Категоризация

Роман Белых

Категоризация

Мужество

– Хорошо, что мы не на его месте! – отряхиваясь, кричит Сергей.

Комплекс «Уран-6» уверенно продвигается по песочной поверхности, детонируя наземные минные устройства одно за другим. Произошедший только что взрыв заставил Сергея, осмелившегося подойти ближе к зоне минирования, закрыть лицо рукой в попытках защититься от песчаных осадков и пылевой волны.

– Жутко… Но впечатляет! – громко кричу я в ответ, обеспокоенно глядя на напарника, – Стоило того?

– Лучше тыкай в планшетик и не отвлекайся! – отвечает он с улыбкой и прикрытыми после попадания пыли глазами, – Зато будет, что рассказать! Яркие эмоции!

– Я тоже всё вижу, только на безопасном расстоянии, – обеспокоенно говорю я подошедшему Сергею, – И тебе советую. Не рискуй лишний раз, надень хотя бы очки.

Происходит ещё один оглушительный взрыв с высоким столпом пламени, пыли и песка. Чтобы научиться дистанционно управлять машиной разминирования, долгие и сложные курсы проходить не надо – специалисту хватило тридцать минут, чтобы объяснить мне, как задавать ей направление и регулировать подъём и спуск передней рамы, конструкция которой аналогична сельскохозяйственному трактору. Ничего сложного, но в финале курса нас строго предупредили о необходимости перепроверки наземных зон после проезда «Урана». Именно поэтому Сергей с тяжёлым вздохом включает сапёрный металлоискатель и осторожно двигается вперёд, наблюдая за его показаниями.

– Будем разговаривать о погоде, как в фильмах? – с позитивом в голосе спрашивает Сергей.

– Давай, – расслабленно отвечаю я, – Жарко тут, правда?

– Ещё бы, старина. Если клишированный диалог окончен, то я, пожалуй, сосредоточусь на процессе.

Ещё один взрыв вдали. Те же последствия – осколки, обломки, воронка. Рутина. Сергей не отрывает взгляда от металлоискателя, поджав губы и надеясь не услышать его характерный писк лишний раз.

– Машину-то останови, – говорит он, – А то забудешь, как в прошлый раз, и будем снова бегать за ней как клоуны в цирке.

Без позитива здесь можно сойти с ума, поэтому я прекрасно понимаю каждую улыбку Сергея, старательно скрывающую его страх и напряжение.

Ещё один взрыв, довольно близко, но уже не от «Урана». Последствий взрыва мы не видим – грохот раздался позади песчаных куч, закрывающих нам обзор по левую руку.

– Что это? – волнительно спрашивает Сергей, отложив в сторону металлоискатель и дёрнув на себя затвор автомата. Убрав планшет в сумку, я оперативно делаю то же самое, после чего понимаю, что снова забыл остановить «Уран».

– Секунду, погоди… – растерянно говорю я и тянусь за планшетом.

Человек в бурнусе, шарфе цвета хаки и высокой чалме, появляющийся из-за песчаных выступов – серьёзный повод напрячься, а когда из-за его спины с криками выбегают ещё трое таких же, но с автоматами в руках – повод задуматься, что ты не успел сделать в своей жизни. Особенно, если у тебя сейчас в руках планшет управления машиной разминирования, а не автомат.

– Ну нет же, нет! – в отчаянии шипит Сергей, после чего, ни на секунду не задумываясь, поднимает руки, оставив автомат болтаться на лямке защитного жилета. Люди приближаются, что-то выкрикивая на хорошо знакомом нам, но всё ещё непонятном и невыученном за долгие месяцы работы языке.

– Колени! Колени! – угрожающе кричит один из них на ломаном русском, толкая меня по плечу. Испуганный взгляд Сергея, направленный на меня, дёргается из стороны в сторону по мере насильного обезоруживания содержимого его жилета резкими движениями рук недоброжелателей. По итогам обыска они нашли всё с первого раза – ножи, гранаты, сигнальный пистолет, потому что знали, где искать. Опытные гости.

Они что-то говорят, но мы не понимаем их язык. Остаётся только угадывать намерения по речевым интонациям. В любом случае, я уверен, что их планы по отношению к нашим с Сергеем жизням не совпадают с нашими желаниями и предпочтениями, а учитывать их никто не хочет.

– Вставать! – кричит один из них, делая заметные паузы между слогами.

