Врата. Коллекция рассказов. Том 1

В конечном итоге мой выбор пал на Гринвич-Виллидж.

Не сообщив никому из неравнодушных прихожан своего нового адреса, я завел привычку ежедневно писать стихи и самостоятельно учил японский и хиндустани. Я отращивал пламенную бороду, пил эспрессо и учился играть в шахматы. Мне хотелось опробовать еще парочку путей к спасению.

После этого были два года в Индии со старым добрым Корпусом мира – те, кто отучили меня от буддизма и принесли мне мои «Свирели Кришны» и Пулитцера, которого они заслуживали.

Затем – возвращение в Штаты за дипломом, аспирантская работа по лингвистике и новые премии.

А потом настал день, когда на Марс отправился корабль. Судно, спорхнувшее в свое пламенное гнездо в Нью-Мексико, принесло с собой новый язык… Он был фантастическим, экзотическим и эстетически неотразимым. Узнав о нем все, что только можно было узнать, и написав свою книгу, я прославился в новых кругах:

«Ступай, Гэллинджер. Окуни свое ведерко в колодец и дай нам испить Марса. Иди, изучи другой мир – но оставайся холоден, поругивай его, как Оден, – и вручи нам его душу, изложенную ямбом».

И я прибыл в страну, где солнце – потускневший пятак, где ветер – хлыст, где две луны играют в догонялки, а адский песок вызывает жгучую чесотку, стоит только на него посмотреть.

* * *

Я восстал от своих метаний на койке и сквозь полумрак каюты подошел к иллюминатору. Пустыня была бесконечным оранжевым ковром, что вспучивался от заметенных под него столетий.

– Я – смельчак, хоть – чужой, эта земля – открыта пред мной!

Я засмеялся.

Я уже ухватил Высокий Язык за хвост – или за корень, если вы любите, чтобы каламбуры были не только точными, но и анатомически верными.

Высокий и Низкий языки были вовсе не так непохожи, как казалось поначалу. Моих познаний в одном хватало, чтобы пробираться сквозь самые неясные места другого. Грамматику и самые распространенные неправильные глаголы я знал назубок; составляемый мной словарь рос с каждым днем, подобно тюльпану, и вот-вот должен был расцвести. Каждый раз, когда я проигрывал пленки, его стебель удлинялся.

И вот настало время проверить мое мастерство, применить усвоенные уроки на практике. Я намеренно воздерживался от того, чтобы занырнуть в ключевые тексты, прежде чем смогу оценить их по достоинству. Я читал малозначительные комментарии, отрывки стихов, фрагменты истории. И все, что я прочел, оставило у меня одно сильнейшее впечатление.

Они писали о конкретных вещах: камнях, песке, воде, ветрах; и посыл, скрывавшийся за этими стихийными символами, был яростно пессимистичен. Он напомнил мне о некоторых буддистских текстах, но еще больше, как я осознал во время своих недавних recherches, он был созвучен отдельным частям Ветхого Завета. А конкретно он напомнил мне о Книге Екклесиаста.

Что ж, вот и оно. Настроение, а с ним и вокабуляр, оказались так схожи, что это должно было стать идеальным упражнением. Как перевод По на французский. Я никогда не встану на Путь Маланна, но я покажу им, что и к землянину однажды приходили такие же мысли, схожие чувства.

Я включил настольную лампу и отыскал среди своих книг Библию короля Якова.

«Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета! Что пользы человеку…»

* * *

Мои успехи, похоже, ошеломляли М’Квайи. Она таращилась на меня, словно сартров Другой, с противоположной стороны стола. Я стремительно разделывался с главой из Книги Локара. Взгляда я не поднимал, но чувствовал тугую сеть, которой ее глаза оплетали мою голову, плечи и быстрые руки. Я перевернул очередную страницу.

Не взвешивает ли она сеть, оценивая размер улова? Но зачем? В книгах ничего не говорилось о марсианских ловцах. Особенно о ловцах человеков. Там говорилось о том, что какой-то божок по имени Маланн сплюнул, или сделал нечто отвратительное (в зависимости от версии, которую ты читаешь), и жизнь зародилась, как болезнь, в неорганической материи. Там говорилось, что движение было ее первым законом, ее первым законом, и что танец был единственным достойным ответом неорганическому… мастерство танца – его оправданием, …анием… а любовь есть болезнь органической материи… неорганической материи?

Я помотал головой. Меня едва не одолел сон.

– М’нарра.

