Врата. Коллекция рассказов. Том 1

Поскольку приемлема была почти любая тема, каждый новый рассказ одного из авторов бросал второму вызов. Если я привносил в «Архив» новую переменную, Роджер обязан был принять ее и обыграть, расширив или модифицировав, или же объяснить таким образом, чтобы она не противоречила мифологии. Игнорировать нововведение попросту запрещалось.

Ёк и Жляз развивались по мере нашего взросления и отражали то, как мы видели себя в старшей школе и университете. Сюжеты рассказов основывались на том, что мы знали или узнавали. А наше бесконечное любопытство, эклектичные вкусы и стремление обставить друг друга делали рассказы «необычными». Частью удовольствия от их написания было логично внедрить в сюжет то, что мы увидели, услышали или прочитали. Источники бывали самыми разнообразными, от комиксов до философских работ, но особенно часто это были мифы, легенды и сказки. Фильмы, телесериалы, газетные комиксы, поп-, а позднее и фолк-музыка также быстро оказывали влияние на наше мышление.

Темами рассказов становились взросление, развлечения, игры, любопытство, бессмертие и отношения с девушками – помимо прочего. Вещи часто оказывались не тем, чем казались, что удивляло читателя и создавало напряжение. Форма и хаос – в том смысле, что ничего никогда не уничтожалось окончательно – пронизывали собой всю мифологию. Почти с самого начала мы сообразили, что форма всегда рождается из хаоса, потом развивается, а погибая, становится частью какой-то новой формы: создание, разрушение, воссоздание. Ничто во вселенной не пропадало; оно просто преображалось. В ней была стройность и какое-то подобие логики и здравого смысла, которое не только притягивало нас, но и успокаивало.

Это, разумеется, не гарантировало, что отдельные сознания будут существовать вечно. Однако Роджер верил, что пережил астральную проекцию. С его точки зрения, это подтверждало существование иной реальности и говорило о том, что индивидуальное сознание действительно может существовать после смерти физического тела.

Вот так мы в начале пятидесятых создавали то, что позднее станет называться «межавторским циклом». Мы делали то, что в рекламной индустрии называют «трансформацией образа» – чем-то подобным занимался в журнале New Yorker Чарльз Аддамс.

Мы почти никогда не писали в подлинном соавторстве. Я могу вспомнить лишь один такой случай. Он касался создания двух учебных газет для занятия по журналистике в одиннадцатом классе. Мы создали «Марсианскую хронику» и «Венерианский вестник». Мы написали для них шуточные статьи, сделали макет страниц, а вместо фотографий нарисовали и раскрасили картинки.

Мифология Люцетании отражала тех, кем мы тогда были (или притворялись), и развивалась главным образом благодаря событиям, происходившим в нашей реальной жизни. С какой бы проблемой мы ни сталкивались, один из нас всегда владел нужной информацией, отыскивал нужную информацию, натыкался на нужный адрес, находил нужный инструмент, вспоминал статью или связывался с нужным человеком, чтобы эту проблему решить. Например, в старших классах мы были бутафорами в школьной постановке пьесы «Замечательный Крайтон». Мы частенько вызывались выполнять задания за пределами школы, потому что так у нас появлялся законный повод уйти пораньше. У Роджера был «форд» 1950 года, и мы хорошо умели превращать двадцатиминутную поездку за каким-нибудь предметом мебели в часовую – а то и больше, – с передышкой в юклидском кафетерии за шоколадными коктейлями.

Случилось так, что в день премьеры у нас все еще не хватало маленькой, но необходимой оттоманки. Ее хозяева были в отпуске, но обещали, что вернутся вовремя. Мы не знали, что делать, и поэтому ошивались в школе, пытаясь быть полезными. Наконец режиссер сообщил нам, что хозяева оттоманки вернулись и если мы поторопимся, то успеем ее привезти до начала спектакля.

Хотя было уже темно, сначала все шло хорошо. Мы нашли дом в районе, который теперь называется Ричмонд-Хайтс, погрузили оттоманку в машину и поехали обратно к школе. Съезжая с холма на Ричмонд-Роуд, мы увидели, как опускается шлагбаум перед железной дорогой на 160-й улице и загораются красные огни семафора. Роджер быстро достиг переезда, остановился и подождал. Мы ничего не увидели, поэтому спустя разумный промежуток времени Роджер привел машину в движение, обогнул шлагбаум и выехал на рельсы. Разумеется, машина заглохла. Он отчаянно пытался ее завести, но мотор отказывался работать.

