
Полная версия:
Глупость - Верность - Разочерование
****
Зима не ушла сразу. Она задержалась на два лишних месяца, будто тоже не хотела прощаться, — дымила трубами, скрипела снегом под окнами и подкидывала то оттепель, то новый мороз, чтобы люди не расслаблялись.
А книжный магазин жил своей жизнью.
Первую неделю после отъезда Саши Элла держалась ровно. Она вставала в шесть, открывала ставни, протирала стекло от изморози, ставила чайник. Ровность — это ведь тоже навык: умеешь дышать через день — умеешь дышать через неделю.
Но к третьей неделе стало ясно: пустое место — оно как сквозняк. Его не видно, но оно всё раздувает.
Элла замечала это в мелочах. В том, что теперь она варила чай на одну чашку, и вода в чайнике, кажется, даже закипала дольше — ей не за кого переживать, вот и не спешила. В том, что полка у окна, где он любил сидеть, всё ещё хранила форму его локтя — так она решила; на самом деле это была просто воображаемая вмятина, но воображаемые вмятины, как выяснилось, держатся дольше настоящих. В том, что она до сих пор, наливая вторую чашку, на секунду замирала с чайником в руке — и потом себе же улыбалась: глупая, кого ты ждёшь.
Кому-то она признавалась в этом. Кому-то — нет.
Больше всего она признавалась коту. Кот появился у неё два года назад — обтрёпанный, рыжий, пришёл сам, сел напротив двери и объявил, что теперь живёт здесь. Она назвала его Пушкиным, потому что он был ненормально начитан — в смысле, мог часами сидеть у сборника стихов, не трогая его лапой, а просто глядя, как человек читает.
— Пушкин, — говорила Элла вечером, ставя перед ним блюдце с молоком, — я, кажется, влюбилась. В человека, который уехал в другой город, потому что в этом городе всё было лишнее, кроме меня. Скажи мне, у тебя в кошачьей логике это имеет смысл?
Пушкин лакал молоко и не отвечал. И это, честно говоря, было лучшее, что он мог сделать.
Вечера стали её временем.
Не потому, что она придумала им значение — они сами это сделали. Днём она была хозяйкой магазина: обслуживала покупателей, расставляла новинки, спорила с поставщиком о цене на блокноты. А вечером, когда последний колокольчик на двери дозвякивал и улица затихала, она оставалась одна — и тогда на неё накатывало всё сразу.
Она не плакала, кстати. Она хотела бы — но слёзы не приходили, потому что расставание было не трагедией. Оно было просто долгим ожиданием, а ожидание — это вообще не про слёзы. Это про то, что ты постоянно чуть-чуть в другом месте: руки в магазине, а мысли — там, где поезд пересекает что-то в темноте, и ты не знаешь, куда именно он сейчас доехал.
В тот вечер она сделала то, чего боялась две недели: открыла нижний ящик, где лежал её маленький блокнот, и начала перечитывать.
Блокнот был старый, с обложкой, поработанной чернильными пятнами. Она вела его с восемнадцати лет. И там, между рецептами чая, списками книг и мыслями о погоде, теперь нарастало что-то, что она раньше не хотела называть.
«Любовь — это когда тебе не страшно быть обычным».
«Саша смотрит на книги так, будто каждая может его обидеть, если сделать резкое движение».
«Сегодня он сказал, что я — это место, куда можно прийти. Я не знаю, как на это ответить. Я, наверное, не ответила».
«Я ответила».
Элла читала и чувствовала, как что-то внутри стягивается в узел. Она поняла: она до сих пор жила так, будто он просто вышел за хлебом. Что сейчас зайдёт, снимет мокрую куртку, сядет на свой стул и скажет что-нибудь неловкое и честное. А потом поймёт, что этого «что-нибудь» не было уже сорок три дня.
Она считала. Не специально — просто бессонница любит счёт.
Сорок три.
Она закрыла блокнот и пошла к полке, где он любил сидеть. Она не знала, зачем туда пошла. Просто хотела почувствовать то самое место.
И там, за сборником старых поэм, она нашла записку.
