Читать книгу Глупость - Верность - Разочерование (Роман Бадалашвили) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Глупость - Верность - Разочерование
Глупость - Верность - Разочерование
Оценить:

3

Полная версия:

Глупость - Верность - Разочерование

****

Город не хотел казаться страшным. Он хотел казаться нормальным. Витрины светились ровно, урны стояли на местах, светофоры щёлкали в такт, будто это был метроном для послушных. Но чем дольше Марк смотрел на эту правильность, тем сильнее она царапала изнутри — как слишком тесная форма, которую ты носил так долго, что перестал замечать, как она врезается в кожу.

Кира шла первой, не глядя по сторонам. Она смотрела только на столбы, на стены, на углы — туда, где могли висеть объявления. Антон семенил следом, дёргая головой, будто пытался поймать звук, который все остальные уже научились не слышать.

— Вон, — вдруг сказала Кира, резко останавливаясь.

На кирпичной стене, почти у самой земли, была наклеена листовка. Не заламинированная, не с логотипом — просто кусок бумаги, закреплённый скотчем, который уже начал отлипать. На нём чёрным маркером: «Они считают, что тишина — это согласие».

Кира присела, подцепила край скотча.

— Не трогай, — выдохнул Антон. — Это как табличка «Осторожно, мина». Только мина тут — не на земле.

— Мина — это когда ты делаешь вид, что ничего не видишь, — процедила Кира. — А я вижу.

Она сорвала листовку и сунула в карман. В тот же миг из переулка напротив вышел человек. Не охранник — обычный, в куртке с капюшоном, с пакетом из магазина. Он посмотрел на Киру, потом на пустой участок стены, потом снова на Киру — и кивнул. Как будто они давно договорились о чём-то, чего Марк не слышал.

— Ты знаешь его? — прошептал Марк.

— Впервые вижу, — сказала Кира. — Но он из тех, кто не проходит мимо.

Человек подошёл ближе. Вблизи он оказался старше, чем казалось: в уголках глаз — сетка морщин, на пальцах — мозоли, будто он что-то чинил или таскал.

— Вы из сектора B, — сказал он, не спрашивая. — Я видел, как вы анкету на КПП заполняли. Вы ставили галочки слишком медленно.

— А быстро — это как? — буркнула Кира.

— Как те, кто уже знает, что разницы нет, — спокойно ответил он. — Меня зовут Лёха. Я тут… помогаю тем, кто ещё не понял, что они уже не в игре.

— Мы не в игре, — сказал Марк. — Мы пытаемся выбраться.

Лёха хмыкнул, но без насмешки — скорее с усталостью, которая въедается в голос, когда повторяешь одно и то же слишком много раз.

— Выбраться куда? В город? Тут тоже сектор. Просто без заборов. Тут заборы — в головах. И в анкетах.

Антон нервно сглотнул.

— Значит, мы зря бежали?

— Нет, — Лёха посмотрел на него прямо. — Вы бежали, потому что сидеть на месте было больнее. Это уже не зря. Но теперь надо бежать умнее.

Он махнул рукой в сторону переулка — тёмного, узкого, где свет фонарей не дотягивался до асфальта.

— Пойдёмте. Тут есть место, где можно не бояться, что за каждым словом следят. Почти.

Они свернули в переулок. Здесь пахло мокрым бетоном и старой пылью — запах, который бывает там, где люди стараются не задерживаться. В глубине переулка виднелась дверь — не новая, не старая, просто очень неприметная. Лёха постучал: три коротких, один длинный. Дверь приоткрылась, и из щели выглянуло лицо — насторожённое, быстрое, как у зверя, который привык, что его гонят.

Внутри оказалось помещение, похожее на бывший магазин: пустые полки, облупившаяся краска, посреди комнаты — стол, заваленный бумагами и старыми планшетами. За столом сидел ещё один человек — женщина в толстовке с капюшоном. Перед ней на столе лежал планшет, экран которого мигал строками кода.

— Это Рита, — сказал Лёха. — Она знает про систему больше, чем те, кто её строил.

Рита подняла глаза. Взгляд у неё был такой, будто она привыкла видеть в людях не лица, а уязвимости — и не для того, чтобы ударить, а чтобы знать, куда не наступать.

— Папка у вас? — спросила она, глядя на Киру.