Минула долгая минута, и мы услышали гудок поезда. С востока выворачивал локомотив. Зазвенел предупреждающий сигнал, замигали красные огни, и я потянулся к ручке пассажирской двери, чтобы выскочить наружу. И тут мы оба вспомнили, что у «форда» Роджера механическая коробка передач.

– Толкаем! – почти одновременно завопили мы. Роджер вдавил педаль сцепления. Машина сделала рывок вперед. Он снова вдавил педаль, и машина снова рванулась. Наконец мы съехали с рельсов, вручную протолкали машину вокруг шлагбаума и выслушали множество комментариев относительно нашей безмозглости от взрослых, ехавших в другую сторону.

Мы снова сели в машину, и Роджер опять попробовал ее завести. Мотор заработал. Мы доставили оттоманку в школу к началу спектакля.

Нам очень везло – а может, мы были очень хороши. В шестом классе я победил в региональном конкурсе сочинений, позже – получал стипендии за научную работу, а еще позже – национальные премии. В средней школе я публиковал в Euclid News Journal заметки о спорте, а в старшей – выиграл конкурс рассказов, проводившийся школьным литературным журналом. Роджер победил в том же конкурсе годом раньше и завоевал еще несколько литературных наград, учась в Кейсовском университете Западного Резервного района. Но самый большой его прорыв случился, когда Сил Голдсмит выловила из самотека «Мистерию» и поняла, что открыла уникальный талант. Под ее внимательным наставничеством наружу вышли все лучшие черты творческой манеры Роджера.

По причинам, которые я так и не смог вычислить (мы принадлежали к очень разным культурам), у нас были весьма схожие вкусы. Мы читали, среди прочего, «Пого», «Малыша Абнера», «Фантома», «Терри и пиратов», «Попая» и «Принца Валианта», слушали по радио «Капитана Полночь», «Джека Армстронга, американского парня», «2000 плюс», «Есть пистолет – готов путешествовать», «Святая святых», «Бостонского Блэки», «Зеленого Шершня», «Приключения Сэма Спейда», «Тень» и входившую в число наших фаворитов «Я люблю тайны» с Джеком, Доком и Реджи. По телевизору мы смотрели «Мистера Пиперса», «Смелую затею», «Космического кадета», «Капитана Видео» и еще несколько передач. Мы следили за приключениями Тарзана, Брика Брэдфорда, Флэша Гордона и Бака Роджерса в нескольких медиа и читали авторов, писавших в то время научную фантастику и фэнтези – Азимова, Хайнлайна, Брэдбери, Уильямсона, Лейбера, Каттнера, Мур, Гамильтона, Брэкетт, Хаггарда, Меррита и Лавкрафта – а также исследователей мифологии, в первую очередь Буллфинча и Кэмпбелла. Обнаружив, что в аптеке Мосса продаются палповые журналы, мы стали покупать Imagination, Amazing, Other Worlds, Planet и другие, открывавшиеся и закрывавшиеся. Мы изучали и обсуждали «Я помню Лемурию» Ричарда Шейвера, гипноз, наркогипноз, йогу, астральную проекцию, розенкрейцерство и прочие экзотические темы.

И всегда читали классиков прозы, драматургии и поэзии.

Однако в отношениях с большинством соучеников мы парадоксальным образом чувствовали себя аутсайдерами. «Парадоксальным образом» – потому что мы оба редактировали школьную газету, и относились к нам хорошо. Я был членом кабинета старшеклассников и оргкомитета выпускного вечера. Роджер входил в совет учеников. Я был членом команды по плаванию. Мы завоевывали литературные призы. Мы ходили на свидания и школьные балы. Но мы попросту обнаружили, что, за редкими исключениями, нас увлекает не то, что увлекало наших одноклассников; наши интересы были куда шире.

Мы разделяли «тревоги» пятидесятых: холодная война, атомные бомбы, цензура. Из-за Маккарти и Никсона нам обоим пришлось дать подписку, что мы не являемся и никогда не являлись коммунистами – мы ведь школьную газету выпускали, черт побери.

