Читать книгу Глупость - Верность - Разочерование (Роман Бадалашвили) онлайн бесплатно на Bookz
Глупость - Верность - Разочерование
Глупость - Верность - Разочерование
Оценить:

3

Полная версия:

Глупость - Верность - Разочерование

Роман Бадалашвили

Глупость - Верность - Разочерование

Рассказ 1. «Клуб неудачных побегов»


Побег/17 начался в 04:12 и закончился в 04:19. Марк даже не стал считать секунды: он уже знал, что ровно через семь минут его снова развернут.Он не забыл пропуск — он его потерял. Булавка расстегнулась, карточка скользнула в щель между плитами, и пол будто её проглотил. Марк присел, поводил фонариком, но там было темно, влажно и пахло ржавчиной — как в морге, где забыли про уборку.

— Опять? — голос Петра Степаныча звучал не удивлённо, а почти с облегчением. Будто ему наконец-то дали повод не ломать голову и просто нажать кнопку.

— Не опять, — буркнул Марк. — В первый раз я забыл перчатки. Это другое.

— Пятнадцатого — документы. Восемнадцатого — перчатки. Сейчас — пропуск. Через две недели забудешь меня, и я даже не удивлюсь.

Марк не ответил. Он смотрел мимо охранника, сквозь бетонную стену, за которой начинались серые территории. Там, в сорока километрах к востоку, могла жить его сестра. А могла и не жить. И эта неопределённость была хуже любой новости — она держала его здесь, заставляла снова и снова лезть на КПП, как будто каждый провал был маленьким подтверждением, что он ещё что-то чувствует.

Пётр Степаныч вздохнул, потянулся к панели.

— Ну, давай по протоколу.

И тут дверь в будку приоткрылась, и оттуда высунулась Кира. В руке у неё была смятая пачка жвачки, а на лице — выражение человека, который только что понял, что всё идёт по плану, и это его бесит.

— Ты опять? — спросила она, глядя не на Марка, а на Петра Степаныча. — Слушай, Петрович, ну серьёзно. У тебя там камера над дверью, ты же видел, как он булавку цеплял. Ты же видел, как она расстегнулась.

— Я видел, — спокойно сказал Пётр Степаныч. — Но протокол есть протокол.Кира фыркнула.

— Протокол. Как будто это слово всё объясняет. Как будто если ты скажешь «протокол», то можно не думать, не чувствовать, не замечать, что человек просто хочет знать, жива ли его сестра.

— Кира, — тихо сказал Марк. — Не надо.

— Надо, — отрезала она. — Потому что если мы не будем злиться, то начнём плакать. А плакать в этом городе — это роскошь.

Пётр Степаныч помолчал, потом медленно убрал руку с панели.

— Ладно, — сказал он. — На этот раз без протокола. Но чтобы я вас тут больше не видел.

— Мы и не будем, — криво усмехнулась Кира. — Мы в следующий раз через вентиляцию полезем. Там камер нет.

— Там крысы есть, — буркнул Пётр Степаныч.

— Крысы хотя бы не читают протоколы, — парировала Кира.

Дверь закрылась. Марк и Кира отошли на несколько шагов, и только тогда Кира выдохнула, будто до этого держала воздух в себе, как щит.

— В следующий раз идём через вентиляцию, — повторила она. — И Антона с собой берём. Пусть хоть раз сделает что-то полезное, кроме как болтать с охранниками.— Он не болтает, — возразил Марк. — Он собирает информацию.

— Он собирает сплетни, — фыркнула Кира. — Но ладно. Пусть собирает. Может, хоть узнаем, почему каждый наш план будто кто-то читает заранее.

Они свернули в коридор, тускло освещённый жёлтыми лампами, которые мигали, как нервные тики. Где-то вдалеке лязгнул затвор — обычный звук зоны, который все научились не замечать. Но Марк заметил. Он всегда замечал лишнее.

В бараке их ждал Антон. Он сидел на нижней койке, перебирал какие-то бумажки и улыбался так, будто знал что-то, чего не знали остальные.

— Ну что, — спросил он, не поднимая глаз. — Опять не вышло?

— Опять, — сказала Кира. — Но в следующий раз будет иначе.

Антон поднял глаза.— Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Что мы называем это «в следующий раз». Как будто у нас есть выбор. Как будто кто-то вообще разрешает нам выбирать.