Я встал и потянулся. Теперь ее глаза озирали меня с жадностью. Я встретил их взгляд, и они потупились.

– Я устал. Хочу немного отдохнуть. Я мало спал прошлой ночью.

Она кивнула – я рассказал ей, что на Земле это означает «да».

– Не желаете ли вы расслабиться и увидеть доктрину Локара в ее наиярчайшем воплощении?

– Прошу прощения?

– Не хотите ли вы увидеть Танец Локара?

– О. – Эти их чертовы кружения форм и перифразов были хуже, чем в корейском! – Да. Разумеется. Когда бы он ни проводился, я буду рад взглянуть.

Я продолжил:

– А тем временем я хотел спросить у вас, нельзя ли мне сделать несколько фотографий…

– Он будет проведен сейчас. Присаживайтесь. Отдыхайте. Я позову музыкантов.

Она торопливо вышла за дверь, за которой я ни разу не бывал.

Ну что ж, танец есть наивысшая форма искусства, согласно Локару, не говоря уж о Хэвлоке Эллисе, и теперь мне предстояло увидеть, как, по мнению их умершего много веков назад философа, ему следует выглядеть. Я потер глаза и сложился пополам, несколько раз коснувшись пальцев ног.

Кровь застучала у меня в голове, и я пару раз глубоко втянул в себя воздух. Снова наклонился, и тут в дверях что-то замельтешило.

Для трио, вошедшего вместе с М’Квайи, я, должно быть, выглядел так, словно, согнувшись в три погибели, искал свой потерянный рассудок.

Я слабо улыбнулся и выпрямился, покраснев не только от напряжения. Я не ждал их так скоро.

Неожиданно мне снова вспомнился Хэвлок Эллис в ипостаси, завоевавшей ему наибольшую популярность.

Маленькая рыжеволосая куколка, завернутая, точно в сари, в прозрачный лоскут марсианского неба, в изумлении подняла взгляд – как ребенок на какой-нибудь цветастый флаг на высоком шесте.

– Привет, – вот что я ей сказал (или какой-то эквивалент этого слова).

Она поклонилась, прежде чем ответить. Судя по всему, мой статус возрос.

– Я буду танцевать, – сказала красная рана на бледной, бледной камее – ее лице. Глаза цвета мечты и ее платья разлучились с моими.

Она проплыла в центр зала.

Замерев там, как фигура на этрусском фризе, она то ли медитировала, то ли созерцала узор на полу.

Быть может, в этой мозаике скрыт символический смысл? Я изучил ее. Если и так, он меня избегал; такой пол неплохо смотрелся бы в ванной или патио, но ничего сверх этого я в нем не замечал.

Другие две женщины были такими же забрызганными краской воробьихами средних лет, как М’Квайи. Одна устроилась на полу с трехструнным инструментом, смутно напоминающим сямисэн. У другой в руках были простая деревянная коробочка и две палочки.

М’Квайи отвергла свой стул и, не успел я это осознать, уже сидела на полу. Я последовал ее примеру.

Женщина с сямисэном все еще настраивала его, поэтому я наклонился к М’Квайи.

– Как зовут танцовщицу?

– Бракса, – ответила она, не глядя на меня, и подняла левую руку, что означало «да», и «приступайте», и «начнем».

Струнная штуковина запульсировала, как зубная боль, а из коробочки вырвалось тиканье, подобное голосам всех так и не изобретенных часов.

Бракса была статуей – руки закрывают лицо, локти подняты и широко расставлены.

Музыка стала метафорой огня.

Щелчки, мурлыканье, треск…

Она не двигалась.

Шипение стало плеском. Темп замедлился. Теперь это была вода, величайшая драгоценность на свете, журчавшая прозрачно, а затем зелено над мшистыми камнями.

А она все не двигалась.

Глиссандо. Пауза.

Потом, так неявно, что сначала я этого почти не заметил, началась дрожь ветров. Мягко, нежно, вздыхая и умолкая, неуверенно. Пауза, всхлип, и повтор первой фразы, только громче.

Поломал я себе окончательно глаза чтением – или Бракса на самом деле дрожала, вся, с ног до головы?

Да.

Она начала микроскопическое раскачивание. На долю дюйма вправо, потом влево. Ее пальцы разошлись, подобно лепесткам цветка, и я увидел, что ее глаза закрыты.

Ее глаза открылись. Далекие, остекленевшие, они глядели сквозь меня и сквозь стены. Ее раскачивание стало более заметным, слилось с ритмом.