Нас всегда заботили гуманность и человечность. Люди, с которыми знакомился Роджер, были искателями приключений; их следовало изучать, у них следовало учиться. Идеи, темы и персонажей – позаимствованных не только из его личного опыта, но и из других литературных работ, – надлежало подробно исследовать, понять и новыми способами вводить в новые истории. Какими бы разнообразными ни были идеи – такие, как Вечный Жид, кэрролловская Алиса, зеркала, тени, бессмертие, Шекспир, – он переписывал их, чтобы они работали на его сюжеты. «Шропширский парень» А. Э. Хаусмана служит превосходным примером подобной творческой изобретательности. Желязны блестяще переработал идеи из частей XXXII и XXXIII для своей повести «Я только вздоха жду», создав в ней новый взгляд на понятие человечности.

Его гениальность заключалась в способности делать это исключительно хорошо.

Критики знают, что великие истории нуждаются в великих сюжетах, великих персонажах и великих идеях, но самые лучшие работы Желязны превосходят даже это. Его лучшие рассказы лаконичны и строги – важно каждое слово и каждый образ – и содержат в себе глубокие замечания о том, что значит быть человеком; они отличаются поэтическим видением и рассказаны поэтичным языком. Те, кто читает их, навсегда пленяются их красотой.

Я уверен, что многие из его историй являются великой литературой, – к примеру, «Мужчина, любивший фейоли», «Машина в средоточии души», «Вечная мерзлота», «Ключи к Декабрю». «24 вида горы Фудзи кисти Хокусая», «Двери лица его, пламенники пасти его» и «Князь света».

Критик Джо Сандерс однажды написал: «Значительным писателем Желязны делает не только то, что он уже написал, но и то, что он может написать» [1]. В то время как мы оглупляем западную культуру и заполняем мир вторичными и предсказуемыми историями, я, например, очень скучаю по его творческому гению.

Рассказы и повести

Роза для Екклесиаста

The Magazine of Fantasy & Science Fiction, ноябрь 1963 г. Номинация на премию «Хьюго» 1964 г. (рассказ). № 3 в списке лучших фантастических произведений всех времен по мнению читателей журнала Locus, 1999 г. (короткая повесть). № 5 в списке лучших фантастических произведений всех времен по мнению читателей журнала Locus, 1971 г. (малая проза). Шестой величайший НФ-рассказ всех времен по версии антологии «Зал славы научной фантастики, часть первая». The Science Fiction Hall of Fame, Volume One, 1970 г.

I

В то утро, когда меня сочли достойным, я переводил один из своих «Макабрических мадригалов» на марсианский. Интерком коротко прожужжал, и я слитным движением уронил карандаш и щелкнул тумблером.

– Мистер Г., – пропело юное контральто Мортона, – старик велел мне немедленно «изловить этого чертова зазнавшегося рифмача» и направить в его каюту. Поскольку чертов зазнавшийся рифмач у нас только один…

– Пусть Честолюбье твой труд без презренья приемлет, – оборвал я его.

Итак, марсиане наконец-то приняли решение! Я стряхнул полтора дюйма пепла с тлеющей сигареты и сделал первую затяжку с тех пор, как ее зажег. Целый месяц предвкушения изо всех сил пытался втиснуться в единый момент, но у него не очень-то получалось. Я боялся пройти эти сорок футов и услышать, как Эмори произносит те слова, которые – я уже это знал – он произнесет; и это чувство оттесняло другое на второй план.

И поэтому я сначала закончил ту строфу, которую переводил, а уже потом встал.

Путь до двери Эмори занял всего мгновение. Я дважды постучал и открыл ее, как раз когда он прорычал:

– Заходи.

– Вы хотели меня видеть? – Я быстро сел, чтобы он не утруждал себя предложением присаживаться.

– Быстро ты. Бежал, что ли?

Я созерцал его родительское недовольство:

Сосудистые звездочки под бледными глазами, редеющие волосы и ирландский нос; голос на децибел громче, чем у кого бы то ни было…

Гамлет – Клавдию:

– Я работал.

– Ха! – фыркнул он. – Ври больше. Никто никогда не видел, чтобы ты этим занимался.

Я пожал плечами и начал вставать.

– Если вы меня за этим сюда позвали…

– Сядь!

Он встал. Он обошел стол. Он навис надо мной и злобно зыркнул сверху вниз. (Непростой трюк, даже когда я сижу в низком кресле.)