Марк сел на свою койку, посмотрел на пустую стену напротив. На ней кто-то когда-то написал мелом: «Здесь был кто-то живой». Теперь надпись почти стёрлась, осталась только тень букв.

— У нас есть выбор, — тихо сказал он. — Просто он очень маленький.Кира хмыкнула.

— Маленький, но наш. И пока он есть — мы будем пробовать. Даже если каждый раз нас будут разворачивать. Даже если весь мир будет делать вид, что мы не существуем.

Антон сложил бумажки в стопку, постучал по ним пальцем.

— Тогда слушайте, — сказал он. — Я кое-что узнал. Про КПП-3. Про расписание смен. И про одну дверь, которую открывают ровно на три минуты каждый вторник. Дверь, которая ведёт не в серую зону, а в архив. А в архиве — карта всех коридоров. И, возможно, там есть то, что нам нужно.

Марк поднял голову.— И что нам нужно?

Антон улыбнулся — на этот раз не весело, а как человек, который знает, что впереди будет больно, но всё равно идёт вперёд.

— Нам нужно понять, кто именно знает о наших планах раньше нас. И почему.

****

Вторник тянулся, как старая изолента: липкий, медленный, готовый порваться в любой момент. Марк сидел на краю койки и считал трещины в потолке — ровно семнадцать. Кира мерила шагами барак, щёлкая зажигалкой: чирк — пауза — чирк. Антон молчал, но это было хуже любого крика: он теребил угол схемы, которую так и не смог оправдать, и от этого шуршания хотелось выть.

— Если ты ещё раз её повернёшь, — не оборачиваясь, бросила Кира, — я её сожгу.

— Она всё ещё может пригодиться, — тихо сказал Антон.

— Пригодится, когда мы будем объяснять охраннику, почему у нас в кармане карта с несуществующим люком.

Марк поднял голову.

— Хватит. Мы идём. Сейчас. Пока этот охранник ещё делает вид, что нас не было.

Кира щёлкнула зажигалкой в последний раз и спрятала её.

— Наконец-то. Я думала, ты будешь считать трещины до пенсии.

Они вышли в коридор. Лампы мигали чаще обычного — будто система тоже нервничала. Где-то вдалеке раздался короткий треск рации, потом голос: «Сектор четыре, проверка». Марк сжал кулаки. «Не про нас», — мысленно повторил он, как заклинание.

Архивный блок пах пылью и чем-то кислым — будто кто-то давно пролил здесь кофе и никто не стал убирать. Дверь была неприметной, серой, почти сливалась со стеной. Над ручкой висела маленькая табличка: «Мусор — по вторникам, 11:03–11:06». Марк посмотрел на часы. 11:02.

— Одна минута, — прошептала Кира.

— И мы даже не знаем, что там, — добавил Антон. — Может, там просто мусор.

— Тогда заберём мусор, — процедила Кира. — Хоть будет чем в них кидаться.

В 11:03 дверь щёлкнула и приоткрылась ровно на ширину ладони. Марк толкнул её плечом, и она поддалась с тихим скрипом, будто не хотела пускать. Внутри было темно и тесно: ряды металлических шкафов, коробки с наклейками, которые никто не читал годами. В центре — узкий проход к ещё одной двери, а рядом — маленький стол с монитором, который мигал зелёными строками кода.

— Это не архив, — пробормотал Антон. — Это узел контроля.

— Значит, мусор тут не для запаха, — хмыкнула Кира. — А чтобы никто не заглядывал.

Марк шагнул вперёд, но Кира схватила его за рукав.

— Подожди. Смотри.

На полу, возле стола, лежала смятая папка. На обложке — штамп: «Доступ: только по согласованию». И подпись, размашистая, почти небрежная: «К. Вронский». Под ней — дата: три дня назад.

— Кто такой Вронский? — спросил Антон.

— Тот, кто знает про наши планы раньше нас, — тихо сказала Кира. — Потому что эта папка была здесь, когда мы ещё даже не придумали лезть через вентиляцию.

Марк наклонился, осторожно поднял папку. Внутри — распечатки: графики смен, маршруты патрулей, список «неблагонадёжных». И на отдельном листке — короткая заметка: «Попытки побега: 16. Коррекция маршрутов: выполнена».

