

– О, детки, вы все еще не понимаете, куда вас занесло?

– Это сточная канава мультивселенной, – выдохнул Старик, и его слова повисли в гуле станции.

В этот момент мимо них, спотыкаясь, протащили истощенного человека. Надсмотрщик с размаху ударил его электрошокером, и тело затряслось в беззвучной судороге. Сергей инстинктивно рванулся вперед, но Старик костяной рукой вцепился ему в запястье.

– Не надо. Здесь так заведено. – Его голос стал жестким. – Видишь его? Он не с нашей ветки. Его мир провалился сюда триста лет назад. Потомки тех, кто не смог побороть свою жажду.

– Провалился? – не понял Сергей, с отвращением глядя, как тело утаскивают в боковой тоннель.

– Миры, как люди, детка. Одни растут. Другие – гниют. – Старик хрипло кашлянул. – Когда жадность, злоба, страх становятся их единственным законом… они тяжелеют. И проваливаются. Сюда. В помойку мироздания. А их дети… – он мотнул головой на суетящихся вокруг рабов, – рождаются уже в этом. Они просто не знают, что может быть иначе.

Виктория, бледная, сжала кулаки. Ее научный ум отчаянно цеплялся за логику.

– Но это… это нарушает все законы физики! Энтропии! Куда девается энергия?

– Энергия? – Старик горько усмехнулся. – Ты думаешь, эта железная могила работает на паре? Она работает на нас. На нашей боли. На отчаянии. Это и есть то самое "топливо". Самое ценное.

– Смотрите, – он ткнул пальцем в воздух, будто рисуя невидимую схему. – Есть миры, что развиваются. Строят, творят, летают к звездам. А есть те, что деградируют. Топят себя в жадности, агрессии, бесконечной потребности брать и потреблять. Они тяжелеют. Гниют изнутри. И когда критическая масса падения достигнута… они проваливаются. Просачиваются сквозь слои бытия. Сюда.

– То есть… все здесь? Все эти люди? – спросила Виктория, с ужасом оглядывая толпу.

– О, нет, милая. Не все. Большинство – просто потомки тех, кто провалился давным-давно. Они родились уже в этой… жажде. Они не знают другого закона. А некоторые, – он многозначительно посмотрел на них, – приходят извне. Как мусор, выброшенный в общую кучу. Как вы.

– Но зачем? Для чего все это? – не выдержал Сергей. – Эта шахта, эта бессмысленная работа?

– Для поддержания порядка, – старик усмехнулся. – Хаос тоже нужно питать. Энергией отчаяния. Болью. Страхом. Вот мы и кормим его. Кто-то наверху, в «средних мирах», – он с презрением бросил эти слова, – должно быть, очень доволен, что вся грязь стекает в одно место и еще и приносит пользу. Добывает руду для их новых кораблей. Вечный двигатель на крови и поте.

Он замолчал, и в тишине снова воцарился оглушительный гул станции. Виктория, несмотря на усталость и страх, не могла отключить свой аналитический ум.

– Но как это возможно? – выдохнула она, глядя на Старика. – Целый мир… цивилизация… существующая только для добычи ресурсов? Это же неэффективно с точки зрения энергетического баланса! Содержание всей этой биомассы, инфраструктуры… Это же абсурд!

Старик хрипло рассмеялся, и его смех превратился в новый приступ душащего кашля.

– Абсурд? Дитя, ты все еще мыслишь категориями своей трехмерной физики. Ты думаешь, «Геенна» – это просто планета или станция? – он покачал головой, и в его глазах вспыхнула странная искра – отблеск знаний, которые он давно похоронил.

– Представь себе мультиверсум. Не набор параллельных вселенных, как в твоих сказках, а нечто более сложное. Единое поле реальности, волну вероятностей. Каждое событие, каждый выбор, каждая мысль создает новую ветвь, новую складку на этой ткани.

Сергей насторожился, слушая. Слова старика странным образом перекликались с тем, что он чувствовал через Пояс.

– Так вот, – продолжил Старик, – есть ветви… крепкие, здоровые. Они развиваются, усложняются. Их квантовая когерентность высока. А есть… брак. Тупиковые ветви. Миры, где энтропия взяла верх, где доминируют низкочастотные состояния – жадность, агрессия, страх. Их волновые функции коллапсируют в узкие, предсказуемые, убогие паттерны. Они становятся тяжелыми. Плотными.

Он сделал паузу, чтобы его слова возымели эффект.

– И, подчиняясь гравитации высших порядков, они… стекают. Стремятся к точке наименьшего потенциала, к подвалу мироздания. Собираются в своего рода «отстойник» реальности. Это и есть Нижние миры. А «Геенна»… – он широко раскинул руки, указывая на все вокруг, – это всего лишь одна из множества «бочек» в этом отстойнике. Место, где брак утилизируют.

Виктория смотрела на него с широко раскрытыми глазами. Ее мозг, воспитанный на классической физике, с трудом воспринимал эту информацию, но что-то щелкало внутри, находя отклик.

– Но… но как это работает практически? Как можно «утилизировать» целый мир?

– Энергией, дитя! – его глаза вспыхнули. – Энергией отчаяния! Болью! Страхом! Это низкочастотные, но невероятно мощные вибрации! Они… стабилизируют ткань реальности в средних мирах. Как булыжники в фундаменте здания. Чем больше страданий здесь, внизу, тем стабильнее и прекраснее сияют средние миры наверху. Это и есть тот самый «вечный двигатель». Превращение хаоса низкочастотных вибраций в порядок высокочастотных.

