Русская Хтонь. Лучшие крипипасты

На покрытом скатертью столе не было никакой посуды и бокалов, никаких праздничных блюд, лишь ряд свечек в металлических подсвечниках, которые освещали комнату тусклым мерцающим светом. Дед сидел в кресле в центре стола, он был одет в парадный костюм, который я раньше никогда на нём не видел, и казалось, дремал, склонив голову на бок. «Пооооо-здрааааааав-ляяяяяя-еееееееем». Хор голосов доносился откуда-то из-за стола и когда я пригляделся, я их увидел.

То, что поначалу я принял за стулья. Только присмотревшись я заметил, что «ножки» едва заметно шевелятся, а на «спинках» выступают сморщенные лысые головы. Их глаза были закрыты, а лица не выражали никаких эмоций, лишь то и дело открывался рот, чтобы произнести своё «Пооооо-здрааааааа-вляяяяя-ееееем». Как только я понял, что это никакие не стулья, головы медленно повернулись ко мне. «Пооооооооооооооооооооооооооооооооо…» Они тянули это «о», широко разинув пасти, и оно становилось всё громче и громче, пламя свечек неистово задрожало, а затем погасло и тогда я побежал.

Я пронёсся мимо отвратительно громких часов, но теперь их тиканье заглушало всё нарастающее «оооооооо…». Когда я был в бабушкиной комнате оглушительный гул голосов, казалось, раздаётся где-то прямо у меня за спиной. Я забежал в кладовку, захлопнул дверь и с головой накрылся старым ковром, готовясь к худшему. Я всё ещё мог слышать жуткие завывания в глубине квартиры, они переливались, отражаясь эхом от стен, будто в каком-то средневековом храме. Где-то за дверью послышались приближающиеся шаги, а затем дверь медленно открылась.

– Миша, ты тут? Иди к столу, тебя одного ждём.

Я осторожно выглянул из-за ковра и увидел лицо бабушки.

– Ты чего такой напуганный? Всё нормально?

Я вылез из-под ковра и осторожно выглянул в квартиру. Всё было как прежде: за окном больше не было тумана, где-то из гостинной слышались разговоры и смех, на стене тикали самые обычные часы. Я пулей выскочил из кладовки, стараясь не слушать приглушённое «ооооооо…», доносящееся откуда-то из-за стены.

Калинин

Годы шли. Дед с бабушкой неуклонно старели и слабели. Перестали ходить дальше продуктового магазина, стали всё меньше разговаривать и всё больше спать. В последний раз я остался у них ночевать, когда мне было двенадцать лет. Тем летом родителям в очередной раз понадобилось на неделю уехать, а меня, как обычно, отправили жить к ним. Только теперь я присматривал за ними больше, чем они за мной. Я старался делать всю работу по дому: ходил в магазин за продуктами, вытирал пыль, поливал комнатные растения, выбивал ковры и по возможности готовил есть. Делать было нечего. Старые занятия вроде книг и атласов порядком осточертели. Разговаривать со стариками было крайне тяжело. Дед почти полностью оглох и чтобы он хоть что-нибудь услышал приходилось чуть ли не во весь голос кричать. Бабушка постоянно всё забывала и я сильно уставал, отвечая ей на одни и те же вопросы изо дня в день. Часто она повторяла какие-то стишки или шутки, которые слышала когда-то в детстве. Большую часть свободного времени я старался проводить на улице, даже не смотря на то, что гулять было не с кем: я уже давно научился наслаждаться собственной компанией. По ночам было не менее тяжело. Стояла сильная жара и спать было практически невозможно, я часами ворочался с боку на бок, мучаясь от бессонницы и в конечном счёте смирился с тем, что про сон можно забыть. Вместо этого я садился на подоконник и разглядывал ночной город. В окно можно было видеть старый кинотеатр «Звезда», остановку с запоздалыми пассажирами, уже не работающие киоски и магазины и парк с высоким решётчатым забором с пиками на конце, перед которым стояла огромная клумба и пьедестал с почерневшим от времени памятником. Тогда мне ещё была незнакома фамилия Калинин. Помню, как однажды мы с дедом гуляли по парку и проходили мимо этого памятника. Дед тогда показал на него пальцем и спросил:

– Знаешь, кто это?