Теперь ветер налетал из пустыни, накатывал на Тиреллиан, как волны на плотину. Ее пальцы зашевелились, став его порывами. Ее руки, неспешные маятники, начали контрдвижение.

Приближался ураган. Она закружилась вокруг своей оси, и теперь ее руки двигались в такт с телом, зато плечи яростно завращались, описывая восьмерку.

Ветер! Ветер, говорю я вам. О дикий, загадочный! О муза Сен-Жона Перса!

Циклон вращался вокруг этих глаз, своего неподвижного центра. Она запрокинула голову, но я знал, что между ее взглядом, пассивным, как у Будды, и неизменными небесами нет никакого потолка. Быть может, лишь две луны прерывали свой сон в этой стихийной Нирване необитаемой лазури.

Много лет назад, в Индии, я видел девадаси, что танцевали на улице, сплетая свою цветастую паутину, привлекая мужчин-насекомых. Но Бракса была чем-то большим: она была рамаджани, как те служительницы Рамы – аватары Вишну – которые подарили человеку танец: священные танцовщицы.

Тиканье сделалось монотонно-непрерывным; визг струн наводил меня на мысли о жалящих лучах солнца, чей жар крало дыхание ветра; синева была Сарасвати, и Марией, и девушкой по имени Лора. Я услышал, как где-то играет ситар, увидел, как эта статуя оживает, и вдохнул божественное откровение.

Я снова стал Рембо` с его гашишем, Бодлером с его лауданумом, По, Де Квинси, Уайльдом, Малларме и Алистером Кроули, я стал, на мимолетную секунду, своим отцом за его темной кафедрой, в еще более темном костюме, а псалмы и пыхтение органа трансмутировали в яркий ветер.

Она была раскрученным флюгером, пернатым распятьем, повисшим в воздухе, бельевой веревкой с единственным ярким одеянием, взметнувшимся параллельно земле. Ее плечо оголилось, и правая грудь колыхалась вверх и вниз, как луна в небесах, красный сосок на мгновение показывался над складкой и снова исчезал. Музыка была так же формальна, как спор Иова с Богом. Ее танец был ответом Бога.

Музыка замедлилась, унялась; ее встретили, ей оказали достойный отпор, ей ответили. Одеяние Браксы, как будто живое, поползло обратно, вернувшись к тем спокойным складкам, какие образовывало изначально.

Она опустилась ниже, еще ниже, на пол. Ее голова упала на поднятые колени. Она не шевелилась.

Тишина.

* * *

По боли в плечах я осознал, как напряженно сидел. Мои подмышки взмокли. По бокам стекали ручейки. Что положено делать теперь? Аплодировать?

Я покосился на М’Квайи. Она подняла правую руку.

Словно по телепатическому сигналу, девушка содрогнулась всем телом и поднялась. Музыкантши встали вместе с ней. И М’Квайи тоже.

Я поднялся на ноги – левую свело судорогой – и сказал: «Это было прекрасно», – как бы бестолково это ни прозвучало.

Мне ответили тремя разными Высокими Формами благодарности.

Взвихрились краски, и я снова остался наедине с М’Квайи.

– Это был сто семнадцатый из двух тысяч двухсот двадцати четырех танцев Локара.

Я взглянул на нее сверху вниз.

– Прав был Локар или нет, но он измыслил превосходный ответ неорганике.

Она улыбнулась.

– Танцы вашего мира подобны этому?

– Некоторые похожи. Я вспоминал о них, глядя на Браксу… но точно такого же мне видеть не приходилось.

– Она хороша, – сказала М’Квайи. – Она знает все танцы.

Намек на то выражение лица, что встревожило меня раньше…

Он исчез в мгновение ока.

– А теперь я должна вернуться к исполнению своих обязанностей. – Она подошла к столу и закрыла книги. – М’нарра.

– До свидания. – Я надел ботинки.

– До свидания, Гэллинджер.

Я вышел из дверей, запрыгнул в джипстер и урычал сквозь вечер в ночь, и позади меня медленно хлопали крылья поднятой мною пустыни.

II

Я как раз закрыл дверь за Бетти после краткого урока грамматики, когда услышал в коридоре голоса. Вентиляционное отверстие в моей каюте было чуточку приоткрыто, так что я подошел к нему и начал подслушивать:

Сладенький дискант Мортона:

– Можете поверить? Он мне недавно «здрасте» сказал.