– Ты, без сомнения, самый склочный ублюдок, с которым мне приходилось работать! – проревел он, как ужаленный в брюхо буйвол. – Почему бы тебе, черт возьми, хотя бы раз не повести себя как нормальный человек и всех не удивить? Я готов признать, что ты умник, может быть, даже гений, но… а, черт! – Он взмахнул руками и вернулся в кресло. – Бетти наконец-то уговорила их тебя впустить. – Его голос снова стал нормальным. – Они примут тебя сегодня днем. Возьми после обеда джипстер и отправляйся туда.

– Хорошо, – сказал я.

– Тогда на этом все.

Я кивнул, встал. И уже взялся за ручку двери, когда он сказал:

– Ты сам понимаешь, как это важно. Не веди себя с ними так, как с нами.

Я закрыл за собой дверь.

* * *

Чем я обедал – не помню. Я нервничал, но инстинктивно знал, что не облажаюсь. В моем бостонском издательстве ожидали «Марсианскую идиллию» или хотя бы что-то про космические полеты в духе Экзюпери. Национальная научная ассоциация ждала полного отчета о Взлете и Падении Марсианской империи.

Довольны будут и те, и другие. Я знал.

Вот почему мне все завидуют – почему меня ненавидят. Мне всегда все удается, и удается лучше, чем остальным.

Я закинул в рот последнюю горку размазни и двинулся в наше стойло для машин. Выгнал наружу джипстер и поехал на нем к Тиреллиану.

Всполохи песка, полного окислов железа, воспламеняли тачку. Они влетели внутрь сквозь открытый верх и прокусили мне шарф; они принялись щербить мои защитные очки.

Джипстер, раскачиваясь и пыхтя, как маленький ослик, на котором я однажды ехал через Гималаи, постоянно лягал меня в пятую точку. Горы Тиреллиана, зашаркав, двинулись ко мне под косым углом.

Неожиданно дорога пошла на подъем, и я переключил скорость, чтобы унять ослиный крик мотора. «Это не Гоби, не Великая юго-западная пустыня», – подумалось мне. Сплошь красная, сплошь мертвая… и ни кактуса вокруг.

Я выехал на гребень холма, но поднял слишком много пыли и не мог увидеть, что лежит впереди. Но это не имело значения: у меня полная голова карт. Я направился влево и вниз, сбросив газ. Поперечный ветер и твердая земля уняли пламя. Я чувствовал себя Улиссом в Злых Щелях – сжимающим в руке рифмованную терцинами речь, высматривающим Данте.

Я обогнул каменную пагоду и оказался на месте.

Бетти помахала мне, когда я с хрустом остановился и выпрыгнул наружу.

– Привет, – прокашлял я, разматывая шарф и вытрясая из него полтора фунта песка. – Так чего, куда мне топать и с кем встречаться?

Она позволила себе издать краткий тевтонский смешок – скорее оттого, что я начал предложение с «так чего», нежели из-за моих страданий – прежде чем ответить. (Она первоклассный лингвист, и словечки из Cельского Лексикона до сих пор ее забавляют!)

Я ценю ее точную, насыщенную речь; информативную и все такое прочее. Куртуазных расшаркиваний я навидался столько, что мне хватит как минимум до конца жизни. Я посмотрел на ее шоколадные глаза и идеальные зубы, на ее выбеленные солнцем коротко стриженные волосы (ненавижу блондинок!) и решил, что она в меня влюблена.

– Мистер Гэллинджер, Матриарх внутри, ждет, когда вас ей представят. Она согласилась открыть архивы Храма для ваших исследований. – Здесь она сделала паузу, пригладила волосы и поежилась. Неужели мой взгляд заставил ее нервничать?

– Это религиозные документы и одновременно – единственная их историческая хроника, – продолжила она, – нечто вроде Махабхараты. Матриарх ожидает, что вы будете соблюдать определенные ритуалы при работе с ними, например, повторять священные слова, переворачивая страницы, – системе она вас обучит.

Я кивнул – быстро, несколько раз.

– Ладно, пойдем.

– Э-э… – Она замялась. – Не забудьте их Одиннадцать Форм Вежливости и Приличий. Они очень серьезно относятся к вопросам формы… и не ввязывайтесь ни в какие дискуссии о равенстве полов…

– Я в курсе всех их табу, – перебил я. – Не беспокойся. Я жил на Востоке, не забыла?