Я помотал головой. Дед лишь разочарованно крякнул, но так и не рассказал мне, кто же это такой. Да и мне тогда было не особо интересно. С тех пор прошло много лет, и теперь я жалел, что не спросил его тогда. Да и вообще, что слишком редко навещал его и говорил с ним, когда он ещё слышал.

Ночью на улице было тихо. Где-то после полуночи город замирал: переставали ходить автобусы, не было ни машин, ни людей, лишь изредка с шумом и хохотом проходили подвыпившие компании. Той ночью было особенно тихо. Обычно, даже самой глухой ночью можно было услышать шум проезжающих вдалеке мотоциклов, крики вечно бодрствующих чаек и другие звуки города. В квартире тоже было тихо: не храпел дедушка, не жужжал мотор старого холодильника на кухне, не тикали настенные часы. Будто сама жизнь остановилась. Я сидел на подоконнике в полной тишине и чувствовал, что это всё не просто так. Что вот вот должно произойти что-то страшное и чувства меня не подвели.

Памятник Калинину стоял на своём пьедестале, всё так же вытянув вперёд руку. Я посмотрел на него и увидел, что с ним что-то происходит. Сначала он посмотрел по сторонам своей чёрной металлической головой. Затем, будто разминаясь, повернул корпус несколько раз то вправо, то влево. Затем опустил вытянутую руку и, чуть потоптавшись, аккуратно спрыгнул с пьедестала. С высоты пятого этажа я видел, как он бесшумно перебежал улицу и скрылся где-то за углом дома.

Какое-то время я сидел на подоконнике, с удивлением наблюдая за происходящим. Было жутковато, но больше интересно, куда это решил сбежать памятник. Тут же мне пришла в голову идея посмотреть в окно гостиной, как раз в ту сторону Калинин и направился. Я слез с окна и аккуратно, стараясь не шуметь, открыл дверь в коридор и двинулся на место.

В окне я увидел лишь пустой тёмный двор. Ещё несколько минут я всматривался в него, в надежде увидеть Калинина, но он так и не появился. Расстроившись, что так и не узнаю, куда ходил памятник, я развернулся и пошёл назад в свою комнату. По пути я взглянул на спящего деда и тут же остановился. Он лежал накрывшись одеялом с головой и занимал собой всю двуспальную кровать, свесив ноги с огромными как могильные плиты ступнями на пол, хотя ещё недавно едва доставал ими до деревянной перегородки на конце кровати. Я так и замер в неудобной позе, выставив одну ногу вперёд и повернув голову назад, на то, что ещё недавно было моим дедом. Вдруг одеяло начало приподниматься – гигант вставал на ноги. Я уже мог видеть его синюю олимпийку, которую он снимал лишь изредка, чтобы постирать и надеть снова, лысину с полоской седых волос на затылке. Когда одеяло сползло вниз, из-за него показалось наглухо замотанное грязными бинтами лицо.

Гигант слез с кровати и встал на пол, упёршись головой в потолок, и начал что-то высматривать в темноте комнаты. Когда его невидимый взгляд остановился на мне, меня бросило в холод и уже был готов сорваться с места и бежать куда глаза глядят, но всё таки сдержался, и именно это решение спасло мне жизнь. Гигант перевёл взгляд с меня на свои ноги а затем, аккуратно обойдя меня зашагал куда-то вглубь квартиры. Тогда я понял, что он не увидит меня, если стоять неподвижно.

Это была лишь одна из многих вещей, что я узнал о нём. Самое страшное, что тогда рядом не было никого, чтобы мне помочь и я мог полагаться лишь на самого себя, ведь от этого зависела моя жизнь.