– Хм-м-м-ф, – взорвались слоновьи легкие Эмори. – Либо он с катушек съезжает, либо ты стоял у него на пути, и он хотел, чтобы ты свалил.

– Должно быть, он меня не узнал. Думаю, с тех пор, как он начал играться с этим языком, он вообще не спит. У меня на прошлой неделе были ночные вахты, и я каждую ночь в три часа проходил мимо его двери – и всякий раз слышал этот диктофон. И в пять, когда я возвращался, он все еще занимался.

– Он и правда усердно работает, – неохотно признал Эмори. – Честно говоря, мне кажется, он принимает какую-то дурь, чтобы не засыпать. У него в последнее время этакий стеклянный взгляд. Впрочем, для поэта оно, может, и нормально.

Бетти явно остановилась рядом с ними, потому что в этот момент она вклинилась в разговор:

– Как бы вы к нему ни относились, у меня не меньше года уйдет, чтобы выучить то, что он подхватил за три недели. А я всего лишь лингвист, а не поэт.

Мортон, должно быть, втайне вздыхал по ее коровьим прелестям. Не могу представить, с чего бы иначе он дал задний ход и сказал то, что сказал.

– В университете я записался на курс современной поэзии, – начал он. – Мы читали шестерых авторов: Йейтса, Паунда, Элиота, Крейна, Стивенса и Гэллинджера – и в последний день семестра, когда на профессора нашло риторическое настроение, он сказал: «Эти имена высечены на лике столетия, и все врата критики и Ада не закроют им путь».

Что до меня, – продолжил Мортон, – я думал, что его «Свирели Кришны» и «Мадригалы» великолепны. Для меня было честью войти в состав экспедиции, в которую он отправлялся. И с тех пор, как мы познакомились, он бросил в мою сторону не больше пары десятков слов, – закончил он.

Слово Защите:

– А тебе не приходило в голову, – сказала Бетти, – что он может чудовищно стесняться своей внешности? К тому же он был не по годам развитым ребенком, и у него, скорее всего, никогда не было школьных друзей. Он чувствителен и очень замкнут.

– Чувствителен? Стесняться? – Эмори фыркнул и поперхнулся. – Да он горд, как Люцифер, эта ходячая машина оскорблений. Ты нажимаешь кнопочку «Привет» или «Хороший сегодня денек», а он тебе нос показывает. У него это рефлекс.

Они обронили еще несколько любезностей и разошлись.

Что ж, и тебе не хворать, Мортончик! Маленький ты прыщавый, взращенный Плющом ценитель! Я не слышал ни единого курса о своей лирике, но рад, что кто-то это сказал. Врата Ада. Ну надо же! Может, папочкины молитвы были где-то услышаны, и я все-таки стал миссионером!

Вот только…

…Вот только миссионеру нужно во что-то обращать людей. У меня есть личная эстетическая система, и, полагаю, где-то из нее сочится побочный этический продукт. Но если мне когда-то и было что проповедовать, по-настоящему, хотя бы в моих стихах, я не стал бы проповедовать это такому отребью, как вы. Вы считаете меня хамом, но я еще и сноб, и в моем Раю вам делать нечего – это уединенное местечко, куда заглядывают на ужин Свифт, Шоу и Петроний Арбитр.

И – о, какие пиры мы закатываем! Каких Трималхионов, каких Эмори мы препарируем!

Мы едим вас вместе с супом, Мортон!

* * *

Я отвернулся и устроился за столом. Мне хотелось что-нибудь написать. Екклесиаст мог взять на эту ночь отгул. Мне хотелось написать стихотворение, стихотворение о сто семнадцатом танце Локара; о розе, следующей за светом, очерченной ветром, больной, как роза Блейка, умирающей…

Я нашел карандаш и взялся за дело.

Закончив, я был доволен. Стихотворение не было выдающимся – по крайней мере, не было более выдающимся, чем от него требовалось, – поскольку Высокий марсианский не из тех языков, которыми я владею лучше всего. Повозившись немного, я переложил его на английский, с частичной рифмовкой. Может быть, я запихну его в следующий сборник. Я назвал его «Бракса»:

В земле и ветреной, и рыжей,где вечер Времени льдянойстудит в груди у Жизни молоко,и две луны под звездной крышей —собака с кошкой в переулке сна —скребут, царапают от века мой полёт…Бутон последнего цветка горит всё ближе.

Я отложил его и отыскал фенобарбитал. Неожиданно мной овладела усталость.