Это была маленькая бумажка — не красивая, не праздничная. Просто обрывок страниц из черновика, на котором её почерком, кривовато и торопливо, было написано:
«Элла. Я знаю, что уеду. Я знаю, что это глупо — оставлять записку вместо того, чтобы сказать тебе всё это в лицо. Но я не умею говорить такие вещи в лицо. Я умею их прятать. И если однажды тебе станет холодно и одиноко — вспомни: кто-то однажды промок до нитки, вошёл в чужой магазин и нашёл там единственное тёплое место на свете. Это место было не тут. Это место было ты. — С.»
Она читала это три раза.
Первый раз — не веря, что это правда. Второй раз — поверив. Третий — уже не читая, а просто держа бумажку в руках, как держат что-то живое: осторожно, чтобы не спугнуть.
Она не знала, когда он её оставил. Может, в первый вечер. Может, в последний. Может — между. От этого не менялось ничего, кроме одного: всё это время он был с ней в этой записке. Он просто не сказал вслух.
И тогда она сделала то, чего не делала никогда: села прямо на пол, у полки, спиной к холодной стене, и заплакала. Не от боли — от облегчения. От того, что не надо больше никому ничего доказывать. Ни себе, ни ему. Всё уже было настоящим. Просто они оба слишком осторожные, чтобы это назвать.
Пушкин пришёл к ней, лёг рядом, положил голову ей на колено. Коты умеют это лучше всего: не утешать словами, а просто быть рядом, когда человек плачет, и не делать из этого событие.
В тот вечер она заварила тот самый чай — тот, что был в жестяной банке с надписью «Для тех, кто согревает не только чашки». Она открыла её осторожно, как открывают что-то хрупкое: сначала вдохнула — чай пах сосной, дымом и чем-то необъяснимо детским, как сено в жару или летний полдень у речки.
Она налила одну чашку. Вторую — тоже. Поставила их рядом на столе у окна.
— Одна для меня, — сказала она вслух. — Вторая для человека, который, надеюсь, сейчас пьёт пакетированный «ассортимент для офисов» и жалеет обо всём на свете.
Она не знала, что он пьёт. Она вообще ничего о нём не знала сейчас. Это было страшно — не в том смысле, в котором страшно остаться одной, а в том, что он жил где-то там, и она не могла этому помочь. Не могла довести до дома, не могла сказать «передай, чтобы тебе налили нормальный чай».
И, сидя у окна с двумя чашками, она вдруг поняла: она не хочет так жить.
Не хочет пить чай за двоих. Не хочет разговаривать с котом. Не хочет каждую ночь перечитывать блокнот, как будто это единственное, что у неё есть.
Она хочет — поехать к нему.
Не сразу, конечно. Сначала она хорошенько напугала себя.
Села, выпила чай, посмотрела на два стакана — тот, который она пила, и тот, который остался нетронутым — и подумала: «Что я делаю? Он уехал. У него новая работа, новый город, новая жизнь. Что я там забуду? Я буду чужой. Я буду та, которая приехала из маленького городка и не знает, куда поставить сумку».
Но потом она вспомнила, как он сказал: «Я вернусь. Не знаю когда. Но вернусь».
И ещё она вспомнила, что она сама сказала: «Я буду здесь. И чай будет горячим».
И что «здесь» — это не обязательно магазин. «Здесь» — это не география. «Здесь» — это она. А она умеет быть «здесь» в любом месте. Просто пока не пробовала.
И ещё, самое главное, она вспомнила то, о чём он написал в записке: «Место было ты».
Значит, если она приедет — место тоже приедет.
Элла рассмеялась — тихо, в пустой комнате, и Пушкин посмотрел на неё с подозрением, потому что люди, которые смеются одни, обычно или сходят с ума, или влюблены. Ей было всё равно, что из этого.
Она встала, прошла к стойке, нашла там лист бумаги. Не для покупателя — для себя. Села, взяла ручку и написала:
«Решение: я еду к нему. Не потому что я не могу без него. А потому что я больше не хочу жить так, будто он на секунду вышел за хлебом. Сорок три дня — это не пока. Сорок три дня — это уже жизнь, которую я прожила без него. И мне в ней слишком холодно».
Она перечитала. Подумала, что формулировка ужасна, что она никогда в жизни ничего не писала так прямо. Потом перечитала ещё раз.
И не стала переписывать.
Потому что настоящие решения не требуют редактуры.
Кстати, о сорока трёх днях.