Это происходило каждую ночь. Вначале мир замирал, а затем Калинин спрыгивал с пьедестала и уходил куда-то за угол дома. После этого приходил гигант. Один раз мне на удивление удалось уснуть раньше обычного и я пропустил этот момент. Когда я проснувшись услышал замогильную тишину, тут же вскочил с кровати и бросился к окну, но пьедестал уже был пуст. Я отвернулся от окна и увидел как гигант, согнувшись пополам прощупывает своими огромными как кувалды руками кровать в которой я только что спал. Он искал меня.

Позже я всё-таки узнал, куда же ходит Калинин. Он не скрывался за углом дома, как показалось мне сначала. Приглядевшись, я понял, что он уходит прямо в дом. Он подходил к кирпичной стене вплотную, а потом просто сливался с ней, растворяясь в поросшей мхом кладке. Он становился частью дома, превращая его в нечто жуткое, таящее в себе самые страшные кошмары. Он превращал моего дедушку в огромного монстра, который бродил по квартире в поисках меня, каждую ночь прощупывал мою кровать, а не найдя то, что искал, раздражённо рычал и ходил из угла в угол, от стенки к стенке, в надежде всё же добраться до меня. Спасение я нашёл лишь забравшись на шкаф, там гигант обычно не шарился. Но хуже всего стало тогда, когда Калинин превратил мою бабушку.

Я редко заходил в кладовку, что была в коридоре. Кроме полок с банками в ней стояла старая тележка-каталка с привязанным к ней мешком. Помню, как когда-то давно бабушка всё время брала её с собой на дачу и привозила в ней вкуснейшие ягоды с нашего огорода, которые я так любил. Теперь эта тележка лишь грустно стояла и пылилась в чулане, напоминая о лучших временах, которые уже ушли навсегда.

По ночам я больше не спал. Я сидел на окне и ждал, когда Калинин в очередной раз придёт в наш дом. Как только это происходило, я тут же вставал на заранее приготовленный стул и залезал на шкаф, до самого утра наблюдая за тем, как гигант бродит по дому из комнаты в комнату, ощупывая каждый угол. Один раз я задумался о чём-то, отвернув голову, и не заметил, как памятник вновь ожил. Когда я опомнился и выглянул в окно, было уже поздно. Сначала я услышал, как с громким скрежетом медленно открывается дверь кладовки в коридоре. Потом, как пара скрипучих колёсиков выезжает в коридор и сворачивает куда-то в гостиную. Тогда я понял, что самое время лезть на шкаф и, спрыгнув с подоконника, в два шага преодолев расстояние до стула, взобрался наверх. Тут же скрип колёсиков стал приближаться к моей комнате и я услышал, что его сопровождают шлепки об пол, будто кто-то очень быстро перебирает босыми ногами. Звуки остановились около моего шкафа, а затем затихли.

– Досааадный сооор. Из мясной избушки. Хи-хи.

Оно говорило голосом моей бабушки, но когда я осторожно выглянул вниз, я понял, что это вовсе не она. Облака закрыли собой луну и в тёмной комнате было почти не видно, как что-то с платком на голове и в цветастом платье бабушки ползает по полу, неуклюже переставляя руки и волочит за собой пару колёсиков, которые у него были вместо ног. Оно ползало по комнате, напевая одни и те же строчки:

– Досаааадный сооор. Из мясной избушки.

Я лежал на шкафу, стараясь не двигаться и не шуметь и тихо плакал, умоляя вселенную и все высшие силы прекратить этот ужас. Я понятия не имел может ли оно встать на свои колёсики и добраться до меня, а оно как-будто почувствовало мой страх и решило меня подразнить.

– Досаааадный сооор. Из мясной избушки. Хи-хи. Я тебя вижу на шкафу. Сейчас дедушка придёт и снимет тебя. Хи-хи. Он то уж тебя спустит ко мне. И тогда уж всё закончится, будешь вечно жить в нашей мясной избушке.

Я напрочь забыл о гиганте, но как только эта мразь о нём заговорила, он тут же вошёл в комнату и стал как обычно щупать руками мою кровать.