* * *

Когда на следующий день я показал стихотворение М’Квайи, она прочла его несколько раз, очень медленно.

– Оно красиво, – сказала она. – Но вы использовали три слова из собственного языка. «Кошка» и «собака» – это, я полагаю, два мелких животных с наследственной ненавистью друг к другу. Но что такое «цветок»?

– О, – ответил я. – Я так и не нашел вашего эквивалента слову «цветок», но на самом деле я думал о земном растении, розе.

– На что она похожа?

– Ну, лепестки у нее, как правило, ярко-красные. Вот что я подразумевал, на одном уровне, под словами «бутон горит». Но еще я хотел, чтобы они намекали на горячку, и на рыжие волосы, и на пламя жизни. У самой розы колючий стебель, зеленые листья и яркий, приятный аромат.

– Хотела бы я ее увидеть.

– Думаю, это можно устроить. Я проверю.

– Пожалуйста, проверьте. Вы… – Она употребила слово, означающее пророка или религиозного поэта, вроде Исаии или Локара, – а ваше стихотворение вдохновенно. Я расскажу о нем Браксе.

Я отверг это звание, но оно мне польстило.

Что ж, решил я, вот он, тот стратегический день, день, когда следует спросить, можно ли мне принести сюда микрофильмирующий аппарат и фотокамеру. Я хочу скопировать все их тексты, объяснил я, и не могу писать достаточно быстро, чтобы это сделать.

Она удивила меня тем, что немедленно согласилась. А своим приглашением – поразила.

– Не хотите ли вы пожить здесь, пока это делаете? Тогда вы смогли бы работать и днем, и ночью, в любое удобное время – конечно же, за исключением тех случаев, когда Храм занят.

Я поклонился.

– Это будет для меня честью.

– Хорошо. Привозите свои машины, когда захотите, и я покажу вам комнату.

– Удобно ли сделать это сегодня днем?

– Разумеется.

– Тогда я пойду и все подготовлю. Увидимся днем…

– До свидания.

* * *

Я ожидал, что Эмори заупрямится, но не сильно. На корабле всем не терпелось поглядеть на марсиан, потыкать в марсиан иголками, порасспрашивать их о марсианском климате, болезнях, химии почвы, политике и грибах (наш ботаник был грибным фанатиком, но в целом хорошим парнем) – но лишь четверым или пятерым довелось на самом деле их увидеть. Бо`льшую часть времени команда занималась раскопками мертвых городов и их акрополей. Мы играли в игру по строгим правилам, а местные были так же яростно обособлены, как японцы девятнадцатого века. Я предполагал, что большого сопротивления не встречу, и предполагал верно.

По правде говоря, у меня возникло отчетливое впечатление, что все были только рады моему переезду.

Я заглянул в лабораторию гидропоники поболтать с нашим повелителем грибов.

– Привет, Кейн. Вырастил уже на песке какие-нибудь мухоморчики?

Он шмыгнул. Он постоянно шмыгает. Возможно, у него аллергия на растения.

– Здравствуй, Гэллинджер. Нет, с мухоморами у меня успехов нет, но загляни за гараж в следующий раз, когда окажешься рядом. У меня там прижилось несколько кактусов.

– Отлично, – сказал я. Док Кейн был чуть ли не единственным моим другом на борту, не считая Бетти.

– Кстати, я спустился сюда кое о чем тебя попросить.

– Выкладывай.

– Мне нужна роза.

– Что?

– Роза. Ну, знаешь, симпатичная красная «американская красавица» – шипы, приятный запах…

– Не думаю, что она приживется на этой почве. Шмыг, шмыг.

– Нет, ты не понимаешь. Я не хочу ее сажать, мне просто нужен цветок.

– Придется использовать баки. – Он почесал свою безволосую макушку. – На то, чтобы обеспечить тебе цветы, уйдет не меньше трех месяцев, даже при условии форсированного роста.

– Ты сделаешь это?

– Конечно, если ты не против подождать.

– Совершенно не против. Собственно говоря, через три месяца как раз подойдет время нашего отлета. – Я оглядел лужицы ползучей слизи, поддоны с ростками. – …Я сегодня переезжаю в Тиреллиан, но буду постоянно мотаться туда-сюда. Я зайду, когда она расцветет.

– Туда перебираешься, значит? Мур говорил, что они держатся своих.

– Видимо, я теперь «свой».

