Читать книгу Глупость - Верность - Разочерование (Роман Бадалашвили) онлайн бесплатно на Bookz (8-ая страница книги)
Глупость - Верность - Разочерование
Глупость - Верность - Разочерование
Оценить:

3

Полная версия:

Глупость - Верность - Разочерование

— Можно, — кивнула Марта. — Тут всегда можно. Даже когда закрыто.

Он вошёл, прикрыл за собой дверь, постоял секунду, привыкая к полумраку, к тишине, к тому, как здесь время течёт иначе. Потом поднял термос, будто это было объяснение всему:

— Я подумал, что если я снова приду просто стоять, это будет… слишком. А если я приду с чаем — это уже повод. Хоть какой-то.

Марта чуть улыбнулась — не широко, не радостно, а так, как улыбаются, когда видят что-то настоящее среди привычного притворства.

— С чаем — это хороший повод, — сказала она. — Тут даже чашки есть. Не фарфоровые, но тёплые.

Она достала две металлические кружки — такие, какие бывают в старых поездах: тяжёлые, с толстыми стенками, которые долго держат тепло. Захар открутил крышку термоса, и по складу поплыл запах — не магазинный, не из пакетиков, а настоящий, травяной, чуть терпкий, с нотками сушёных яблок и чабреца.

— Моя мама заваривала так, — тихо сказал он, разливая чай. — Говорила, что хороший чай должен быть как разговор: не торопиться, не кричать, а просто быть рядом.

Они сели на складные стулья у дальнего стеллажа — там, где лежали забытые зонты и старые перчатки, будто эти вещи были самыми молчаливыми свидетелями. Пили чай, не торопясь, не пытаясь заполнить тишину словами. И в этой тишине не было неловкости — она была такой же привычной, как холод в углу склада или скрип половиц.

Потом Захар встал и пошёл вдоль рядов. Не быстро, не оглядываясь по сторонам, как человек, который что-то ищет, а медленно, будто хотел почувствовать каждую вещь, каждую полку, каждый сантиметр этого пространства. Марта пошла за ним, не догоняя, не навязываясь, просто рядом, как будто они шли по одному и тому же коридору, только с разной скоростью.

Они молча ходили между рядами — мимо коробок с забытыми книгами, мимо полок с ключами, мимо ящиков, где лежали вещи, за которыми никто не пришёл. Иногда Захар останавливался, смотрел на какую-нибудь мелочь — на старый брелок, на потрёпанный ежедневник, на шарф, связанный крупной вязкой, — и будто пытался прочитать в них чью-то историю.

Марта не мешала. Она знала, что иногда молчание — это тоже разговор. Что иногда самое важное происходит тогда, когда никто не пытается казаться нормальным.

Когда они дошли до конца последнего ряда, Захар остановился, оперся ладонью на край полки и посмотрел на Марту. Его глаза были усталыми, но в них не было отчаяния — только та самая тихая пустота, которую Марта узнавала, потому что она жила в ней каждый день.

— Знаешь, — сказал он тихо, почти шёпотом, будто боялся, что стены склада не выдержат этих слов, — иногда мне кажется, что мир мёртв. Не буквально, не как в фильмах, где все падают, а по-другому. Он мёртв тем, что в нём нет места для настоящих лиц. Все носят маски. Правильные маски. Маски, которые говорят: «Я в порядке. У меня всё хорошо. Я справляюсь». И люди строят рамки — такие жёсткие, что в них не помещается ни горе, ни страх, ни даже простая усталость. Они говорят: «Держись», «Не сдавайся», «Время лечит», — и думают, что это помогает. А на самом деле это просто способ сказать: «Пожалуйста, не показывай мне свою боль. Мне с ней неудобно».

Марта слушала, не отводя взгляда. Ей хотелось сказать: «Я знаю», но она не сказала. Потому что слова «я знаю» иногда звучат как попытка забрать чужую боль себе, а она не хотела этого делать. Она просто кивнула, давая понять: «Я слышу. И мне не неудобно».