— Коррекция, — повторил Марк, и в горле стало сухо. — Они не просто ловят нас. Они подстраивают маршруты так, чтобы мы попадали в ловушки.

Кира выругалась — коротко, зло, без пафоса.

— Значит, тот охранник… он не просто так нас отпустил. Он знал, что мы всё равно никуда не денемся.

Антон вдруг замер, глядя на монитор.

— Подождите. Смотрите.

На экране мелькнула строка: «Протокол: корректировка маршрутов — активен». И ниже — таймер: 11:05:47.

— Две минуты, — прошептал Антон. — И дверь закроется. А если система поймёт, что мы здесь…

Марк резко захлопнул папку.

— Мы не будем ждать. Кира, монитор. Антон, шкафы. Ищите хоть что-то, что не выглядит как мусор. Хоть одну бумажку, где сказано, кто такой Вронский.

Кира подскочила к столу, начала щёлкать клавишами. Монитор моргнул, выдал окно авторизации.

— Пароль, — процедила она. — Конечно. Потому что в этом месте всё должно быть просто.

Антон рванул дверцу шкафа. Внутри — коробки, папки, и на одной из них — наклейка: «Личные дела. Доступ: уровень 3». Он сорвал её, начал листать.

— Вот! — его голос дрожал. — Вот он. Константин Вронский. Должность: координатор безопасности. И… «ответственный за корректировку маршрутов».

Марк схватил листок. На фото — мужчина лет сорока, с жёстким взглядом и шрамом над бровью. Под фото — строка: «Зона ответственности: все попытки побега в секторе B».

— Сектор B, — повторила Кира. — Это мы.

Таймер на мониторе показал: 11:05:58.

— Секунда, — выдохнул Антон.

Дверь щёлкнула, начала закрываться. Марк рванулся к ней, подставил ботинок — металл лязгнул по пальцам, но дверь замерла.

— Не сейчас, — прошипел он. — Не сейчас.

Кира схватила папку, сунула её под куртку.

— Пошли! — крикнула она.

Они выскочили в коридор как раз в тот момент, когда из-за угла вывернули двое охранников. Один держал дубинку, второй — рацию. Их взгляды встретились с взглядами Марка, Киры и Антона — и на секунду мир будто застыл.

— Опять вы, — сказал первый охранник, устало, будто это был самый предсказуемый день в его жизни.

— В этот раз не через вентиляцию, — огрызнулась Кира. — В этот раз умнее.

Первый охранник чуть приподнял дубинку.

— Умнее — это когда не лезешь туда, куда не надо.

Марк сделал шаг вперёд, прикрывая Киру и Антона.

— Мы ничего не взяли. Просто… искали мусор.

— Мусор, — повторил охранник. — Да. И папка у неё под курткой — тоже мусор.

Кира сжала кулаки, но не отступила.

— Да. Мусор. Потому что всё, что вы тут делаете, — это мусор.

Охранник вздохнул, опустил дубинку.

— Ладно. Пойдёмте. Оформлю вас по протоколу.

— Нет, — вдруг сказал второй охранник, тот, что держал рацию. — Пусть идут. У нас и так сегодня перебор.

Первый посмотрел на него, будто хотел что-то сказать, но потом просто махнул рукой.

— Пусть идут. Но чтобы я вас тут больше не видел.

Марк, Кира и Антон отступили, не поворачиваясь спиной, пока коридор не поглотил их тенью. Только когда они свернули за угол, Кира выдохнула.

— Они знают, — прошептала она. — Они всё знают. И делают вид, что нам дают шанс, чтобы мы думали, что у нас есть выбор.

Антон сжал в руке листок с фото Вронского.

— Тогда мы найдём того, кто решает по-настоящему, — сказал он. — И заставим его пожалеть, что он вообще нас заметил.

Марк посмотрел на папку, которую Кира всё ещё прижимала к груди.

— Сначала узнаем, кто он такой, — тихо сказал он. — А потом решим, как заставить его пожалеть.

****

Ночь после провала тянулась, как рваная проволока — цепляла за всё подряд и не давала выдохнуть. Марк не спал. Он сидел на краю койки и смотрел на папку, которую Кира спрятала под матрасом. На обложке всё тот же штамп: «Доступ: только по согласованию». Как будто сама бумага знала, что её не должны были трогать.