Кира молча достала папку из-под куртки и положила на стол. Рита не стала её открывать. Вместо этого она посмотрела на Марка.

— Ты ищешь сестру, — сказала она. — И думаешь, что если найдёшь того, кто управляет системой, то сможешь её вытащить.

Марк замер.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что все, кто сюда приходит, ищут кого-то. Родителей, детей, друзей. Или себя — тех, кем они были до того, как начали ставить галочки.

Рита наконец открыла папку, быстро пробежала глазами по страницам. Её лицо не менялось, но пальцы чуть сильнее сжали лист.

— Вронский, — тихо сказала она. — Координатор безопасности. Он не просто корректирует маршруты. Он управляет «уровнем риска» для каждого человека. Если твой уровень риска поднимается выше определённого порога — система сама подталкивает тебя к провалу. Ловушки, закрытые двери, внезапные проверки. Всё, чтобы ты перестал пытаться.

— То есть они не просто ловят нас, — прошептал Антон. — Они заставляют нас сдаваться.

— Именно, — кивнула Рита. — И делают это так мягко, что ты сам веришь, что это ты неудачник. Что это ты всё портишь. Что тебе просто не везёт.

Кира сжала кулаки.

— И что нам делать?

Рита посмотрела на неё, и в её взгляде было столько горечи, что она казалась почти осязаемой.

— Бороться с системой — значит бороться с тем, что ты уже принял как норму. С анкетами, которые ты подписывал, не читая. С рейтингами, которые ты сам себе ставил. С тишиной, которую ты считал согласием.

Лёха подошёл к окну и выглянул на улицу. Его плечи напряглись.

— У нас мало времени, — сказал он. — Система уже заметила, что вы пропали. И она будет искать не там, где громко, а там, где тихо. Там, где люди срывают объявления.

В этот момент снаружи раздался звук — не сирена, не крик, а что-то среднее между треском рации и тяжёлым шагом по асфальту. Марк узнал этот звук: так ходят охранники в тяжёлой броне.

— Они здесь, — выдохнул Антон.

Рита быстро собрала бумаги, сунула их в сумку.

— Есть запасной выход, — сказала она. — Но он ведёт не на свободу. Он ведёт в другое место, где правила такие же, только другие.

— Нам не нужна свобода без правил, — сказала Кира. — Нам нужно место, где мы сами решаем, какие правила ставить.

Лёха кивнул.

— Тогда идём. И держитесь рядом. Тут стены слышат лучше, чем кажется.

Они двинулись к двери в дальнем углу комнаты. Марк шёл последним, оглядываясь через плечо. На столе осталась лежать папка — открытая, с фотографией Вронского, смотрящего прямо в камеру, будто знал, что его найдут.

Перед тем как шагнуть в тёмный коридор, Рита остановилась и тихо сказала, глядя прямо на Марка:

— Знаешь, самое страшное в этой системе не то, что она ловит. Самое страшное — что она делает так, что ты начинаешь верить, будто тебе и не нужно никуда бежать. Что твоя жизнь — это и есть тот самый «уровень довольствия 8,4». И ты сам ставишь галочку напротив этого пункта, даже не замечая.

Дверь за ними закрылась. Переулок встретил их темнотой и запахом дождя, который ещё не успел начаться. Где-то впереди, за поворотом, мелькнул свет фонарика — не случайный, не спокойный. Чей-то, кто знал, куда идти.

****

Комната, куда их завели, не была похожа на камеру. Она была похожа на кабинет в любом госучреждении: стол, стул, шкаф с папками, на стене — табличка «Соблюдайте тишину». Даже запах был знакомый: дешёвый освежитель, смешанный с пылью от старых бумаг.

— Садитесь, — сказал человек за столом. Он не был охранником — он был «администратором зоны». На бейдже — имя, должность и уровень доступа, который ничего не объяснял, но заставлял чувствовать себя ниже.

Марк сел. Кира осталась стоять. Антон сел, потом встал, потом снова сел — будто не мог найти положение, в котором его не будет видно.

Администратор открыл папку. Не ту, которую они украли — другую, тонкую, но тяжёлую от смысла. На обложке — аккуратная надпись: «Журнал учёта несогласий».

— Вы трое, — спокойно сказал администратор, — у вас уровень риска «повышенный». Это не обвинение. Это констатация.