Она поняла ещё одну вещь, и это было странно. Всё это время она думала, что ждёт его. А на самом деле она просто ждала себя. Ждала, когда наберётся смелости сказать: «А знаешь что? Я тоже».
Он это знал. Наверное. Он ведь написал записку.
Она ведь ответила.
Просто не вслух.
К ночи, когда Пушкин уже дремал у батареи, а на улице снова пошёл снег, Элла села за стол. Она достала не блокнот, а обычный тетрадный листок. И начала составлять список.
«Что нужно, чтобы поехать к человеку, который живёт в другом городе, потому что тебе там холодно без него»:
— купить билет; — взять Пушкина к соседке (соседка ворчливая, но любит котов, просто не признаётся); — найти для магазина кого-то на неделю — туда можно позвать Лену, она вечно мечтала «попробовать быть хозяйкой маленькой жизни»; — предупредить Сашу? — вот тут она остановилась.
Предупредить или нет?
Она посмотрела на этот вопрос долго. С одной стороны, конечно, надо — вдруг он на работе, вдруг у него планы. С другой — он написал записку и не сказал. Она тоже хочет сказать не в телефоне, а вживую. Хочет, чтобы это случилось, как в первый вечер: дверь, колокольчик, мокрые волосы, человек, который стоит на пороге и не знает, что сейчас с ним произойдёт что-то важное.
Она не будет предупреждать.
Она просто приедет.
И, может быть, заберёт его в этот дождь — только теперь она не будет наливать ему чай. Она предложит ему другое: пусть он решит сам. Пусть это будет не её приезд, а его выбор — или остаться там, или приехать с ней. Или что-то третье, о чём она не подумала.
Она записала и это:
«Не решать за него. Просто приехать и быть. Остальное — между нами».
И, закрыв тетрадь, она посмотрела на окно, за которым падал снег, и сказала тихо:
— Через две недели. Больше ждать не могу. Не потому что не могу — а потому что не хочу. Это разные вещи, как выяснилось.
Пушкин, конечно, ничего не понял. Но он зевнул, потянулся и пересёк комнату, чтобы лечь на её плед — с той стороны, где обычно лежала куртка Саши.
Может, у котов тоже есть свои записки. Просто они их не пишут.
Она легла. Закрыла глаза. И впервые за сорок три дня уснула легко — не от усталости, а от лёгкости. От того, что решение принято. От того, что больше не нужно сидеть и ждать, как будто она заперта в этой истории.
Теперь она в ней ехала.
А снег за окном всё шёл. И казалось, что он идёт не для того, чтобы было холодно, а для того, чтобы кто-то, кто скоро сядет в поезд, точно знал: под ногами будет белое, под небом — серое, а в сердце — тёплое. И что это правильное сочетание.
****
Элла собиралась так, будто от скорости зависело, не передумает ли она. Сумка летела на кровать, вещи падали в неё без всякой системы: свитер, который Саша как-то похвалил («он тёплый, как твой магазин»), шарф с крупной вязкой, блокнот — тот самый, где она записывала свои мысли о нём, жестяная банка с чаем, которую она так и не открывала, потому что хотела сохранить её как обещание.
— Пушкин, я еду, — сказала она коту, который сидел на полке и смотрел на этот хаос с видом строгого библиотекаря. — Я не могу больше сидеть и ждать.
Пушкин мяукнул — не то чтобы одобрил, но и не остановил. Этого хватило.
Она закрыла магазин, повесила табличку «Буду через неделю», отдала ключи Лене, которая хлопала глазами и шептала: «Ты серьёзно? Ты едешь к нему?», схватила сумку и выбежала на улицу, где город уже гудел вечерними огнями, будто подбадривал: «Давай, не стой».
В поезде было шумно. Кто-то громко говорил по телефону, кто-то шуршал пакетом с бутербродами, кто-то смеялся. Элла села у окна, прижалась лбом к стеклу, и город за окном начал медленно уплывать назад, будто сам отпускал её.
И тут началось самое сложное: тишина внутри, в которую сразу хлынули воспоминания. Они накатывали, как вагоны, один за другим, и не давали ей просто сидеть и смотреть на мелькающие фонари.