Кира тоже не спала. Она стояла у зарешечённого окна и смотрела на тусклый фонарь над КПП. Её пальцы сжимались и разжимались, будто она всё ещё пыталась удержать ту секунду, когда дверь архива начала закрываться.

— Думаешь, он нас сдаст? — тихо спросил Антон, не поднимая глаз. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и крутил в пальцах обломок карандаша.

— Кто? Вронский? — Кира хмыкнула. — Он не будет тратить на нас время. Мы для него не люди, мы — погрешность в отчёте. Его работа — чтобы погрешности не мешали системе работать.

Марк поднял голову.

— А охранник… тот, который нас отпустил…

— Он тоже часть системы, — отрезала Кира. — Просто у него совесть ещё не до конца заржавела. Но это не значит, что завтра он снова нас выпустит.

Антон замер, перестав крутить карандаш.

— Значит, мы должны сделать то, что система не ждёт. Не побег. А удар.

Кира повернулась к нему, и в её взгляде было столько скепсиса, что даже лампа над дверью будто притухла.

— Удар? У нас нет оружия. У нас даже нормальной схемы нет — только эта фальшивка.

— У нас есть папка, — спокойно сказал Антон. — И в ней — доказательство, что Вронский подставляет людей. Если мы покажем это тем, кто выше…

Марк резко встал.

— Кому? Тут нет никого «выше». Есть только Вронский и те, кто делает вид, что ничего не видят. Если мы пойдём с этой папкой к начальству, её просто отберут, а нас переведут в другой сектор. Или хуже.

Кира подошла к матрасу, вытащила папку и положила её на стол — прямо под свет лампы. Бумага была тонкой, почти прозрачной, как будто её специально делали такой, чтобы она не задерживалась в памяти.

— Тогда мы не пойдём к начальству, — сказала она. — Мы пойдём туда, где начальство не любит появляться. В серые территории.

Антон нахмурился.

— Ты с ума сошла. Там нет правил. Там выживает тот, кто быстрее и злее.

— Именно, — процедила Кира. — Там не работают их протоколы. Там не важно, что написано в твоём личном деле. Там важно, что ты можешь сделать прямо сейчас. И если мы найдём тех, кто ненавидит эту систему сильнее нас… они помогут.

Марк посмотрел на Киру так, будто видел её впервые.

— Это самоубийство.

— Нет, — покачала головой Кира. — Это единственный способ заставить их понять, что мы не просто «погрешность». Что с нами придётся считаться.

В этот момент дверь барака распахнулась. На пороге стоял Пётр Степаныч — тот самый охранник, который когда-то просто разворачивал Марка у КПП. Только теперь в его взгляде не было усталости. В нём был страх.

— Вронский знает, — выдохнул он. — Знает про папку. Про то, что вы были в архиве. У вас есть час. Потом сюда придут те, кто не будет спрашивать, почему вы полезли не туда.

Кира схватила папку.

— Час — это много, — сказала она, и её голос звучал твёрдо, без дрожи. — За час можно успеть многое.

Пётр Степаныч покачал головой.

— Не здесь. Не в зоне. Уходите. Сейчас. Через вентиляцию, через забор, через канализацию — мне всё равно. Просто уходите.

— А ты? — спросил Марк.

Охранник горько усмехнулся.

— А я останусь. И сделаю так, чтобы они думали, что вы всё ещё в бараке. Хотя бы первые десять минут.

Кира шагнула к нему.

— Спасибо, — коротко сказала она.

— Не благодари, — буркнул он. — Просто не дайте им выиграть.

Они выскользнули в коридор, тёмный и пустой, как забытый сон. Антон шёл первым, проверяя каждый поворот, каждый глухой звук. Кира держала папку, прижимая её к груди, как щит. Марк замыкал цепочку, оглядываясь через плечо, будто ждал, что из темноты вот-вот выскочит тень с дубинкой.

На выходе из жилого сектора их ждал сюрприз: дверь была приоткрыта, а рядом, на полу, лежала смятая рация.

— Это ловушка, — прошептал Антон.

— Конечно, — процедила Кира. — Но у нас нет выбора.

Марк кивнул.

— Идём. Быстро.

Они шагнули в темноту, и дверь за ними тихо щёлкнула, отрезая путь назад.

Где-то вдалеке завыла сирена — сначала тихо, потом всё громче, будто сама зона просыпалась и понимала, что из неё пытаются вырваться что-то живое.