– Он здеся, на шкафу сидит. Хи-хи. Прячется от тебя. Досаааадный сооор. Из мясной избушки.

Гигант разогнулся и подошёл к шкафу. Сначала он разглядывал меня, будто не понимая, есть я там или нет. Я боялся, что сейчас он проведёт по шкафу своей огромной рукой и на этом всё закончится, но он лишь громко вздохнул, а затем развернулся и вышел из комнаты.

– Повезло тебе сучёнышь, что дедушка глухой. Эх, старый дурак. Досадный сор. Вот уж бы я до тебя добралась.

Оно ещё какое-то время ползало по комнате, напевая свой стишок, а затем скрип колёсиков стал удаляться в сторону кладовки, после чего затих.

Утром приехали родители и забрали меня домой. Вернулись они раньше, чем нужно, но я был рад наконец уехать из этого ужаса. Когда мы проезжали мимо памятника Калинину, на всякий случай я отвернулся. Отец повернулся к маме и шёпотом сказал:

– Совсем плохие стали.

Больше я у бабушки не ночевал. Когда в следующий раз родителям понадобилось уехать по делам, я уже был достаточно самостоятельным, чтобы остаться дома одному. Стариков я продолжал навещать. Ещё какое-то время мы с отцом приходили и как могли помогали по дому. Через несколько лет я закончил школу и уехал на учёбу в другой город, появилась куча дел и собственная жизнь, свободного времени почти не было и приезжать я стал совсем уж редко. А ещё через год их не стало.

После развода отец какое-то время жил в той квартире: хотел собрать денег и купить собственное жильё. Только съехал он оттуда неожиданно быстро, наспех найдя покупателей продал квартиру. Когда мы с ним встретились в кафе, выглядел он совсем плохо: уставшее лицо с мешками под красными как помидоры глазами, будто он совсем не спал, мятая грязная одежда и отсутствующий взгляд. Задавал мне вопросы про учёбу, но разговор как-то не клеился. Сообщил, что продал квартиру молодой семье и скоро придут рабочие делать ремонт и сказал забрать всё, что мне нужно, так как все вещи и мебель они вынесут на помойку. Когда мы уже попрощались и я уже встал из-за стола, он остановил меня:

– Только ты не задерживайся там. Бери всё, что тебе нужно и уходи…

Он на секунду задумался, а затем продолжил.

– Не знаю… Странная она какая-то, эта квартира. Всё детство в ней прожил и всё нормально было. А сейчас… Не знаю, может быть она просто состарилась.

Он не сказал мне, что он там увидел. Но я догадываюсь: мне ли не знать?

Квартира встретила меня тоскливой пустотой и тишиной, почти такой же, как когда выходил гулять Калинин. Не работали настенные часы, старый холодильник больше жужжал мотором, а за стенкой больше не гудели соседи. Скоро сюда придут рабочие, выбросят старую мебель и вещи. Поклеят новые обои и проложат ароматный деревянный пол, по которому радостно будут бегать дети. На какое-то время вдохнут в квартиру новую жизнь и она вновь будет в силах сдерживать кошмары, а те будут ждать, когда она снова ослабнет, чтобы вернуться. Может быть, через много лет, уже повзрослевшие дети новых жильцов отправят сюда ночевать своих детей и те будут смеятся с ругани побелочного, будут находить странные пустые книжки в кладовке, испорченные альбомы, будут прятаться от гиганта и завороженно смотреть, как оживший Калинин сливается с домом, превращая его в нечто ужасное.

Я наспех забрал пару вещей, которые были дороги мне как память и, последовав совету отца, последний раз оглянулся на замершую навсегда квартиру и вышел на улицу.