Кира хмыкнула, и этот звук в тишине кабинета прозвучал как вызов.

— Повышенный — это когда мы не киваем на всё подряд?

— Повышенный, — администратор не повышал голос, не хмурился, он просто читал из папки, — это когда вы дважды не прошли по протоколу, трижды изменили маршрут без уведомления, и один раз сорвали информационное объявление.

— Мы не сорвали, — процедил Марк. — Мы просто…

— В журнале зафиксировано «срыв», — мягко перебил администратор. — Не «снятие», не «изучение». «Срыв». И это уже не про факт. Это про интерпретацию. Факт у нас один, а трактовка — наша.

Антон нервно поправил рукав.

— Но это же… это же просто бумажка.

— Бумажка — да, — кивнул администратор. — Но она становится частью вашего профиля. А профиль решает, где вы будете жить, куда сможете ходить, и даже кто будет с вами разговаривать. Профиль — это ваша новая биография. И сейчас в ней написано: «склонен к несогласию».

Кира наконец села — резко, будто сама себе приказала не показывать, как её это задевает.

— То есть вы наказываете за то, что мы не согласились?

— Мы фиксируем, — всё так же спокойно поправил администратор. — А дальше система сама решает, как с этим работать. Например, повышает частоту проверок. Или закрывает доступ к некоторым зонам. Или… — он чуть наклонил голову, — предлагает пройти курс «осознанного согласия».

— Что это? — спросил Марк.

— Это когда вы учитесь видеть смысл в правилах, которые раньше казались лишними, — сказал администратор. — И подписываете документ, что вы «осознали». После этого уровень риска снижается.

Кира смотрела на него так, будто пыталась понять: он издевается или правда верит в то, что говорит.

— То есть если я скажу «да, я согласна, что мне нельзя никуда идти» — мне станет легче?

— Вам станет безопаснее, — поправил администратор. — Для системы. А значит, и для вас. Потому что когда система спокойна, она не тревожит.

В этот момент дверь приоткрылась, и в щель просунулась рука с ещё одной папкой. Администратор молча взял её, открыл, пробежал глазами. Его лицо не изменилось — ни злости, ни удивления, просто лёгкая усталость, как у человека, который слишком часто видит одно и то же.

— Ещё один пункт, — сказал он, водя пальцем по строчкам. — Вчера вы стояли у экрана на остановке дольше нормы. Норма — 12 секунд. Вы стояли 43.

— Я читала объявление, — сказала Кира.

— В журнале записано: «проявление повышенного внимания к информационным материалам». Это тоже повышает уровень риска.

Антон тихо застонал, прикрыв лицо ладонью.

— Получается, мы виноваты даже в том, что слишком долго смотрим на экран?

— Вы виноваты не в том, что смотрите, — сказал администратор. — Вы виноваты в том, что замечаете. А система не любит, когда её замечают.

Марк вдруг понял, что самое страшное здесь — не папки и не журналы. Самое страшное — что администратор не кричал, не угрожал, не махал дубинкой. Он говорил буднично, как будто объяснял расписание автобусов. И от этой будничности становилось по-настоящему жутко.

— И что теперь? — тихо спросил Марк.

— Теперь вы подпишете уведомление о том, что ознакомлены с уровнем риска, — сказал администратор, подвинув к нему бланк. — Это не наказание. Это просто фиксация.

Кира посмотрела на Марка. В её взгляде было столько злости и столько бессилия, что он почувствовал, как внутри что-то сжимается.

— Если мы не подпишем? — спросила она.

— Тогда в журнале появится ещё одна запись: «отказ от ознакомления», — спокойно ответил администратор. — Это тоже фиксируется. И тоже влияет на профиль.

На столе лежали две ручки. Одна — обычная, вторая — с логотипом зоны. Марк потянулся к обычной.

— Лучше той, — мягко посоветовал администратор. — С логотипом. Она оставляет более чёткие чернила. Нам важно, чтобы подпись была разборчивой.

Кира резко встала. Стул скрипнул, и этот скрип прозвучал в комнате как крик.

— Знаете, что самое смешное? — сказала она, и её голос дрожал, но не от страха — от ярости. — Что вы даже не пытаетесь притвориться, что это справедливо. Вы просто говорите: «Вот журнал. Вот запись. Вот ручка. Подпиши, чтобы мы могли дальше тебя ломать».