Другого носителя шарфика цвета хаки оставляют разбираться с планшетом управления «Ураном», остальные трое решительно берутся неспешно проводить нас до двухэтажного здания из грубых каменных блоков серого цвета с незастеклёнными окнами и отсутствующей крышей – самый популярный здесь архитектурный стиль, который я шутливо называю «военный модерн». Назвать точку прибытия военной деревней язык не повернётся – лишь одиночный дом без признаков цивилизации вокруг. Описывать характер нашего продвижения до «мёртвого дома» бессмысленно – они что-то говорят на своём языке, а мы просто испуганно смотрим вперёд, на маячащий вдали дом, лишённые возможности выпить воды и опустить руки. В переносном смысле мы их уже опустили. Остаётся только безысходно выслушивать их угрюмые иноязычные насмешки над нашим трагичным положением.

Нас заводят в дом, связывают руки, проводят в мрачный запесоченный подвал с толстым каменным потолком и массивами деревянных ящиков в углу. Я обратил внимание на потолок не просто так. План готов, осталось сообщить его Сергею и надеяться хотя бы на малейшее понимание.

Когда гости оставили нас наедине, предварительно толкнув ногами на запесоченную поверхность и понаблюдав, как мы теряем равновесие и плашмя падаем на пол, я поворачиваюсь к Сергею и на издыхании обращаюсь к нему:

– Серёга? Ты никого не заметил рядом? Один дом, три человека, и всё?

– Не заметил, – тяжело дыша, ответил он, – Ещё тот, кого с «Ураном» оставили. По дороге я никого не видел… Тоха, чё делать-то? Всё?

– Я бы так не сказал. Оценил потолок?

– Ты с ума сошёл? – резко повернувшись ко мне всем телом, всерьёз спрашивает Сергей, – Причём тут потолок? Ты здесь квартиру снимать собрался?

Я многозначительно смотрю ему в глаза. Через пару секунд в его выражении лица появляется кристальное понимание, после чего он повторяет вопрос, сильно повысив глубину отчаяния в голосе:

– Ты… С ума… Сошёл?!

– А чё предлагаешь?

Он трагично замолкает.

– О семье, о детях подумай, Серёга, – с дрожью в голосе говорю я, – Так хоть какой-то шанс будет. Мои уже не запарятся – поплачут немного и отойдут.

– Тоха… – дёргаясь головой из стороны в сторону, начинает Сергей, – Им пленников разменять нужно, понимаешь? Сейчас скажут своим, те инфу примут, свяжутся с лагерем и что-нибудь решат, а нам просто перетерпеть надо, язык за зубами держать, как учили, всё нормально будет, слышишь?

– Я повторяю вопрос: что ты предлагаешь? Ждать, когда разменяют, если вообще захотят? У нас в лагере нет пленников. Если ты сейчас не можешь развязать руки – значит, уже и не получится. Останешься до конца жизни повязанный валяться в подвале, но это будет недолгий период, поверь.

Он всё-таки пытается в очередной раз освободиться от верёвок, беспомощно рыча и дёргаясь всем телом. Безуспешно.

Паника и отчаяние его уже не отпустят. Надо принимать меры.

– Ладно, я… – на этих словах меня перебивает грохот открывшейся подвальной двери, где в проёме появляется силуэт одного из недоброжелателей, медленной походкой спускающегося к нам. Свет позади него ослепляет глаза, но я уверен, что он сейчас по-звериному скалится, обнажая свои гнилые зубы.

– Вставать… – с характерным акцентом произносит он, поднимая меня за локоть с песчаной поверхности.

Я бросаю уверенный взгляд на замершего Сергея ещё раз и слегка киваю ему. Кажется, с планом он смирился, но и выбора у него не было.

Человек с лучезарной гнилозубой улыбкой проводит меня в прохожую комнату и усаживает на стул напротив второго гостя, хотя гостями теперь можно называть только нас. Тот опирается на стол локтём, пристально смотрит мне в глаза и задаёт лаконичный вопрос:

– Говорить?

Одно слово, но столько смысла. Только самый тупой солдат не поймёт, что он имеет в виду и что следует за отказом. Первый стоит рядом, третий покуривает на улице. До этого момента они ни разу нас не ударили, что удивительно. Однако сейчас моё недолгое, но критически значимое молчание спровоцировало первые повреждения. Друг моего интервьюера неторопливо отводит назад кулак правой руки, но в обратную сторону он летит с максимальным усилием. Оглушительный звон в ушах и двухсекундное онемение, после которого правая половина лица будто загорается на сковороде без возможности её оттуда убрать.