— Люди обязаны прятать всё, что у них в душе, — продолжал Захар, глядя не на Марту, а куда-то сквозь стеллажи, будто видел там не коробки и вещи, а улицы города, лица прохожих, бесконечные потоки людей, которые бегут, чтобы не столкнуться с собственной болью. — Они прячут, чтобы соответствовать этим рамкам. Чтобы не быть неудобными. Чтобы не заставлять других чувствовать то, что чувствуют сами. И в итоге получается, что мы все ходим по этому городу, как призраки, которые боятся показать, что они живые. Потому что быть живым — значит чувствовать. А чувствовать — значит быть уязвимым. А уязвимость — это то, чего все боятся.

Он замолчал, сжал кружку обеими руками, будто пытался удержать в ней не чай, а ту самую правду, которую только что произнёс.

— Я не хочу прятать, — вдруг сказал он, и в его голосе прозвучала такая решимость, что Марта вздрогнула. — Я не хочу надевать эту маску. Да, мне тяжело. Да, я до сих пор ищу её. Не физически, не по улицам, а в каждом звуке, в каждом запахе, в каждой случайной фразе, которая напоминает мне о ней. И я знаю, что многим от этого неуютно. Они не знают, что со мной делать. Они хотят сказать: «Прошло два года, пора двигаться дальше». А я не могу. Потому что двигаться дальше — не значит забыть. А я не хочу забывать.

Марта посмотрела на него и вдруг поняла одну вещь: она тоже не хотела забывать. Не хотела притворяться, что год прошёл и теперь всё должно быть как раньше. Не хотела прятать своё горе, как что-то постыдное, как что-то, что мешает другим жить.

— Ты не обязан прятать, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не здесь. Тут не нужно быть правильным. Тут можно просто стоять рядом с вещами, которые ждут, и чувствовать, что ты не один.

Захар кивнул, будто эти слова были для него важнее любых утешений.

— Спасибо, — сказал он. — Просто за то, что ты не говоришь «всё будет хорошо». Потому что я не верю, что всё будет хорошо. Я верю только в то, что можно быть рядом. И что можно не прятать.

Они снова пошли вдоль рядов, теперь уже медленнее, будто каждый шаг давал им право на эту правду. Марта показывала Захару разные вещи — не потому что они были ценными, а потому что в каждой из них была чья-то история. Вот старый фотоаппарат, в котором осталась плёнка — кто-то забыл его в такси и так и не вернулся. Вот коробка с письмами, которые не дошли до адресатов — их принесли в бюро, потому что почта вернула конверты с пометкой «адресат выбыл». Вот перчатки, одна из которых лежала на скамейке, а вторую так и не нашли — может быть, хозяин вернулся, а может, просто смирился с потерей.

— Знаешь, что самое странное? — вдруг сказал Захар, остановившись у шкафа с письмами. — Эти вещи — забытые, потерянные, ненужные — они как будто знают, что их не ждут. Но они всё равно остаются. Они не исчезают. Они просто лежат и ждут. И в этом есть какая-то странная надежда. Надежда на то, что однажды кто-то придёт и скажет: «Это моё. Я помню».

Марта открыла шкаф, достала одну из коробок, протянула её Захару.

— Тут письма, которые никто не получил, — сказала она. — Их приносят сюда, когда адресат выбыл, умер, переехал и не оставил нового адреса. И они лежат. И я иногда читаю их. Не для себя. Просто чтобы у этих слов был хоть один читатель. Чтобы они не пропали.

Захар взял коробку, открыл её, достал один конверт. Бумага была пожелтевшей, края потрёпанными, марка — старой, с выцветшими красками. Он не стал читать, просто держал конверт в руках, будто пытался почувствовать через него ту жизнь, которая была когда-то связана с этими словами.

— Если хочешь, можешь прочитать, — сказала Марта. — Или просто подержать. Тут нет правил.

Он покачал головой.

— Не сейчас, — сказал он. — Но спасибо, что показала. Иногда достаточно просто знать, что где-то есть место, где можно не прятать свои чувства. Где можно прийти с термосом чая и сказать: «Мир мёртв, потому что в нём нет места для настоящего». И чтобы тебя не осудили за эти слова.

Они вернулись к стульям, допили чай. Термос опустел, но тишина между ними стала другой — не пустой, а наполненной. Наполненной тем, что они позволили себе быть настоящими.

Перед уходом Захар остановился у двери, посмотрел на Марту и сказал:

— Я приду в следующую среду. И, наверное, в ту, которая после. Если ты не против.

— Я не против, — улыбнулась Марта. — И если снова будешь с чаем — я буду рада.