****

Первое, что бросилось в глаза за забором, — тишина. Не та, которая бывает в лесу, а та, которая бывает в офисе после шести: когда все ушли, но кондиционеры продолжают дышать.

— Странно, — прошептал Антон. — Я думал, там будет стрелять. Как в старых фильмах. Выжившие, банды, хаос.

— Хаос дороже, — сказала Кира. — За хаос надо следить. А за скукой не надо.

Они шли по пустому шоссе. Асфальт был ровный, размеченный, с новыми знаками: «Транзит. Остановка запрещена». Ни одной машины. Ни одной помойки. Чистота пугала сильнее, чем грязь: грязь значит, что здесь живут люди, а эта чистота значила, что здесь кто-то убирает.

Марк поймал себя на том, что идёт по разметке. Аккуратно, по пешеходной полосе. Как учили. Он остановился, постоял и шагнул на газон — просто чтобы сделать что-то, за что не было протокола. Настроение не улучшилось, но что-то в груди чуть отпустило.

— Ты чего? — спросил Антон.

— Проверял, наказывают ли за газон, — сказал Марк. — Не наказывают. Пока.

— Проректор Approved, — пробормотала Кира без связи с происходящим. Она иногда произносила такие слова — обрывки, которые помнила из старой жизни. Никто не спрашивал, что они значат. Наверное, потому что все боялись узнать.

Через два километра шоссе упёрлось в пункт пропуска. Но не тот, из которого они сбежали, — другой, с ними не связанный. Будка, шлагбаум, за будкой — офисное стекло, за стеклом — человек в жилетке смотрел в монитор. Обычный человек. С кружкой, из которой шёл пар.

— Может, мимо? — прошептал Антон.

— Мимо — это в поле, — сказала Кира. — В поле — дроны. Я видела их с забора.

Они подошли. Жилетка поднял глаза, посмотрел на них секунд десять — так, как смотрят на просроченный пропуск, который всё-таки принимают из жалости.

— Посторонним вход воспрещён, — сказал он. — Но у вас переселенческий статус, я вижу по глазам. Вы что — из сектора B?

— Оттуда, — сказал Марк.

— Тогда без разницы, — Жилетка пожал плечами и ткнул пальцем в стенд. — Анкета. Пункты с отметкой — обязательно. Не заполняете — не проходим. Заполняете — проходите. Всё просто. Все довольны. Ну, большинство.

Анкета лежала на подоконнике — ровно одна, не в стопке. Будто её положили специально. Кира взяла её, пробежала глазами.

— «Согласны ли вы на обработку ваших перемещений за последние шесть лет?» — прочитала она вслух. — «Отметка нет влечёт автоматическое возвращение по месту учёта». Тут вообще нет варианта, при котором можно жить. Тут варианты — только способы согласиться.

— Как везде, — сказал Жилетка устало. Он был среднего возраста, с лицом человека, который когда-то мечтал о работе с деревьями. — Но зато честно. Мне не давали анкет с вариантами «нет» уже двенадцать лет. У вас — дали. Считайте, что вам повезло.

— Считаете, что двенадцать лет — это удача? — спросил Марк.

— Я считаю, что это стабильность, — поправил Жилетка. И добавил тише: — Вы говорите как те, кто ещё верит, что есть варианты без анкет. Я тоже так говорил. Потом перестал. Не потому что передумал. Просто устал платить за это здоровье — оно здесь тоже по анкете.

Кира медленно поставила галочки. Пунктов было сорок два. Двадцать третьим шёл пункт: «Настоящим подтверждаю отсутствие намерений, противоречащих интересам зоны пребывания». Она посмотрела на него дольше, чем на остальные, — и поставила галочку. Рука не дрожала, но Марк видел, как она после этого выпрямилась, будто скинула с плеч что-то незаметное и тяжёлое.

Антон подписал последним. Он вёл анкету с интересом, как читают чужой гороскоп — чтобы поржать, не всерьёз.

— Пункт тридцать один, — сказал он. — «Обязуюсь не публиковать сведения, порочащие доброе имя зоны пребывания, включая истиные». Истиные, с буквой И. Кто-то перепечатывал это вручную и очень старался, чтобы никто не заметил. Я почти не заметил.

— Понятно, — сказал Марк. — Значит, правду тут запрещают, а ошибки в запрете правды — уже сносили.