Сейчас уровень везения измеряется количеством и номерами потерянных зубов – самый главный из них остался на месте, но второй удар может всё исправить. Нос сломан, но он роли не играет. Боль давно перестала быть для меня чем-то невыносимым. Сейчас мы играем в своеобразную рулетку на выбывание. Та зона, в которую попадает шарик, исчезает навсегда.

– Говорить? – настойчиво повторяет недоброжелатель.

Скорее всего, придётся проверить своё везение при втором ударе. Всё зависит от того, насколько сильно третий боевик хочет растянуть удовольствие от своей поганой сигареты.

– Не говорить? – наклонив голову, вновь спрашивает он.

– Говорить… – речь даётся предельно тяжело, что играет мне на руку для растягивания момента, – Восток, семьдесят пять градусов, час ходьбы, ориентир…

– Мы быть на восток семьдесят пять градусов, час ходьбы… – задумчиво перебивает меня недоброжелатель, – Ничего.

Второй размах, второй приступ жгучей боли, наплыв тошноты и головокружения, но я побеждаю во втором раунде рулетки – зуб с детонатором всё ещё на месте. Хорошо, что я сижу левой стороной лица к входу – правый глаз уже не в состоянии исполнять функцию бокового зрения.

– Север, запад, градус, время? – настойчиво продолжает он, – Друг знает?

Начать медленно рассказывать ему правду про местоположение лагеря – уместный вариант, но лежащая на столе рация вполне может передавать происходящий диалог в прямом эфире. Пока ещё исправно выполняющий свои базовые функции левый глаз замечает долгожданное возвращение в комнату третьего участника группы. Когда он стремительным шагом заходит в дом и проходит мимо стола, из-за которого я уже никогда не встану, я в последний раз собираюсь с духом и со всей силы сжимаю челюсть, активируя крошечную кнопочку, пришитую к зубу мудрости в нижнем ряду с левой стороны.

Как нас и учили – на крайний случай. Он наступил. За крошечную долю секунды я успеваю услышать раскатистый гром в ушах и ощутить разлом окружающего пространства. Я даже почувствовал, как мой взгляд разъезжается в разные стороны, будто фотограф выкрутил перспективу на максимум. И всё за тысячную долю секунды.

Я всегда знал, что жизнь любит подкидывать неожиданные сюрпризы. Смерть, оказывается, тоже.

Мы не знаем

– Добрый день!

А вот этому нас никто не учил. Услышав поразительно дружелюбный мужской голос, я открываю глаза и сразу хватаюсь за ручку бархатного кресла, едва не упав с него.

– Как ваше самочувствие?

Столик из тёмного дерева. Синий махровый ковёр на полу. Мраморные узорчатые стены кремового цвета. Две яркой люминесцентной лампы. Окон нет. Лишней мебели – тоже. Расчёт на двух людей, сидящих напротив друг друга.

И на одного наблюдающего за нами низкорослого молодого паренька сбоку, расположившегося на чёрном велюровом диване с электронным планшетом и стилусом в руках.

Мне холодно. Потому что я голый.

Передо мной – седоволосый мужчина с нахмуренным лбом, спокойным взглядом и большим горбатым носом в белом классическом костюме. Здоровался и задавал вопрос он. Справа от великовозрастного красавчика, на ещё одном маленьком столике – стеклянная бутылка без этикетки с тёмной газированной жидкостью внутри.

Красавчика? Всё верно. Инверсируем повествование, потому что главный герой здесь я.

Очередь редеет, рабочий день подходит к концу, напоследок – плановая материализация в гостевом кресле лысого мужчины с грубыми чертами лица и испуганным взглядом. Рельефная грудь, солидные кубики пресса, изысканный бицепс. Опираясь на опытную базу, смею предположить, что передо мной…

– Военный? – спрашиваю я.

– Кто ты? – говорит он полушёпотом, стараясь вжаться в кресло как можно глубже, – Чё происходит? А ты кто? – он поворачивается к Владу, вжимаясь теперь в другой край кресла, словно хочет отползти от каждого из нас как можно дальше. Наверное, если бы не кресло, он бы дополз до стены. Если бы не стена – до пустоты снаружи.