Администратор чуть приподнял бровь — не удивлённо, а как будто фиксировал ещё одну деталь для отчёта.

— Я не ломаю, — сказал он. — Я поддерживаю порядок. Без порядка… — он сделал паузу, — без порядка всё рушится.

— А без свободы всё умирает, — прошептала Кира, но уже тише, так, что, возможно, он даже не услышал.

Марк взял ручку — ту, с логотипом. Чернила были густыми, тёмными, они ложились на бумагу тяжело, будто каждое слово тянуло за собой груз. Он поставил подпись. Не потому что поверил, а потому что понял: если он будет спорить, они запишут «агрессивное несогласие», и это ударит по Кире и Антону.

Рядом подписала Кира. Её подпись была резкой, угловатой, как будто она хотела проткнуть бумагу. Антон подписал последним — его линия дрожала, но была ровной.

Администратор собрал листы, аккуратно подшил в папку. Щёлкнул застёжкой — звук был короткий, сухой, окончательный.

— Всё, — сказал он. — Теперь вы ознакомлены. Уровень риска остаётся повышенным. Но мы будем наблюдать. И если вы покажете готовность к сотрудничеству… — он чуть склонил голову, — профиль можно скорректировать.

Они вышли в коридор. Свет ламп был таким же, как всегда. Двери — такими же серыми. Но теперь Марк смотрел на всё это иначе. Он видел не стены и двери — он видел рамки. Рамки, в которые тебя аккуратно, вежливо, по пунктам загоняют.

Антон шёл, засунув руки в карманы, и молчал. Кира шла быстро, почти бегом, будто хотела убежать от того, что только что произошло. Марк шёл последним. Он чувствовал, как в кармане тяжелеет папка с подписью — не просто бумага, а доказательство, что он согласился с тем, с чем не хотел соглашаться.

Когда они свернули в свой коридор, Кира остановилась и прислонилась к стене. Её плечи дрожали — не от слёз, а от сдерживаемой ярости.

— Они не бьют, — прошептала она. — Они делают так, что ты сам себя сдаёшь. Своей подписью. Своим молчанием. Своим «я просто посмотрю и пойду дальше».

Антон поднял голову.

— Значит, надо перестать быть удобными, — тихо сказал он. — Надо делать так, чтобы они не могли это записать в журнал.

— Как? — спросил Марк. — Если любое действие — это запись?

— Не действие, — Антон посмотрел на него твёрдо, и в его взгляде было что-то новое — не страх, а решимость. — А смысл. Пусть они пишут в своих журналах всё, что хотят. Но пусть они не знают, что у нас внутри. Пусть не знают, о чём мы думаем. Пусть не могут это измерить, оценить и закрыть в папку.

Кира оттолкнулась от стены. Её лицо было бледным, но глаза горели.

— Пусть пишут, — сказала она. — Пусть пишут столько, сколько хотят. А мы будем делать то, что они не смогут вписать в строчку.

Марк посмотрел на своих друзей. И впервые за долгое время почувствовал не только тяжесть системы, но и что-то ещё — хрупкое, но настоящее. Сопротивление. Не громкое, не героическое, а тихое, упрямое. То, что нельзя зафиксировать в журнале.

Где-то вдалеке снова щёлкнул выключатель. Город продолжал жить по своим правилам. Но в этом коридоре, у этой стены, правила на секунду перестали быть единственными.

****

Система не ломала их резко. Она стирала по миллиметру — через расписание, через нормы, через одинаковые завтраки, одинаковые коридоры и одинаковые фразы, которые все произносили, будто выучили наизусть.

Утро начиналось не с «доброго дня», а с уведомления: «Начало смены: 07:12. Отклонение от нормы: 00:00. Статус: в пределах допуска». Марк просыпался ровно за три минуты до сигнала — он научился чувствовать эти минуты кожей, как будто внутри него стоял тот самый таймер. Он садился на край койки, ставил ноги на холодный пол и ждал. Не потому что боялся опоздать, а потому что знал: если он встанет на минуту раньше — это тоже зафиксируют. «Повышенная активность в предсменный период». Так было написано в памятке.