– Похоже на то… Я до сих пор не понимаю, как ты выучил их язык. У меня, конечно, и с французским, и с немецким были проблемы, когда я писал докторскую, но на прошлой неделе я слышал, как Бетти демонстрировала его за обедом. Какой-то набор странных звуков. По ее словам, разговаривать на нем – как решать кроссворд в «Таймс» и пытаться имитировать птичьи трели одновременно.

Я рассмеялся и принял предложенную мне сигарету.

– Он сложный, – признал я. – Но это, ну, как если бы ты неожиданно нашел здесь целый новый класс грибов, – о таком мечтаешь ночами.

Его глаза сверкали.

– Это было бы что-то! Я еще могу его открыть, знаешь ли.

– Может, и откроешь.

Он хихикнул, и мы направились к двери.

– Я возьмусь за твои розы сегодня вечером. Не перенапрягайся там.

– А то как же. Спасибо.

Как я и говорил – грибной фанатик, но в целом хороший парень.

* * *

Мои покои в Цитадели Тиреллиана располагались в прямом соседстве с Храмом, с внутренней стороны и чуть слева. Это было улучшением по сравнению с моей тесной каюткой, и меня порадовало, что марсианская культура развилась в достаточной степени, чтобы открыть преимущества матраса перед лежаком. К тому же кровать была такой длины, что я – к своему удивлению – на ней умещался.

Итак, я распаковал багаж и сделал шестнадцать тридцатипятимиллиметровых снимков Храма, прежде чем взяться за книги.

Я делал копии, пока мне не осточертело переворачивать страницы, не зная, что на них говорится. И взялся переводить исторический труд.

«Услышьте. На тридцать седьмой год Процесса Сайллена пришли дожди, став причиной немалой радости, ибо это было редкое и нежданное событие, обычно считавшееся благословением.

Но с небес струилось не дарующее жизнь семя Маланна. Это была кровь вселенной, хлещущая из артерии. И последние дни нависли над нами. Близилось начало последнего танца.

Дожди принесли с собой чуму, которая не убивает, и последние фигуры Локара начались под их ритм…»

Я спросил себя, что, черт возьми, имел в виду Тамур, который был историком и, предположительно, придерживался фактов. Это не было их Апокалипсисом.

Или все же было?..

«А почему бы и нет?» – подумалось мне. Горстка обитателей Тиррелиана была последним, что осталось от когда-то очевидно высокоразвитой культуры. У них были войны, но не было истребления, была наука, но почти не было технологий. Чума; чума, которая не убивает?.. Может, это сделала она? Как, если она не была смертоносной?

Я продолжил чтение, но природа чумы не разъяснялась. Я перелистывал страницы, перескакивал вперед, и ничего не находил.

«М’Квайи! М’Квайи! Когда мне больше всего хочется задать тебе вопрос, тебя нет рядом!»

Не будет ли faux pas отправиться на ее поиски? Да, решил я. Я был ограничен комнатами, которые мне показали, – таково было невысказанное понимание. Мне придется подождать, чтобы узнать.

Так что я выругался, длинно и громко, на множестве языков, несомненно заставив священные уши Маланна воспылать там, в его храме.

Но сразить меня насмерть он нужным не счел, поэтому я решил, что на сегодня хватит, и отправился на боковую.

* * *

Должно быть, я проспал несколько часов, прежде чем Бракса вошла в мою комнату с крошечным светильником. Она вытащила меня в явь, подергав за рукав пижамы.

Я сказал «привет». Теперь, вспоминая, я думаю, что больше тут сказать было и нечего.

– Привет.

– Я пришла, – сказала она, – услышать стихотворение.

– Какое стихотворение?

– Ваше.

– О.

Я зевнул, сел и сделал все то, что обычно делают люди, разбуженные посреди ночи ради чтения поэзии.

– Это очень мило с твоей стороны, но тебе не кажется, что час для этого немножко неудобный?

– Я не против, – ответила она.

Когда-нибудь я напишу для «Журнала семантики» статью под названием «Тон голоса: недостаточный инструмент для передачи иронии».

Но раз уж меня разбудили, я потянулся за халатом.

– Что это за животное? – спросила она, указав на шелкового дракона у меня на лацкане.

– Мифическое, – ответил я. – Послушай, уже поздно. Я устал. Утром у меня много дел. А у М’Квайи может сложиться неверное представление, узнай она, что ты здесь была.

– Неверное представление?

– Проклятье, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – Мне в первый раз подвернулась возможность воспользоваться марсианским ругательством, и оно пропало даром.