Он кивнул, улыбнулся в ответ — не широко, но искренне, так, как улыбаются люди, которые наконец-то нашли место, где им не нужно притворяться.

Дверь закрылась за ним тихо, без скрипа, будто склад сам не хотел нарушать эту новую тишину. Марта осталась одна, но одиночество теперь было другим. Оно не давило, не сжимало грудь, не заставляло чувствовать себя лишней. Оно было просто пространством, в котором можно дышать.

Она подошла к шкафу, закрыла коробку с письмами, провела пальцами по потёртой крышке. Потом взяла тетрадь в клетку, открыла её и написала в графе «Посетители»:

«Захар. Среда. Пришёл с термосом. Пили чай. Говорил о том, что мир мёртв, потому что в нём нет места для настоящих чувств. Не прятал. Я тоже не прятала».

В графе «Дата возврата» она, как всегда, оставила пустоту. Но теперь эта пустота не означала «ждём». Она означала «он вернётся».

****

После кофейни Марта не пошла сразу домой. Обычно в такие дни она старалась быстрее укрыться в своей квартире, где стены не требовали от неё ни улыбок, ни объяснений, ни даже простого «я в порядке». Но сегодня ноги сами повели её в другую сторону — к набережной.

Город здесь менялся. Улицы становились шире, ветер — злее, а люди — будто прозрачнее. Здесь, у воды, маски держались хуже: их срывало порывами ветра, смывало холодом, выбивало из равновесия бесконечным движением реки, которая не спрашивала, кто ты и куда торопишься.

Марта шла по тротуару вдоль парапета, засунув руки в карманы, и смотрела не на воду, а на людей. Сначала она ловила только обрывки: резкий жест, слишком громкий смех, взгляд, брошенный через плечо так, будто человек хотел прожечь дыру в том, кто шёл следом. Потом эти обрывки начали складываться в одну картину — и от этой картины становилось холодно, даже холоднее, чем от ветра.

Рядом с ней шла молодая пара. Девушка улыбалась, кивала, соглашалась с каждым словом парня, но в её глазах была такая усталость, что казалось, будто улыбка держится на одной упрямой мышце, которая вот-вот сдастся. А парень говорил — быстро, отрывисто, будто каждое слово было обвинением, замаскированным под шутку: «Ну ты опять не туда смотришь», «Ты всегда так делаешь», «Да ладно, ты же знаешь, что я прав». И каждый раз, когда он это говорил, девушка чуть вздрагивала — не сильно, почти незаметно, — но Марта видела. Видела, как эта «шутка» бьёт по ней, как она заставляет её съёживаться, чтобы стать меньше, незаметнее, удобнее.

Чуть дальше, у киоска с кофе, мужчина в дорогом пальто громко отчитывал бариста за то, что ему не положили сахар. Его голос звенел от напряжения, лицо покраснело, а в глазах была не просьба, а требование: «Сделай так, чтобы мне стало легче, и сделай это прямо сейчас». Бариста кивал, сжимал в руках стаканчик, и в его взгляде читалось не раздражение, а привычное смирение — как у человека, который знает, что сегодня он будет мишенью, и уже смирился с этим.

На скамейке сидела пожилая женщина и смотрела на воду. Рядом с ней на соседней скамейке устроилась молодая мама с ребёнком. Малыш что-то лепетал, смеялся, тянул ручки к чайкам, а мама пыталась его успокоить, шептала: «Тише, тише, тут люди отдыхают». И в этот момент пожилая женщина резко повернула голову, посмотрела на ребёнка так, будто он был не малышом, а источником невыносимого шума, и отвернулась, поджав губы. В этом взгляде не было злости на ребёнка — в нём была злость на саму ситуацию, на то, что мир вдруг стал неудобным, громким, неправильным. И она прятала эту злость за маской «я просто устала», но Марта видела, как эта маска трещит по швам.

Дальше по набережной шли двое мужчин в одинаковых куртках — видимо, коллеги. Один что-то рассказывал, размахивая руками, а второй кивал, но его глаза были пустыми, стеклянными, будто он уже давно перестал слушать и просто ждал, когда монолог закончится. И в этом кивании не было участия — в нём было желание выжить в этом разговоре, не сорваться, не сказать того, что на самом деле крутится на языке.