Она опустила глаза и ухватила меня за руку. Я едва ее не отдернул.

– Будет выглядеть лучше, если я вас введу.

Я проглотил комментарий и последовал за ней, точно Самсон в Газу.

* * *

Внутри моя последняя мысль отозвалась странным эхом. Покои Матриарха оказались довольно абстрактной версией того, какими я мог бы представить себе шатры колен Израилевых. Я говорю «абстрактной», потому что были они сплошь оштукатуренный кирпич, островерхие, как большой шатер, с узорами под звериную шкуру, похожими на серо-голубые шрамы, выглядевшие так, будто их оставили на стенах шпателем.

Матриарх М’Квайи оказалась невысокой и беловласой, лет ей было около пятидесяти, а одевалась она как цыганская королева. В своей радуге пышных юбок она выглядела как перевернутая пуншевая чаша верхом на подушке.

Приняв мой почтительный поклон, она воззрилась на меня, будто сова на кролика. Веки этих черных, черных глаз подскочили вверх, когда она услышала мое идеальное произношение… Диктофон, который Бетти таскала на интервью, сделал свое дело, а касавшиеся языка отчеты первых двух экспедиций я вызубрил наизусть. Я дьявольски хорошо умею подхватывать акценты.

– Вы поэт?

– Да, – ответил я.

– Прочтите какое-нибудь из своих стихотворений, пожалуйста.

– Прошу меня простить, но для того, чтобы воздать должное вашему языку и моей лирике, нужна тщательная переводческая работа, а я еще недостаточно хорошо знаю ваш язык.

– Вот как?

– Но я занимался такими переводами ради забавы, в качестве упражнений в грамматике, – продолжил я. – Для меня будет честью принести кое-какие из них в один из следующих визитов.

– Да. Сделайте это.

Одно очко в мою пользу!

Она повернулась к Бетти:

– Вы можете идти.

Бетти пробубнила формальное прощание, бросила на меня странный взгляд искоса и ушла. Судя по всему, она ожидала, что останется и будет мне «помогать». Ей хотелось частички славы, как и всем остальным. Но Шлиманом этой Трои был я, и на поданном в Ассоциацию отчете будет стоять лишь одно имя!

М’Квайи встала, и я заметил, что это почти не сделало ее выше. Впрочем, во мне шесть футов и шесть дюймов роста, и я похож на октябрьский тополь: тощий, ярко-рыжий сверху и возвышаюсь над всеми прочими.

– Наши записи очень, очень стары, – начала она. – Бетти говорит, что у вас этот возраст обозначается словом «тысячелетия».

Я почтительно кивнул.

– Мне не терпится на них взглянуть.

– Они не здесь. Нам придется пройти в Храм – их нельзя оттуда выносить.

Неожиданно я насторожился.

– Вы ведь не возражаете против того, чтобы я их копировал?

– Нет. Я вижу, что вы относитесь к ним с уважением, иначе ваше желание не было бы так велико.

– Превосходно.

Это, похоже, ее позабавило. Я спросил, что именно она сочла таким смешным.

– Выучить Высокий Язык для пришельца может оказаться не так просто.

Осознание было мгновенным.

Никто из первой экспедиции не подошел настолько близко. Мне неоткуда было знать, что дело придется иметь с двумя языками – не только с повседневным, но и с классическим. Я частично усвоил их пракрит, а теперь мне предстояло выучить весь санскрит.

– Ух! и проклятье!

– Прошу прощения?

– Это непереводимо, М’Квайи. Но представьте себе, что вам пришлось бы спешно учить Высокий Язык, и угадаете смысл.

М’Квайи вновь усмехнулась и велела мне снять ботинки.

Она провела меня через альков…

…во взрыв византийского великолепия!

* * *

Никто из землян прежде не бывал в этом помещении, иначе я бы об этом слышал. Картер, лингвист первой экспедиции, при помощи некой Мэри Аллен, врача, изучил всю известную мне теперь грамматику и вокабуляр, сидя скрестив ноги в прихожей.

Мы понятия не имели, что такое существует. Я жадно огляделся. В убранстве ощущалась крайне сложная эстетическая система. Нам придется пересмотреть все наши представления о марсианской культуре.