До поезда оставалось ещё несколько часов. Я прогулялся по парку. По тем местам, где когда-то гуляли мы с дедушкой. Присел на лавочку около памятника Калинину, достал сигарету и закурил, наблюдая за тем, как солнце медленно прячется за горизонт. Мимо меня прошёл старик, держа за руку своего внука. Когда они поравнялись с памятником, он дёрнул деда за рукав и показал пальцем прямо на Калинина:

– Смотри деда, вот он ночью гулять ходил! А потом появился огромный ты и гонялся за мной! Пойдём отсюда скорее, мне страшно!

Дед взглянул на памятник и рассмеялся.

– Тебе уже из-за твоего компьютера кошмары снятся. Ну какой же он страшный, это же Калинин. Всесоюзный староста! Э, ничего ты не понимаешь.

Он слушал соседские дома

Пучок Перцепций

Вспомнил тут один случай. Конечно не случайно, но теперь себе толком не могу найти места. Всему виной стало возвращение в родной город, где не был можно сказать двенадцать лет ровно. Оттуда я еще в десятом году уехал на учебу в столицу, а позже там пустил корни. Мои мать с отцом, пожили там еще несколько лет после того как я закончил учебу, и вскоре так же переехали в другой город. Квартиру не продали, а через мамину сестру сдавали. Теперь родители надумали её продавать, сами за это время они успели перебраться за границу, а я единственный кто может этим заняться. Взяв отпуск на работе, я приехал к себе на малую родину, где как уже говорил ранее, не был двенадцать лет. Оставлю всё что имеет отношение к продаже квартиры за скобками, а сам перейду к тому, что заставило сесть и начать писать всё это.

Когда я только приехал в свой родной город, у меня были смешанные чувства. С одной стороны меня с ним уже абсолютно ничего не связывало, а с другой, тут и там, проскакивали маленькие бреши, в которых я видел ориентиры на давно утраченные тропы в недра памяти, где таились теплые, но порой довольно грустные эпизоды моей жизни. С одного такого грустного эпизода, пожалуй и начну.

Мое детство пришлось на конец девяностых, начало нулевых. Сам по себе я не был каким-то выдающимся ребенком, был как все. Таких как я было еще десятка два детворы со всего моего дома. Наш городок славился своей промышленностью, тянул к себе молодые семьи. У нас был довольно уютный район, с хорошими соседями, и негласно принятым между всеми чувством приобщенности к чему-то значительному. Наверное, прежде всего, это выражалось в человечности. Помню, для меня тогда было чем-то естественным, сидеть у соседей дома, пока мама была на работе. Позже она оставляла у них ключи, чтобы придя со школы, я мог попасть домой. Все наши соседи были довольно хорошими людьми, и не только в моем доме. Моя зона комфорта, и то, что я мог для себя называть «мой район» уходило далеко за границы нашего квартала. Поэтому в детстве, я гулял не только в своем условном дворе. В одну из моих детских прогулок в другой двор, я и увидел впервые Горбушку. Звали его на самом деле Игорь, но малышня, повсеместно называла его Горбушкой. Это был такой местный безобидный сумасшедший. Полноватый дядька возрастом за сорок, может пятьдесят лет. Он жил на пять домов ниже от моего, во дворе, где никогда не было солнца. Жил с мамой, и всегда куда-то спешил, а в редкие дни, когда он не был занят, целый день просто ходил кругами вокруг своего дома.

Когда мы его видели, то здоровались с ним, называя по имени, в десять лет это почему-то казалось забавным и крутым, ну а он всегда здоровался в ответ. Местные так же относились к нему с состраданием и теплотой. Он не был больным в нехорошем, или фатальном смысле. Мне кажется, у него были какие-то задержки в развитии, быть может травмы головы в детстве. Из явного, что я запомнил, у него была сильно искаженная речь. Он как бы не говорил слова, а выдыхал их. Вместо слова «Привет», он говорил «Пивет», вместо «Как дела?», «Атила?» ну и так далее. Его можно было понимать, но разговаривая с ним, было невозможно догадаться к чему идет разговор. Было сложно разобрать, спрашивает он в разговоре или утверждает, обращается к тебе или другому человеку, он всегда смотрел куда-то вбок. К слову у него даже было свое, простое и бесхитростное чувство юмора.