А мимо проходили незнакомцы. Их взгляды были самыми жёсткими. Они скользили по лицам других людей, как по витринам, оценивая, сортируя, отбрасывая. Кто-то морщился, увидев человека с рюкзаком, будто рюкзак был личным оскорблением. Кто-то ускорял шаг, чтобы не столкнуться взглядом с тем, кто шёл навстречу, как будто чужой взгляд мог заразить его чужой болью или чужой радостью. И в этих взглядах, быстрых и колючих, Марта видела то, о чём говорил Захар: мир мёртв не потому, что в нём нет жизни, а потому, что жизнь в нём спрятана за рамками, за масками, за привычными улыбками, которые на самом деле были щитами.

Она остановилась у парапета, облокотилась на холодные металлические перила и посмотрела на воду. Река текла спокойно, равнодушно, не обращая внимания на суету на берегу. Волны тихо бились о бетон, будто шептали: «Всё пройдёт. Всё станет тише».

Марта закрыла глаза на секунду, пытаясь стряхнуть с себя эту тяжесть, но она не стряхивалась. Она оседала внутри, становилась частью её, как холод, который пробирается под пальто и остаётся там надолго.

— Простите, — вдруг раздался рядом голос.

Марта открыла глаза и увидела перед собой девушку лет двадцати с небольшим. В руках у неё был бумажный стаканчик с кофе, который она держала так крепко, что пальцы побелели.

— Я… я просто хотела спросить, — продолжила девушка, глядя не прямо на Марту, а чуть в сторону, будто боялась встретиться с ней взглядом. — Вы не подскажете, где тут ближайшая остановка? Я… я немного заблудилась.

В её голосе было столько напряжения, столько страха показаться неудобной, что Марта сразу поняла: эта девушка тоже носит свою маску. Только её маска была другой — не злость, не раздражение, не показное спокойствие, а отчаянная попытка быть «нормальной», не мешать, не привлекать к себе внимания.

— Да, конечно, — спокойно сказала Марта. — Пройдёте прямо ещё метров двести, там будет поворот, и сразу увидите остановку. Там ещё киоск стоит, вы его точно не пропустите.

Девушка кивнула, сжала стаканчик ещё крепче, будто он был её единственной опорой.

— Спасибо, — прошептала она. — Простите, что отвлекла.

— Не за что, — улыбнулась Марта, и на этот раз улыбка была настоящей, не натянутой. — Тут не нужно извиняться за то, что ты просто хочешь найти дорогу.

Девушка снова кивнула, бросила на Марту быстрый, благодарный взгляд и пошла дальше, чуть быстрее, чем раньше, будто эти несколько слов, простые и добрые, дали ей немного сил.

Марта смотрела ей вслед и думала о том, как мало нужно, чтобы маска чуть-чуть сдвинулась. Одно доброе слово. Один спокойный взгляд. Одна секунда, когда ты не требуешь от человека быть удобным, а просто позволяешь ему быть собой.

Когда девушка скрылась за поворотом, Марта снова повернулась к воде. Ветер усилился, стал резким, колючим, но она уже не чувствовала его так остро. Внутри было другое чувство — не холод, а какая-то горькая ясность.

«Мы все носим эти маски, — подумала она. — Мы прячем за ними не только боль, но и злость, и раздражение, и даже простую усталость. Мы надеваем их, чтобы не быть неудобными, чтобы не заставлять других чувствовать то, что чувствуем сами. И в итоге получается, что мы живём в мире, где настоящие эмоции — это что-то постыдное, что-то, что нужно скрывать. А те, кто не прячет, — те становятся мишенями. Для раздражения. Для злости. Для чужой усталости, которую некому вылить, кроме как на них».

Она вспомнила слова Захара: «Мир мёртв, потому что в нём нет места для настоящих лиц». И теперь, стоя на набережной и глядя на людей, она поняла, что он был прав. Не полностью, не безоговорочно, но в самом главном — в том, что настоящие чувства в этом мире стали чем-то неудобным, чем-то, что мешает жить.

Но тут же в её голове прозвучал другой голос — тихий, но упрямый: «А если мы не будем прятать? Если мы будем позволять себе быть настоящими, даже если это неудобно? Если мы будем искать тех, кто тоже не прячет?»

Она достала из кармана записку из детского рюкзачка, развернула её и снова прочитала: «Мама, я не хочу в школу. Пожалуйста, не ругайся. Я не якутствуюсь, мне просто плохо. Мама, прости».