– По статистике, в восьмидесяти двух процентах случаев первый вопрос распределяемого: «Почему я голый?», либо, что услышать намного приятнее: «Почему я голая?», – улыбнувшись, отвечаю я мужчине.

– Где?.. – тупо произносит он.

– Что: «Где?» – раздражённо спрашиваю я, – Пожалуйста, просто отвечайте на вопросы, мы с Владом не получали педагогического образования, чтобы успокаивать новоприбывших. Вы – военный?

– Майор инженерно-сапёрного взвода, Карасёв… – тяжёло дыша и понемногу успокаиваясь, отвечает он.

– Какие отношения были с родителями? – спрашиваю я.

– С какими родителями?

– С вашими.

Он вновь осматривает нас с Владом взглядом человека, увидевшего дьявольских отродий, хотя по рангу мы гордо восседаем на противоположном полюсе местной иерархической системы.

– Ладно, послушайте… – цыкнув языком и взявшись за бутылку газировки, говорю я, – Объясняю без лишних намёков и недоговорок. Я сейчас буду решать, куда вы отправитесь – в Рай или Ад. В реальности происходящего можете не сомневаться, тем более, у вас в Мире часто заводят про нас разговоры, в позитивном либо негативном контексте. В этом плане мы очень любим господина Паскаля, аргументировавшего, что выгоднее верить в сверхъестественный мир, чем промышлять бессмысленным атеизмом, и он был абсолютно прав. Бесконечный выигрыш либо бесконечный проигрыш, и сейчас мы будем определять, кто вы – победитель или проигравший. Всё сказанное вами будет записано моим ассистентом Владом, – я указываю рукой в его сторону, – После чего мы сможем в полной мере анализировать итоги распределения. Я Распределитель. Владимир. Очень приятно! – я привстаю и тянусь к нему для рукопожатия, а второй рукой предлагаю ему бутылку волшебного напитка.

Он встаёт, но не жмёт мне руку, а сразу берёт бутылку и делает несколько глотков. Попёрхивается, откашливается, смотрит на меня. Судя по взгляду – вспомнил, что он голый.

– Сейчас вы находитесь в Службе распределения, – продолжаю я, присев на место, – Технически, вы пока ни в Раю, ни в Аду. Служба располагается на нейтральной границе. Нам надо в разговорном формате выяснить отношение уровня и качества ваших добродетелей к грехам.

Он наконец-то обращает внимание на перьевые крылья за моей спиной, но задаёт другой животрепещущий вопрос:

– Это что, пиво?

Оно безалкогольное, но мы снимаем этикетку с бутылки и не говорим об этом новоприбывшим, чтобы они могли успокоиться. Рабочий трюк.

– Да вроде не возбраняется, – пожимая плечами, говорю я, – Хотя странно, согласен. Могу убрать, точнее, сначала забрать его у вас, потом убрать. Надо?

Он ещё крепче вцепляется в единственное спасение от обморока на нервной почве и присаживается обратно.

– Так какие у вас были отношения с родителями?

По мере ответов и рассуждений на озвучиваемые мною вопросы, мужчина, которого, как оказалось, зовут Антон, поэтапно переходил от непринятия к смирению. Смирение, кстати, мы здесь не оцениваем – трезвая самооценка в Мире зачастую играет с людьми злую шутку и не принимается во внимание при распределении.

– Командиру часто врали? – задаю я очередной вопрос.

– Пару раз товарищей прикрывал, когда подвижное оборудование ломалось – всё валили на каменные породы, на деле же – серьёзно косячили при обслуживании…

Честность получает ноль баллов по критерию «поступок». За счёт остальных критериев добродетель получает десять баллов.

– Причина развода?

– Изменял, узнала. Детей с собой забрала, четыре года прошло, ненависть никуда не выветрилась…

Ой-ой-ой. Нехорошо. Целомудрие в минус, сумма баллов – минус двенадцать. Не минимум, потому что я добавил три балла в критерий «мотивация», приняв в учёт биологическую тягу мужского организма к размножению.

– Спорт?

– В юности, из командного был любительский хоккей. Тренировки, соревнования, параллельно стрелковым спортом занимался – первые места в городских соревнованиях занимал…

Усердие поднимается до двенадцати баллов. До профессионального спорта он так и не дошёл – оставил ради семьи. Мужество поднимается до десяти за счёт риска получения хоккейной шайбой в лицо. За это же его мудрость получила минус три балла.