Живя на свою инвалидную пенсию, Горбушка умудрялся постоянно покупать какие-то вкусности местным бездомным котам, что жили возле районной котельной, в тупичке гаражей. Находил где-то картонные коробки, пихал туда старые шмотки. Сверху неумело мостырил клеенку и рубероид. Мы даже когда-то помогали ему в этом, несли всякий найденный хлам к месту где Горбушка строил котам жилище. На этом мои детские воспоминания прыгают уже на несколько лет вперед, к одному странному и немного пугающему эпизоду, с которого можно сказать всё и началось.

Не могу точно вспомнить что это был за год, помню лишь что был наказан по какому-то пустяку. Ни компьютера, ни телевизора, никакой улицы. Пока все мои друзья гуляли, я сидел дома и умирал от скуки. Даже если это была неделя запрета на прогулки, для меня она превращалась в целую вечность, и чтоб хоть как-то себя занять, я мог часами смотреть в окно, в надежде увидеть хоть какого-то знакомого пробегающего по двору. От этого становилось как-то легче, и появлялась надежда, что раздобревшие чудесным образом родители, внезапно отпустят меня гулять, в честь моей маленькой радости. С такими мыслями я и нес свою пристальную вахту. Обычно ничего особенного не происходило, как назло, друзья в те дни куда-то испарялись, и видел я лишь медленно прогуливающихся бабок со двора. В остальное время, вид из моего окна был словно на паузе. В такие моменты, мне становилось как-то особо по детскому тяжко. Я буквально молил Бога о том, чтоб хоть что-то случилось, и оно случилось. Только не то что я себе представлял, или желал сам того не ведая.

Случилось то, что повергло меня в очень странное, можно даже сказать первое странное состояние в моей короткой на тот момент жизни. Когда в очередной раз я уперся подбородком на сложенные руки, и приготовился к тому, что сейчас ничего не произойдет, как не происходило и полчаса назад, как ничего не будет и весь следующий час, и час что последует за ним, вместо всего этого, из-за угла соседнего дома вышел Горбушка. Тот дом был расположен как-то нетипично для нашего района, и был словно немного вкопан в землю, находился в своеобразной низине. Горбушка быстро вышел из-за поворота, дошел до угла где были подъезды, посмотрел туда, затем развернулся, глянул назад, и прислонился ухом к дому. Он стоял так буквально десять секунд, после чего таким же быстрым шагом пошел к другому дому. Там он проделал примерно то же самое, так же осмотрелся, увидел что за ним никто не наблюдает, и вновь прислонился ухом к дому. Затем он пошел к третьему, последнему видимому с моего окна соседскому дому. Вновь осмотрелся, и приложился ухом к дому, только там он стоял почти минуту, пока проходящие мимо две женщины не спугнули его.

Признаюсь, весь последующий день до вечера, я был сильно озадачен. Мой детский мозг сформулировал все возможные вопросы, ответить ни на один из которых я тогда так и не смог. Помню, даже приложился ухом к стене в своей комнате, и думал, что же он там такого услышал. На следующий день, я вновь с самого утра засел у окна и стал смотреть, ожидая увидеть уже не своих друзей, а вечно торопящегося Горбушку. До обеда как обычно не происходило ничего, а затем я увидел всё так же быстро несущегося Горбушку. Как и вчера он вышел из-за угла прикопанного дома, бегло осмотрелся по сторонам, затем что-то достал из кармана, быстро поводив этим по стене, и принялся идти в сторону следующего дома. Там, то же самое, только уже чуть дольше, словно он старательно что-то писал. Когда он подобрался к последнему дому, и стал что-то писать уже там, его спугнул вышедший из подъезда мужик. Мне казалось что он как вчера просто уйдет, но вернувшись через час, он доделал начатое, после чего ушел уже окончательно, и в тот день я его уже больше не видел.