Эти слова были такими простыми, такими настоящими, что в них не было ни злости, ни раздражения, ни желания быть удобной.

Марта аккуратно сложила записку, убрала её обратно в карман и посмотрела на город. Дома стояли плотно, окна светились жёлтым, оранжевым, белым, как маленькие маяки в темноте. Машины ехали по своим маршрутам, люди шли по своим делам, и всё это складывалось в одну большую картину, в которой каждый был частью механизма, но при этом оставался одиноким.

«Я не хочу прятать», — вдруг подумала она, и эта мысль прозвучала в её голове громко, почти вызывающе.

— «Я не хочу надевать эту маску. Да, мне тяжело. Да, я скучаю по Андрею. Да, мне больно. И я не буду делать вид, что это не так. Я буду искать тех, кто тоже не прячет. Тех, кто приходит с термосом чая и говорит: Мир мёртв, но мы можем быть настоящими хотя бы здесь».

Она оттолкнулась от парапета, глубоко вдохнула холодный воздух и пошла дальше по набережной. Ветер бил в лицо, но она уже не пыталась спрятаться от него. Она шла, чувствуя, как холод пробирается под пальто, как город шумит вокруг, как люди спешат по своим делам, пряча за улыбками свою злость, своё раздражение, свою усталость.

И вдруг она поняла одну вещь: она не может изменить весь мир. Не может заставить всех снять маски и показать свои настоящие лица. Но она может быть настоящей хотя бы для себя. И для тех, кто готов её услышать.

Когда набережная закончилась и начались жилые кварталы, Марта свернула в тихий переулок, где было меньше людей, меньше шума, меньше масок. Она шла медленно, не торопясь, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не резко, не вдруг, а постепенно, как меняется небо перед рассветом: сначала едва заметный свет, потом чуть больше, потом ещё немного, пока наконец не становится ясно, что ночь закончилась.

Дома она сняла пальто, повесила его на крючок, прошла на кухню и заварила себе чай. Не такой, как у Захара, а свой — простой, чёрный, без трав и без воспоминаний. Она села у окна, обхватила чашку ладонями и закрыла глаза.

«Завтра будет новый день, — подумала она. — И, возможно, завтра я снова увижу в глазах людей злость, раздражение, усталость. Но теперь я знаю: за этой злостью прячется боль. За этим раздражением — страх. За этой усталостью — желание быть услышанным. И если я не могу забрать эту боль, я могу хотя бы не отворачиваться от неё. Могу не прятать свою. Могу быть рядом с теми, кто тоже не прячет».

Она допила чай, встала, убрала чашку в раковину и пошла в комнату. День закончился, и впереди была ночь — долгая, тихая, полная мыслей и воспоминаний. Но сегодня эта ночь не казалась ей такой одинокой, как раньше.

Потому что теперь она знала: она не одна. Где-то в этом городе есть человек, который приходит по средам с термосом чая. Человек, который не прячет своё горе. Человек, который говорит правду, даже если она неудобная. И, возможно, именно эта правда — самая важная вещь в мире, который старается казаться мёртвым.

****

Этот день подкрался незаметно — и в то же время Марта чувствовала его приближение всю неделю. Он висел в воздухе, как запах озона перед грозой: его ещё не было, но уже становилось трудно дышать.

Пятое октября. Ровно год.

Она проснулась раньше обычного, ещё до рассвета, когда в комнате было так темно, что собственные руки казались чужими. Долго лежала, глядя в потолок, и пыталась поймать ту самую секунду, когда ночь перестаёт быть ночью и становится утром. Но секунды не было — была только плавная, безжалостная смена оттенков: чёрный становился тёмно-серым, потом серым, потом светлосерым, и вот уже можно различить очертания мебели, подоконника, занавески.

Марта встала, оделась, не глядя, будто делала это на ощупь. Пальто она надела сразу — не потому, что собиралась куда-то, а потому что в нём было чуть спокойнее, как будто тяжесть ткани удерживала её на месте, не давала рассыпаться на части.