– А вы здесь как, ну… – поджав губы, начинает Антон, – Работаете, или что? Ты оцениваешь добро, а дьяволы в соседних комнатах – зло?

Распределяемым не запрещается закидывать нас вопросами в ответ. Они даже имеют право поспорить, а я – прислушаться. Именно поэтому единственный этап распределения называется «подкаст» – копирка с широко распространённого в Мире формата контента, подразумевающего обоюдно плодотворное тематическое общение ведущего и гостя, либо только ведущих, либо ведущего и нескольких гостей. В Мире все результаты с нежностью и любовью упаковываются в аудио- либо видеоформат, у нас же – силами Владика и его модного стилуса. Результаты необходимо регистрировать сразу, а не анализировать потом – рабочего дня не хватит, тем более, у нас часто происходят авралы в виде наплыва кандидатов в ту или иную сторону, обусловленного трагичными происшествиями в Мире.

– Нет-нет, Антон, смотрите, – начинаю я, но вовремя спохватываюсь, – Во-первых, верните мне пиво, пожалуйста.

Он привстаёт, и, шевельнув самой деликатной конечностью своего тела, протягивает мне бутылку и возвращается обратно. Его поза приобрела уверенный вид – руки на подлокотниках, ноги раздвинуты. К последнему мы с Владом давно привыкли, будто медицинские специалисты специфических направлений. Ему, конечно, намного проще – ракурс с дивана относительно безопасен. Свою же самую деликатную часть тела – крылышки – я успешно прижимаю, когда прислоняюсь к спинке кресла. Дискомфорт исключён.

– Люблю, когда нам задают подобные вопросы! – взмахнув рукой и улыбнувшись, говорю я, – Познание – это путь к мудрости, а мудрость – одна из самых важных добродетелей! По Эсхилу – кардинальная!

Антон глядит на меня непонимающим взглядом. Влад, до сих пор не проронивший ни слова, улыбается и вставляет комментарий:

– Антон, готовьтесь. Владимир слишком воодушевляется, когда речь заходит про инструкции.

Антон растерянно хмыкает. Я продолжаю:

– Министерство распределения обновляет технологию оценки добродетелей раз в одну сотню тысяч распределённых. Текущая версия – смешение западного христианства, эсхиловских кардиналисов и щепотки результатов умственного труда Бенджамина Франклина. Их же там десятки, понимаете? Платоновские, августинские, сократовские, а готовые мы больше не берём – узко и непрофессионально. Смысл философии – подбивать её под себя, пропускать через фильтр субъективности, чем и занимается Министерство. Что-то убрать, что-то добавить. Понимаете?

Выражение его лица отрицательно отвечает на мой вопрос. Я продолжаю:

– В последней версии технологии распределения Министерство решило убрать надежду и веру – надеяться и верить может каждый и во что угодно, включая что-то негативное. Теологию они признали лишь на одну треть – любовь оставили. Скромность и смирение в вашем Мире ничего не решают. Убрали. Порядок и молчание по Франклину уже давно завернули в обёртку юмора. А как иначе? Убирайся дома и молчи – попадёшь в Рай. Неразумно. А про «софросюне» слышали? С греческого переводится как «благоразумие», Эсхил так называл умеренность и целомудрие, потом заявил, что речь про «умственное целомудрие», исходя из этимологического варианта «цело-мудрие». Целостная мудрость. Сам запутался, и нас запутал. Переобувался на ходу, хитрец!

– А кто оценивает грехи? – спрашивает Антон.

– Мы и оцениваем. Грехи – отрицательная область на графике этических функций. Икс меньше нуля. Область графика у них одна, просто утверждённые добродетели могут оцениваться в минус, превращая распределяемого таким образом в кандидата в Ад.

Влад кивает, поджав губы. Эту лекцию он слышит далеко не в первый раз.

– Мало утвердить параметры нравственной оценки, так ещё нужны критерии! – подняв указательный палец, продолжаю я, – Министерством разработано и утверждено три критерия: «мотивация», «поступок» и «оценка окружающих». По каждому из них можно получить от минус пяти до пяти баллов. Возьмём, например, любовь. Вы сказали… Влад?

– «Видимся ради детей, холодные слова, каменный взгляд, ненавижу её родителей и тупую собаку…» – процитировал Влад слова Антона.