— Значит, кто-то уже заметил, — тихо сказала Кира.

Жилетка принял анкеты, пробежал глазами, проштамповал. Штамп ударил трижды — как выстрел из маленького тупого пистолета.

— Проходите, — сказал он. — И слушайте. У нас тут тихо. Слишком тихо. Каждые три недели тихо прерывается одним событием, о котором все потом говорят неделю — так, будто это событие и есть жизнь. А потом снова тихо. Не вляпайтесь в такое событие. Оно громкое, а вы — нет.

— А какое последнее? — не удержался Антон.

— Пропал человек, — сказал Жилетка. — Обычный. Из тех, что по утрам здороваются и по вечерам выключают свет. Ушёл на работу и не дошёл. Все говорили: ну как так, хороший был. А потом нашли его журнал учёта, и он был не совсем хороший, по мнению одного отдела. И все перестали говорить. Не потому что запретили. Просто стало неудобно. Тихо же лучше.

Он отвернулся к монитору. Разговор окончен — так, как заканчиваются разговоры, в которых последнее слово осталось у стены.

За будкой начинался город. Не серые территории, как они думали, — нормальный город. Витрины, урны, объявления о наборе, остановка, на остановке — экран, транслирующий сводку: «Уровень довольствия: 8,4 из 10. Спасибо, что вы с нами».

Кира остановилась перед этим экраном и смотрела на него, как на человека, которого хочет ударить, но не может найти причину.

— Восемь и четыре, — сказала она. — Кто-то это считал. Сидел человек и считал довольствие. Понимал, что врёт, — и считал дальше. У него, наверное, был план по вранью. Квартальный.

— Может, у него не было выбора, — сказал Марк.

— У всех нас нет выбора. У всех есть только анкеты, — Кира отвернулась от экрана. — Вопрос в том, что мы делаем, когда анкета кончается.

Антон вдруг взял Марка за рукав.

— Смотрите, — прошептал он. — Вон там, на столбе.

На столбе висело объявление. Официальное, заламинированное, с логотипом. «Уважаемые жители. В связи с участившимися попытками несанкционированного перемещения напоминаем: любые планы охраняются так же, как их реализация. Информируйте о собственных планах заранее — это освобождает вас от ответственности за их исполнение».

Марк прочитал три раза. В объявлении не было ничего запрещённого — в этом и была вся его жуть. Оно даже звучало заботливо. Как инструкция к утюгу, который может убить.

— Они публикуют, что следят за нашими мыслями, — сказал он. — Прямо на столбе. И никто не срывает это объявление.

— А зачем срывать? — пожал плечами Антон. — Его же все читают и проходят мимо. Вчера мимо него прошло двести человек. Я подсчитал. Двести. Двое остановились. Я — третий. Кира — четвёртая. Ты — пятый.

— Из двухсот, — тихо сказала Кира. — Двое. И то потому, что мы вчера сидели в архиве. А они каждый день ходят мимо этого столба. Каждый день. И у каждого из них в голове свой забор, свой КПП и своя анкета. Просто без забора.

Она замолчала. Потом добавила — не героям, а скорее себе:

— Слушайте. А ведь у нас всё это было и до зоны. Рейтинги, которые нам ставили с детства и которые мы потом сами друг другу ставили. Согласия, которые мы ставили, не читая. Планы, за которые нас просили отчитываться раньше, чем за их исполнение. Мы просто не заметили, как переехали. Зона не пришла к нам однажды, громко, с сиреной. Зона пришла по анкете. По четырёмдесяти двум пунктам. И все мы где-то когда-то галочку поставили.

Марк смотрел на неё и понимал, что впервые за шесть лет ему по-настоящему страшно. Не за сестру — за то, что она уже, возможно, живёт в этом городе. Возвращается с работы, здоровается по утрам, выключает свет по вечерам. И у неё в шкафу лежит анкета, где где-то на двадцать третьем пункте стоит её галочка. И она даже не помнит, когда её поставила.

Вдалеке что-то тихо треснуло — рация, выключатель или чьё-то решение. Город продолжал дышать. Экран на остановке мигнул и показал: «Уровень довольствия: 8,5 из 10. Растём вместе».

— Куда теперь? — спросил Антон.

— К тем, кто срывает объявления, — сказала Кира.

bannerbanner