Моё наказание длилось еще несколько дней, за это время он больше не приходил. Все эти бесконечные дни, я с нетерпением хотел скорее пойти к тем местам где он что-то написал, и узнать, что же это было. Когда с меня наконец сняли наказание, я со всех ног побежал к соседским домам, и стал судорожно искать те надписи. Глядел во все стороны, но их так и не увидел, пересмотрел каждый кирпич на стене, и уже отчаявшись собрался уходить, пока не увидел очень слабо виднеющиеся, маленькое нарисованное мелом солнышко. Такой простой кружочек, и немного растяпистые, выгнутые лучики. На следующем доме, после длительных поисков, я обнаружил нарисованный мелком, очень затертый примитивный цветочек. Последний дом – едва различимая улыбка и два глаза. Все эти рисунки были очень маленькими, умещались в области одного кирпичика на стене. Увиденное меня сильно разочаровало. Я ожидал увидеть там какие-то шпионские шифры, или хотя бы намеки на взрослые и сложные тайны, но вместо них было всё это.

Помню в досадных чувствах пошел и рассказал всё случившееся кому-то из дворовых друзей, после чего вместо ожидаемых смешков, встретил у них какой-то неестественный интерес к оставляемым Горбушкой рисункам. Один пацанчик с моего двора стал обходить наш дом под стенкой, и пристально всматриваться в каждый кирпичик на стене. Дойдя до угла дома, он радостно закричал. Мы подбежали к нему, и разглядели на стене небольшую елочку. Такая находка вызвала азарт у всех пацанов с моего двора, и весь остаток дня мы обходили все дома в нашем районе в поиске рисунков на них. За тот день, помимо видимых мной с утра, мы нашли еще примерно десять разных знаков. Вот что мне удалось вспомнить: звезда, рыбка, луна, яблоко, конфета, мяч, кот, монетка, зонтик, и последним был знак плюс, как аптечный крест.

После этого, про знаки пошла молва среди все местной детворы. Какое-то время Горбушкины метки никто не трогал, а затем рядом с ними стали появляться всякие «приколы». В основном там были маты, иногда какие-то корявые голые люди и такие же половые органы. Но приколистам из-за отсутствия какой либо реакции подобное надоело быстро, а Горбушкины знаки продолжали появляться постоянно. За то лето я его видел еще один или два раза, слушающим соседние дома. Всегда днем, после чего он куда-то сразу уносился.

Где-то за неделю до сентября, после очередной моей истории, один мой друг предложил мне проследить за ним. Это звучало настолько невероятно и заманчиво, что я тут же согласился. Последующие три дня, мы каждое утро собирались на лавочке около моего дома, и ждали, смотря на те дома, которые он обычно «слушал». И на третий день нам повезло. Сидя у меня во дворе, мы увидели, как Горбушка быстро вынырнул из-за угла и осмотрелся. Тогда мы встали и стараясь не бежать, пошли в его сторону. Как только он переключился на следующий дом, мы ускорились и уже были у первого дома. Зайдя к нему за спину, мы уже полностью контролировали нашу слежку. Он дорисовал знак на втором доме, и пошел к третьему, ну а мы скрылись за углом второго дома. Быстро оставив метку на третьем доме, он стал идти к еще трем домам нашего квартала, тех что я уже не мог видеть смотря из своего окна. Там он так же по очереди поставил метки на каждом доме, а мы всё двигались за ним. Закончив с ними, он быстро перешел дорогу, и нырнул во двор соседнего квартала. Еле успев за ним, мы забежали туда и вновь затаились за углом. Еще три дома, снова быстрая перебежка через дорогу. Так продолжался час, быть может больше. Мы шли за ним, он метил дома, снова ускорялся и опять метил очередные дома. И вот когда мы уже отошли прилично от нашего дома, и попали в дворы где никогда не были, Горбушка пошел не к другим жилым домам, а наоборот в сторону поросшего зарослями полуразрушенного дома, стоящего в центре квартала. По валяющимся кирпичам он медленно и аккуратно прошел в центр разрушенного здания, после чего мы потеряли его из виду.