Она вспомнила тот вечер, когда Саша впервые помог ей разобрать коробку с новыми книгами. Он тогда всё ставил не туда: детективы к поэзии, детские книжки к философии. А она не злилась — ей нравилось, что он вообще старается. Нравилось, как он морщился, читая аннотации, будто каждое длинное слово было личным вызовом.
Вспомнила, как однажды он принёс ей мандарин — один, самый яркий, из тех, что продают у метро. «Я подумал, что у тебя тут всё коричневое и серое, а ему тут самое место», — сказал он тогда. И правда: мандарин лежал на деревянной стойке, как маленькое солнце, и даже запах у него был какой-то особенный — не просто цитрусовый, а будто обещающий, что зима когда-нибудь кончится.
А ещё она вспомнила их «вечер забытых историй». Как Саша подошёл к женщине, которая плакала, и просто стоял рядом, пока она вытирала слёзы. Не говорил пустых слов, не торопил. Просто был. И Элла тогда подумала: вот это и есть настоящая доброта — не когда ты спасаешь, а когда ты не уходишь.
Воспоминания шли волнами, и с каждой новой волной Элле становилось то теплее, то страшнее. Тёпло — потому что всё это было настоящим. Страшно — потому что она вдруг осознала: она едет к человеку, с которым они никогда не обсуждали будущее. Они говорили про чай, про книги, про мокрый асфальт, про то, как пахнет зима. Но не про «а что дальше?».
И теперь она ехала, не зная, что он скажет, когда увидит её на пороге. Скажет ли: «Я так рад» или: «Элла, у меня тут новая жизнь, мне сейчас непросто». Она не знала. И от этого её руки чуть дрожали, когда она доставала билет, чтобы ещё раз проверить станцию.
Станция… Вот тут всё и пошло не так.
Билет был в кармане, но когда Элла вытащила его, пальцы вдруг стали неловкими, будто чужие. Она развернула листок, прищурилась, пытаясь разглядеть название, а в голове вместо чёткой буквы крутилось что-то размытое, как отражение в мокром стекле.
«Как же она называется… — думала она, кусая губу. — Та, где нужно пересесть… или не нужно? Или это другая ветка?»
Она пыталась вспомнить разговор с Леной, которая объясняла маршрут: «Сначала до такой-то, потом пересадка, потом ещё две остановки…» Но теперь эти слова рассыпались, как сухие листья на ветру. Остался только общий смысл: «ты доедешь». А детали исчезли.
Проводница прошла по вагону, объявляя следующую станцию. Элла подняла голову, прислушалась, и сердце ёкнуло: название прозвучало знакомо, но не так, как ей казалось.
«Это она? Или не она?»
Она встала, подхватила сумку, вышла в тамбур, посмотрела на табло. Цифры бежали, названия мелькали, и ни одно не собиралось в понятную картинку.
«Спокойно, — сказала она себе. — Просто выйди, посмотри, сориентируйся. Ты же не в лесу. Тут есть указатели, люди, кто-нибудь подскажет».
Поезд замедлился, заскрежетал тормозами, и Элла, не дожидаясь полной остановки, уже стояла у двери, готовая выскочить, будто если она сделает это быстрее, то всё сразу станет правильным.
Двери открылись. Холодный воздух ворвался в тамбур, пах снегом и вокзальной пылью. Элла шагнула на перрон, огляделась.
Вокруг было много людей. Кто-то спешил, кто-то стоял, уткнувшись в телефон, кто-то кутался в шарф. Над головами висели указатели, но они почему-то казались чужими, будто написаны на непонятном языке.
Элла подошла к одному, вгляделась в буквы. Станция была не та. Не та, на которой она должна была пересесть. И даже не та, на которую она вообще хотела попасть.
«Я перепутала, — поняла она, и внутри всё сжалось. — Я вышла не там».
Она стояла на перроне, сжимала ручку сумки так, что пальцы побелели, и пыталась собрать мысли в кучу. Но они разбегались, как испуганные кошки.
«Ладно, — сказала она себе, стараясь не поддаться панике. — Это просто станция. Тут есть кассы, есть справочная, кто-нибудь скажет, как вернуться. Или как доехать правильно. Ничего страшного».
Но «ничего страшного» не получалось. Потому что вместе с этой ошибкой на неё навалилось осознание: она сорвалась с места, не продумав толком маршрут, не записав адрес, не взяв даже бумажку с подсказками. Она ехала на чувстве, на том самом «я не могу больше ждать», и теперь это чувство вдруг показалось ей слишком хрупким для большого города.