– А Тартар? – не унималась Виктория, завороженная этим кошмарным откровением. – Что это? Еще глубже?

– Глубже, – кивнул Старик. – Если «Геенна» – это отстойник, то Тартар… – он понизил голос до шепота, – это осадок. Гуща. Место, где законы физики еще только формируются и тут же рушатся. Где время течет вспять, вперед, и стоит на месте одновременно. Туда сбрасывают то, что не поддается даже утилизации. Ошибки творения. Протоматерия. Или тех, кто возомнил себя богами и попытался переписать законы мироздания…

Он замолчал, и по его лицу пробежала тень.

– Иногда… иногда из Тартара что-то просачивается обратно. Древние сущности, первозданные ужасы. Поэтому туда лучше не соваться. Никогда.

Он умолк, исчерпав запас своих мрачных знаний. Тишину снова заполнил гул механического оборудования. Теперь он звучал для Сергея и Виктории иначе. Это был не просто шум станции. Это был стон самой реальности, скрип гигантской машины, перемалывающей одни миры, чтобы другие могли сиять. Они сидели молча, осознавая, что оказались не просто в тюрьме. Они оказались на дне мироздания, в его самом темном и беспощадном механизме.

Сергей, до сих пор молчавший, медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по окружающим их изможденным, апатичным лицам, по этому аду из стали и отчаяния.

– Подожди, – его голос прозвучал хрипло. – Если этот… этот «отстойник» для целых миров, то почему здесь так много… людей? Ну, вроде нас? Как мы вообще сюда попали? Мы же не целый мир.

Старик горько усмехнулся, будто ждал этого вопроса.

– А ты думаешь, миры из чего состоят, мальчик? Из звезд? Из планет? Нет. Они состоят из интеллектуальных, одушевленных существ. Из их мыслей, их поступков, их коллективной энергии. – Он ткнул грязным пальцем в грудь Сергею. – Каждый из вас – крошечная клеточка в теле своего мира. И когда мир начинает болеть, гнить изнутри от жадности, злобы, равнодушия… его квантовая связность падает. Он тяжелеет. И начинает сползать сюда.

– Но мы же не чувствовали никакого «сползания»! – не сдавался Сергей. – Мы летели на корабле! Мы просто… заблудились!

– Заблудились? – Старик язвительно хмыкнул. – Ты уверен? Ты уверен, что твой мир, откуда ты родом, абсолютно здоров? Что в нем нет того же страха, той же жажды наживы, того же равнодушия, что и здесь, просто прикрытых тонким слоем цивилизации? – Он посмотрел на Сергея взглядом, полным старческой мудрости и усталости. – Корабль… «заблудился»… потому что его курс был предопределен. Ты просто не видел карты. Ты – частичка системы, которая уже давно, может, столетиями, дрейфует сюда. Ты и твой мир связаны неразрывно. Ты – его порождение. И его участь.

Он помолчал, давая им осознать это.

– А те, кто родился уже здесь… – Старик махнул рукой в сторону толпы. – Они просто продолжают нести в себе ту же самую болезнь. Они – потомки тех, кого сбросили сюда первыми. Они наследуют не гены, а частоту. Частоту «Геенны». И усиливают ее своим существованием, своей борьбой за выживание, своей ненавистью друг к другу. Это самоподдерживающаяся система. Вечный двигатель, я же говорил.

Виктория побледнела. Теория обретала жуткую, неопровержимую логику.

– Но мы… мы же смогли сюда прилететь… – слабо попыталась она возразить.

– Смогли, – кивнул Старик. – Потому что ваш личный резонанс, ваша «частота» – будь то отчаяние, жадность или просто слепая жажда открытий – совпала с частотой этого места. Дверь открывается только изнутри. Вас не затянуло силой. Вы вошли в резонанс и призвали себя сами. Все здесь, за очень редким исключением, – добровольные пленники. Просто не все знают об этом.

Его тело содрогнулось от надрывного кашля.

– Я был когда-то навигатором, – прошептал он, когда приступ прошел. – Летал на дальние рубежи. Видел многое. Но такого… такого я не видел никогда. Попал сюда после мятежа на корабле. И остался. Потому что отсюда нет выхода. Только вниз. Всегда только вниз.

Он поднялся, его кости скрипели.

Сергей остановил его.

– Старик, скажи, а кто все эти гуманоиды, что также работают вместе с людьми?

Собираясь уйти, он окинул взглядом толпу, и в его потухших глазах мелькнула искра былых знаний – словно заработал вдруг заброшенный терминал.

– Гуманоиды? – хрипло усмехнулся он. – Слишком широкое понятие, мальчик. Для галактического классификатора разница между нами и ими – как между амебой и слоном. Вот смотри.

Он указал пальцем на высоких тощих существ с серой, мелкопористой кожей и длинными, четырьмя суставчатыми пальцами. – Видишь вон тех, что похожи на высохшие лишайники? Это эриданийцы с планеты Эпсилон Эридана b. Кремниево-органическая жизнь. Их биоцикл основан на медленном метаболизме кремнеземов. Цивилизация достигла когерентного пси-поля, но пала из-за экзистенциального кризиса – отказа от физического тела, которое сочли «бренным». Тех, кто не смог отказаться, объявили браком и вышвырнули. Здесь они медленно растворяются от избытка влаги и углеродной грязи.