Кира делала вид, что ей всё равно. Она натягивала куртку, щёлкала зажигалкой — раз, два, три — и прятала её в карман. Это был их маленький ритуал: три щелчка, ни больше, ни меньше. Никто не должен был знать, что это не привычка, а способ удержаться на месте. Если щёлкнуть четыре раза — это уже «нервозность». Если не щёлкнуть вовсе — «подавленное состояние». А оба пункта тянули за собой отметку в профиле.

Антон справлялся иначе. Он всё считал. Шаги до столовой — ровно 217. Время на приём пищи — 14 минут, не больше. Он знал эти цифры, как другие знают имена близких, и повторял их про себя, будто они могли защитить.

— Ты опять считаешь? — тихо спросил Марк, когда они встали в очередь за порцией.

— Да, — Антон не поднял глаз. — Если я знаю норму, я могу в неё вписаться. А если я в неё впишусь, они не смогут сказать, что я делаю что-то не так.

— Но ты же делаешь всё то же самое, — прошептала Кира. — Просто теперь ты это считаешь.

— Именно, — сказал Антон. — Теперь это не случайность. Это мой выбор. Даже если он выглядит как подчинение.

В столовой пахло чем-то нейтральным — не едой, а её отсутствием. Порции были одинаковыми, тарелки — одинаковыми, даже ложки звенели одинаково. Марк смотрел на свою кашу и думал: «Если я съем её всю — я хороший. Если оставлю ложку — я проблемный. Если буду есть слишком быстро — тревожный. Если слишком медленно — саботирую процесс». Он взял ложку и начал есть. Ровно. Без эмоций. Как человек, который делает всё правильно, но не потому что хочет, а потому что знает: любое другое движение будет расценено как ошибка.

После завтрака был блок «общественно полезных действий». Сегодня им выпало сортировать архивные карточки — те самые, из которых потом собирали профили. Марк брал карточку, смотрел на имя, на отметки, на уровень риска, и ему казалось, что он держит в руках чью-то жизнь, разрезанную на пункты.

— Смотри, — вдруг сказал Антон, наклоняясь к нему. — У этого парня уровень риска снизился. Просто потому что он подписал «осознанное согласие».

— То есть он сказал «я согласен, что мне нельзя», и его похвалили? — процедила Кира.

— Примерно так, — кивнул Антон. — Система любит, когда ты сам себя ограничиваешь. Тогда ей не надо тратить ресурсы, чтобы тебя держать.

Кира сжала пальцы в кулак, потом разжала. Марк видел, как она борется с собой — как пытается не сорваться, не крикнуть, не швырнуть стопку карточек на пол. Потому что если она это сделает, в журнале появится новая строка. И эта строка будет длиннее, чем любая из её мыслей.

— Не делай этого, — тихо сказал Марк.

— Чего? — буркнула она.— Того, о чём ты думаешь. Они этого и ждут. Чтобы ты сорвалась. Тогда у них будет повод.

Кира посмотрела на него, и в её взгляде было столько усталости, что Марку стало больно.

— А если я не сорвусь? — спросила она. — Если я буду сидеть, считать секунды, есть кашу ровно и сортировать карточки, как хорошая девочка? Что тогда?

— Тогда они подумают, что победили, — сказал Марк. — Но мы-то будем знать, что нет.Антон вдруг положил руку на стопку карточек.

— Мы можем делать это по-своему, — тихо сказал он. — Внутри правил. Мы сортируем карточки, но мы помним, что за каждой — человек. Мы едим кашу, но мы не забываем, что это просто каша, а не доказательство нашей лояльности. Мы ставим галочки, но мы знаем, что они ничего не значат.

Кира хмыкнула, но в этом звуке не было злости — только облегчение.— Значит, мы будем жить по их расписанию, — сказала она, — но по своим правилам.

И они продолжили. Марк брал карточку, читал имя, запоминал его, а потом аккуратно клал на нужную полку. Не потому что так велели, а потому что так они могли сохранить хоть что-то. Антон считал движения, но считал не для системы — он считал, чтобы не потерять себя в этой одинаковости. Кира щёлкала зажигалкой ровно три раза, и каждый щелчок был как тихий «я здесь».

В обед им выдали уведомление: «Уровень риска остаётся повышенным. Рекомендовано пройти курс осознанного согласия». Кира смяла листок в кулаке, потом расправила. Аккуратно сложила пополам и положила в карман — туда же, где лежала зажигалка.