Она пошла вперёд, туда, где виднелись кассы. Люди обтекали её, как река обтекает камень. Кто-то случайно задел плечом, кто-то буркнул: «Не стойте посреди прохода». Элла кивнула, отошла в сторону, прислонилась к стене.
На секунду ей захотелось просто сесть прямо здесь, на холодный пол, закрыть лицо руками и сказать: «Я сдаюсь. Я не умею так — наобум, без плана».
Но потом она вспомнила Сашу. Вспомнила, как он сидел на высоком стуле у стойки, мокрый, растерянный, и как она сказала: «Снимай куртку, тут есть полотенце. И садись. Сейчас сделаю чай». И как он тогда выдохнул — впервые за день, может быть, за неделю.
И Элла поняла: сейчас ей самой нужен кто-то, кто скажет: «Всё нормально. Ты просто немного сбилась с пути. Садись, выпей горячего. Мы разберёмся».
Только такого человека рядом не было. Был только вокзал, шум, холод и она.
Но это ничего. Она справится.
Она оттолкнулась от стены, расправила плечи, поправила шарф — тот самый, который он хвалил. И пошла к кассе, стараясь шагать уверенно, будто она точно знает, куда идёт.
Кассирша посмотрела на неё с лёгкой усталостью человека, который за день уже сто раз отвечал на один и тот же вопрос.
— Подскажите, пожалуйста, — сказала Элла, стараясь говорить спокойно, — как мне попасть на улицу… — она запнулась, потому что название улицы снова ускользнуло от неё, как рыбка из рук. — Ну, там, где дом с зелёной дверью.
Кассирша чуть приподняла бровь.
— Улица с зелёной дверью? Таких много. Вам нужен точный адрес.
— Я… я его забыла, — призналась Элла, и от этой честности стало чуть легче. — Но я знаю, что это недалеко от центра. И что там есть кофейня… или книжный… я не помню.
Кассирша вздохнула, но не зло, а скорее сочувственно.
— Без адреса я вам билет не продам. Но можете позвонить кому-то, спросить. Или в интернете посмотреть.
Элла кивнула, достала телефон. Экран засветился, и она на секунду замерла. Позвонить. Написать. Просто спросить: «Саша, где ты живёшь?»
Но она не стала. Не потому что гордая. А потому что… она хотела приехать. Хотела увидеть его лицо, когда он поймёт, что она здесь. Хотела услышать, как он скажет её имя. Не в трубке, не в сообщении, а вживую.
— Спасибо, — сказала она кассирше. — Я… я просто посмотрю на схеме.
Та пожала плечами, будто видела такое уже тысячу раз, и повернулась к следующему пассажиру.
Элла отошла, встала у большого табло с маршрутами. Буквы прыгали перед глазами, линии сплетались в непонятный узор. Она пыталась найти ту самую ветку, ту самую станцию, но всё казалось одинаковым: серые линии, одинаковые названия, одинаковые стрелки.
«Я справлюсь, — повторяла она про себя. — Я просто немного запуталась. Это не конец. Это просто остановка».
И в этот момент она услышала звук, от которого сердце подпрыгнуло: тонкий, весёлый звон — точно такой же, как у колокольчика над дверью её книжного.
Она обернулась.
Это была маленькая кофейня. Совсем не такая, как её магазин, но в ней было что-то родное: тёплое окно, за которым двигались тени, и этот самый колокольчик, который звенел каждый раз, когда кто-то входил или выходил.
Элла стояла и смотрела на это окно, и вдруг поняла: она не знает, где Саша. Не знает, как до него добраться. Не знает, правильно ли она вообще всё делает.
Но она знает одно: ей нужно согреться. Нужно выдохнуть. Нужно на минуту перестать быть той, которая всё решает, и стать просто девушкой, которая зашла выпить горячего чая в чужой, но такой уютный город.
И она шагнула к двери.
Колокольчик звякнул. Тёплый воздух окутал её, как плед. Запах кофе и корицы ударил в нос, и на секунду всё вокруг стало чуть менее пугающим.
Девушка за стойкой улыбнулась.
— Проходите, садитесь. Вы как будто с дороги. Хотите чай? У нас есть с корицей.