– Здесь, к тому же, всё подвязано к отрицательному целомудрию… – говорю я, – Мотивацию даже на ноль не вытянуть – к детям вы привязаны любовью только за счёт родства, поэтому я уверенно ставлю минус два балла. Поступки – три балла за подарки, за внимание, за то, что бросили ради них спорт и за то, что не придушили собаку, а отношение окружающих… Будем честны – детям вряд ли нравятся ваши взаимоотношения с их матерью. Минус три. Общая сумма баллов по всем критериям отдельно взятой добродетели называется «консеквент», в данном случае он равен минус двум баллам. Печально. Да, в случае оценки любви за основу мы берём, конечно же, любовь к семье. Если есть семья, то любовь к работе мы не учитываем. Здесь много факторов, много правил, всё построено на идее консеквенциализма и субъективной оценки Распределителя. Работа не из лёгких. Ошибаться недопустимо.

– Консеквент, критерии, параметры… – сжимая лицо руками, Антон всеми силами старается поддержать диалог, – Какие правила жизни? Там, снаружи? Я попаду в Ад из-за измены или что?

– Да нет же, без паники, там есть ещё целых восемь добродетелей! Сейчас доведём дело до конца и посмотрим…

Согласно инструкции, вопрос «Как вы умерли?» нельзя задавать первым, иначе осведомлённость о кульминационном факторе помешает дальнейшей оценке и результатам распределения. Всю информацию надо получать последовательно, а после вопроса о смерти иногда приходится корректировать консеквенты добродетелей. Спустя ещё полчаса общения с Антоном, этот момент наступает:

– Как вы умерли?

– Вы проигнорировали вопрос, – возмущается Антон, – Что происходит там, в Раю, в Аду, снаружи, не знаю, блин, просто скажите, как ТАМ живётся?

– Ну… – я заминаюсь и смотрю на Влада, тот пожимает плечами, – Мы не знаем. Собственно, Распределителям нашего ранга и не положено знать, а их ассистентам – тем более.

Влад грустно опускает уголки рта и прикусывает нижнюю губу.

– Что ещё за ранги такие? – продолжает допытываться Антон.

– Тут я тоже не подскажу. Нас не посвящают. Просто работаешь, распределяешь, получаешь опыт субъективной оценки и… Растёшь. В Мире ведь аналогичная концепция карьерного роста, ничего не изменилось?

– А ты какого ранга? – спрашивает он и несколько секунд терпеливо ждёт ответа.

– Антон, – выдыхая, говорю я, – Давайте закончим с распределением, пока я не потерял нить вашей личности. Пока у меня в голове не растворились озвученные вами факты. Образ личности легко ломается и искажается в голове Распределителя, если лишний раз загружать его сложными вопросами о здешнем мироустройстве.

– Вы же сказали, что я могу задавать вопросы? Вы сказали, что у нас общение? – растерянно спрашивает Антон, но, к счастью, тут же решает переключиться, – Какой был вопрос? Как я умер?

– Да, обстоятельства смерти могут повлиять на результат. Поведайте.

– Мы разминировали квадрат боевой зоны и нас повязали террористы. Отвели в дом, пытали, но я активировал зубной детонатор, и, надеюсь, всех троих и положил. Выбора не было.

– Зубной детонатор? – удивлённо спрашивает Влад, округлив глаза, – Когда в Мире такое придумать успели? Взрывчатку в зуб упаковать?

– Военная разработка, на все СМИ никто трубить не будет, сами понимаете… – пожав плечами, отвечает Антон, – Солдат ставят перед фактом уже в лагерях, во время обучения.

– С бруксизмом, то есть, в армию не берут? – любопытно спрашиваю я.

– Что это такое? – спрашивает Антон.

– Неважно.

Я беру в руки свой информационный планшет – без возможности ввода, конечно, этим занимается Влад – и пробегаюсь взглядом по оценённым добродетелям. Справедливость, доброта, честность, усердие, терпение, мужество…

– Разве что мужество можно подтянуть… – задумчиво говорю я, – Мотивация – служба отечеству, а вот поступок, конечно, так себе, но как самоубийство записывать не будем… Про отношение окружающих… У вас часто происходит подобное? Как ваш взвод, или рота, или отряд, или кто у вас там… В общем, как они отнесутся к вашему поступку?

– Да я откуда знаю? – отвечает Антон, – Главное, чтобы напарник из подвала вылез и рассказал им, с какой стороны те уроды пришли, потом они…