— Я не подпишу, — сказала она. — Но я не буду кричать, что не подпишу. Пусть думают, что я просто не успела.

Марк кивнул. Это была их новая тактика — не ломать систему, а жить рядом с ней, не давая ей сломать себя.

Вечером, когда свет в бараке приглушили до «ночного режима», они сели на койках, как делали каждый вечер, и заговорили шёпотом — не о побеге, не о планах, а о мелочах. О том, какой вкус был у настоящей пиццы. О том, как пахнет дождь перед грозой. О том, что у кого-то из них когда-то была собака, которая всегда встречала у двери.

— Зачем ты это вспоминаешь? — спросил Антон. — Это только больнее.

— Затем, — сказала Кира, — что если я перестану это помнить, значит, они победили. А я хочу помнить.

Марк смотрел на друзей и понимал: вот оно. То, что система не могла вписать в журнал. Их воспоминания. Их маленькие ритуалы. Их шёпот в темноте. Их способность оставаться собой даже тогда, когда весь мир требовал, чтобы они стали одинаковыми.

Где-то вдалеке щёлкнул замок, потом голос в динамике: «Режим тишины. Отклонение от нормы не допускается». Свет стал ещё тусклее. Но в их углу барака было чуть светлее — не от лампы, а от того, что они держались друг за друга.

****

День шёл по графику, как поезд по рельсам: ровно, скучно, неизбежно. Но в середине маршрута всегда бывает станция, где что-то щёлкает — и ты вдруг понимаешь, что едешь не туда. Для Марка, Киры и Антона такой станцией стал «Пункт добровольной корректировки поведения» — табличка висела над самой обычной дверью, будто стыдилась собственного названия.

— Это что, шутка? — Кира остановилась перед дверью так резко, что Антон чуть не врезался ей в спину. — Не шутка, — тихо сказал Марк. — Это новый пункт в расписании. У всех нас. Сегодня.

Антон посмотрел на свой браслет-пропуск, будто тот мог подсказать, как сбежать от этого факта. — Тут написано «рекомендовано». Рекомендовано — это не обязательно, да? — В этой системе «рекомендовано» значит «если не сделаешь — станет хуже», — процедила Кира. — Они не говорят «надо». Они говорят «лучше бы». И делают вид, что дают выбор.

Они вошли. Комната была похожа на кабинет психолога, только без уюта: стол, три стула, на стене — плакат с нейтральной абстракцией, а рядом — экран, который тихо считал что-то в фоне. За столом сидел куратор — не администратор, не охранник, а именно куратор, с мягкой улыбкой и взглядом, который будто заранее знал, что ты сейчас соврёшь.

— Присаживайтесь, — сказал он. — Мы просто поговорим.

Кира села последней, будто хотела оставить себе возможность уйти.

— Сегодня у нас вводная часть, — куратор открыл тонкую папку. — Называется «Правило трёх отказов». Суть простая: если человек трижды отказывается от рекомендованного действия, система фиксирует это как «устойчивое несогласие» и переводит профиль в категорию «требующий усиленного контроля».

Антон сглотнул. — То есть если я три раза скажу «нет», меня начнут сильнее контролировать? — Именно, — куратор улыбнулся так, будто объяснял правила настольной игры. — Но есть и хорошая новость: если вы принимаете рекомендацию, уровень риска снижается. Это стимул к сотрудничеству.

Кира наклонилась вперёд. — А если я приму, но ничего не буду делать? — Тогда система рано или поздно это заметит, — спокойно ответил куратор. — И тогда уровень риска вырастет ещё сильнее, потому что будет зафиксирован «обман системы». А это хуже, чем просто несогласие.

Марк вдруг понял, что самое страшное здесь — не угрозы, а эта безупречная логика. Система не оставляла ни одной лазейки, где можно было бы просто «не участвовать».

— И что вы хотите от нас сегодня? — спросил он. — Сегодня — ничего особенного, — куратор подвинул к ним три карточки. — Просто заполните анкету «о субъективном восприятии среды». Это поможет нам лучше понимать ваши потребности.

Кира взяла карточку, пробежала глазами пункты. — «Чувствуете ли вы себя в безопасности?» — прочитала она вслух. — «Считаете ли рекомендации системы полезными?» «Готовы ли вы к добровольной корректировке поведения?» Это не анкета. Это тест на лояльность.

bannerbanner