Элла хотела сказать «да», но вместо этого из неё вырвалось другое:
— Простите… я немного заблудилась. Я ехала к человеку, а теперь не знаю, где я.
Улыбка девушки стала мягче, не насмешливой, а понимающей.
— Это бывает, — сказала она. — Город любит путать следы. Садитесь. Чай согреет не только руки.
Элла села у окна. Поставила сумку рядом. Сняла шарф. И впервые за всю дорогу почувствовала, как напряжение начинает отпускать её плечи.
За окном падал снег. Он ложился на асфальт, на крыши, на вывески, и казалось, что он стирает все неправильные маршруты, все перепуганные станции, все забытые адреса — и оставляет только одно: тихий свет в окне кофейни и чашку горячего чая, которая сейчас появится перед ней.
И где-то в этом городе был Саша. Она не знала, где именно. Не знала, ждёт ли он её. Но она знала одно: она приехала. И этого пока было достаточно.
****
Элла вышла с вокзала в город — и сразу поняла: она не там. Совсем не там.
Это был не тот район, не та улица, не тот ритм города. Дома стояли плотнее, будто толкались плечами. Воздух пах не снегом, а мокрым асфальтом и выхлопными газами. Даже небо казалось ниже, чем в том районе, куда она должна была попасть.
Она остановилась посреди тротуара, тяжело сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. В голове крутилось: «Вернись. Просто вернись на вокзал, сядь на обратный поезд, скажи, что это была ошибка».
Но следом за этим приходило другое: «А если я вернусь — значит, я бросила. Бросила это желание быть рядом. Бросила ту смелость, которая заставила меня схватить сумку и выбежать из магазина, пока я не передумала».
И она не могла этого сделать. Не могла просто взять и сдаться, потому что испугалась одного неправильного поворота.
— Ладно, — прошептала она себе, поправляя шарф. — Ладно. Я просто немного заблудилась. Это не значит, что я не дойду.
Город не собирался ей помогать. Люди шли мимо, уткнувшись в телефоны, кто-то торопливо звякал ключами, кто-то громко смеялся, будто знал, куда идёт. А Элла не знала. Она стояла и чувствовала себя крошечной посреди огромного, равнодушного города, который не обязан был её понимать.
Снег снова пошёл — мелкими, злыми хлопьями, которые таяли, едва касаясь асфальта. Элла подняла воротник, спрятала ладони в рукава и пошла туда, где светилось тёплое окно.
Кафе было маленьким, почти незаметным: вывеска потускнела, стекло запотели изнутри, но сквозь них пробивался мягкий свет. И ещё — она услышала тот самый тихий звон колокольчика, когда дверь открылась. Он был чуть глуше, чем у неё в магазине, но такой же уютный, будто шептал: «Заходи. Тут можно выдохнуть».
Внутри пахло корицей, горячим хлебом и чем-то ещё — тем самым запахом, который бывает в местах, где люди не просто едят, а прячутся от холода и суеты.
Свободным был только один стол — у окна, рядом с батареей, которая тихонько гудела. Элла села, сняла шарф, положила его на соседний стул, будто хотела оставить место для чего-то, что должно было появиться.
Официантка подошла быстро, с усталой, но доброй улыбкой.
— Что-нибудь горячее? Чай, какао, суп?
— Чай, пожалуйста, — сказала Элла, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С корицей, если есть.
— Есть. Сейчас будет.
Когда официантка ушла, Элла посмотрела в окно. Снег ложился на подоконник, собираясь в маленькие сугробы, и ей вдруг стало так тихо внутри, что она почти услышала, как стучит её сердце.
«Я здесь, — подумала она. — Я всё-таки приехала. Просто не туда. Но я здесь».
Она не заметила, как к её столу подошёл мужчина. Только когда скрипнул стул напротив, она вздрогнула и подняла глаза.
Перед ней сидел незнакомец — немолодой, в поношенном пальто, с шарфом, намотанным так, будто он собирался в долгую дорогу. На столе он поставил потрёпанный блокнот и ручку, а рядом — чашку, от которой шёл пар.
— Не возражаешь, если я присяду? — спросил он мягко, без напора. — Тут больше нет свободных мест, а я уже полчаса пытаюсь записать одну мысль, и она никак не хочет ложиться на бумагу.