На кухне она заварила кофе, но не стала пить. Просто держала чашку в ладонях, чувствуя, как тепло медленно проникает в пальцы, и смотрела в окно. За стеклом город жил своей обычной жизнью: кто-то уже ехал на работу, кто-то выгуливал собаку, кто-то курил у подъезда, пряча лицо от ветра. Все эти маленькие, привычные действия казались Марте почти оскорбительными в своей обыденности. Как будто мир обязан был сегодня остановиться, хотя бы на минуту, чтобы признать: год назад что-то важное исчезло. Но мир не останавливался. Он продолжал двигаться, дышать, шуметь, будто ничего не произошло.

Телефон на столе тихо звякнул. Марта не хотела смотреть, но посмотрела. Сообщение от сестры: «Доброе утро. На работе завал, но я думаю о тебе. Если хочешь, можем вечером просто посидеть, без разговоров, с чаем».

Марта закрыла глаза. Сестра старалась. Она не писала «всё будет хорошо», не предлагала «отвлечься», не пыталась заполнить пустоту пустыми словами. Но в самом факте этого сообщения — в этой аккуратной, осторожной заботе — было что-то, от чего хотелось плакать. Потому что сестра тоже не знала, что делать с этим днём. Она пыталась быть рядом, но не знала, как, и поэтому предлагала самое простое: просто посидеть.

«Спасибо, — написала Марта. — Сегодня я на смене допоздна. Давай в другой раз?»

Она отложила телефон, допила остывший кофе и вышла из квартиры.

Город встретил её тем же равнодушием, которое она видела вчера на набережной. Люди спешили, смотрели под ноги, избегали чужих взглядов. И в этом избегании было что-то особенно горькое: казалось, они все знали, какой сегодня день, и поэтому старались не встречаться с ней глазами, чтобы не пришлось ничего говорить.

В бюро находок было тихо. Даже тише, чем обычно. Склад будто затаил дыхание, ожидая, что сегодня произойдёт что-то особенное. Марта проверила стеллажи, переставила коробки, сделала вид, что занята делом. Но каждое движение давалось с трудом, как будто воздух стал гуще, тяжелее, и приходилось пробираться сквозь него.

Когда колокольчик над дверью звякнул, она не вздрогнула. Просто подняла голову и увидела Захара. Он стоял на пороге, держа в руках тот самый потёртый термос. На нём было то же старое пальто, и в глазах — та же тихая усталость, которую Марта теперь узнавала.

— Можно? — спросил он, как и в прошлый раз, будто боялся нарушить хрупкий порядок этого места.

— Можно, — кивнула она. — Ты как раз вовремя.

Он вошёл, прикрыл за собой дверь, постоял секунду, привыкая к полумраку. Потом протянул термос:

— Сегодня я взял не просто чай. Там немного мяты. Мама говорила, что мята помогает, когда на сердце тяжело. Не лечит, конечно. Но немного смягчает.

Марта улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются, когда кто-то делает для тебя что-то очень простое, но невероятно важное.

— Спасибо, — сказала она. — Это как раз то, что нужно.

Они сели на те же складные стулья у дальнего стеллажа, рядом с коробками забытых вещей. Захар налил чай в металлические кружки, и по складу поплыл лёгкий, свежий запах мяты, смешиваясь с привычным запахом пыли и старых бумаг.

— Я знаю, какой сегодня день, — тихо сказал Захар, не глядя на Марту, а будто обращаясь к полкам, к вещам, к тишине. — Я не хотел приходить с пустыми утешениями. Не хотел говорить «время лечит» или «он был хорошим человеком». Потому что сегодня эти слова звучат не как поддержка, а как попытка стереть боль. А её не надо стирать. Её надо просто признать.

Марта кивнула. Ей хотелось сказать: «Спасибо, что ты это понимаешь», но слова застряли в горле, и вместо них она просто взяла кружку и сделала маленький глоток. Чай был тёплым, чуть горьковатым, с лёгкой прохладой мяты — и от этого становилось чуть легче дышать.

— Знаешь, — продолжила Марта, глядя на пар, поднимающийся над кружкой, — весь город сегодня будто сговорился делать вид, что этого дня не существует. Люди стараются не смотреть мне в глаза, будто боятся, что если посмотрят, то придётся что-то сказать. А я не хочу, чтобы они говорили. Не хочу, чтобы они пытались меня утешить, потому что не знают как. Но я хочу, чтобы кто-то просто признал: да, сегодня тяжёлый день. Да, мне больно. И это нормально.

Захар кивнул, будто эти слова были для него важнее любых других.

bannerbanner