Во-первых, потолок был куполообразным, на консолях; во‐вторых, по бокам стояли колонны с выпуклыми каннелюрами; в‐третьих… а, черт! Это место было огромным. Роскошным. По обшарпанной наружности о его существовании догадаться было невозможно.

Я наклонился, разглядывая позолоченную филигрань на церемониальном столике. М’Квайи, судя по виду, восприняла мое напряженное внимание с некоторым самодовольством, но в покер с ней играть я все равно не сел бы.

Стол был нагружен книгами.

Я проследил пальцем ноги узор напольной мозаики.

– Весь ваш город заключен в этом единственном здании?

– Да, оно уходит глубоко в гору.

– Понятно, – ответил я, ничего не понимая.

Я не мог попросить ее о персональном туре – пока что.

М’Квайи подошла к маленькому стулу возле стола.

– Начнем вашу дружбу с Высоким Языком?

Я пытался зафотографировать зал глазами, зная, что рано или поздно должен буду каким-то образом протащить сюда фотоаппарат. Оторвав взгляд от статуэтки, я резко кивнул.

– Да, представьте меня.

Я сел.

На протяжении следующих трех недель алфавитные жучки гонялись друг за другом под моими веками всякий раз, когда я пытался заснуть. По безоблачному лазурному водоему неба шла каллиграфическая рябь, когда я пробегался по нему глазами. За работой я пил кофе квартами, а в перерывах на кофе смешивал себе коктейли из «Бензедрина» с шампанским.

М’Квайи наставляла меня по два часа утром, а иногда – еще по два вечером. Еще четырнадцать часов в день я упражнялся самостоятельно, как только набрал достаточный ход, чтобы заниматься этим в одиночку.

А по ночам лифт времени уносил меня на самые нижние его этажи…

* * *

Мне снова было шесть, я учил иврит, греческий, латынь и арамейский. Мне было десять, я украдкой заглядывал в «Илиаду». Когда папочка не вещал об адском пламени, сере и братской любви, он учил меня тащиться от Слова – в оригинале.

Боже! На свете так много оригиналов и так много слов! В двенадцать лет я начал указывать на мелкие расхождения между тем, что он проповедовал, и тем, что я читал.

Фундаменталистский напор его ответа не терпел возражений. Это было хуже любой порки. После этого я стал держать рот на замке и научился ценить ветхозаветную поэзию.

…Господи, я прошу прощения! Папа… сэр… я прошу прощения!.. Этого не может быть! Этого не может быть…

В тот день, когда мальчик выпустился из средней школы, с наградами за изучение французского, немецкого, испанского и латыни, Папочка Гэллинджер сказал своему четырнадцатилетнему, шестифутовому пугалу-сыночку, что хочет, чтобы тот стал священником. Я помню, как его сыночек увиливал.

«Сэр, – сказал он, – мне бы вроде как хотелось поучиться самостоятельно годик-другой, а потом пройти подготовительные курсы по теологии в каком-нибудь гуманитарном университете. Мне кажется, я еще слишком юн, чтобы вот так прямо идти в семинарию».

Глас Божий: «Но ты наделен даром языков, сын мой. Ты можешь проповедовать Евангелие во всех землях Вавилонских. Ты рожден, чтобы стать миссионером. Ты говоришь, что юн, но время проносится мимо тебя, как ураган. Начни раньше, и насладишься дополнительными годами служения».

Дополнительные годы служения были дополнительными хвостами для терзавшей мою спину кошки. У меня теперь не получается представить себе его лицо; совсем не получается. Быть может, потому, что в то время я всегда боялся на него взглянуть.

А спустя несколько лет, когда он умер и лежал, одетый в черное, в окружении букетов, в окружении рыдающей паствы, в окружении молитв, покрасневших лиц, носовых платков, похлопывающих по плечам рук, скорбнолицых утешителей… я посмотрел на него и не узнал.

Мы встретились за девять месяцев до моего рождения, этот незнакомец и я. Он никогда не был жесток – строг, требователен, презрителен к чужим недостаткам – но никогда не жесток. А еще он был всем, что было у меня вместо матери. И братьев. И сестер. Он смирился с тремя годами, проведенными мною в университете Святого Иоанна, – скорее всего, из-за названия, – и так и не узнал, каким вольным и упоительным было это место на самом деле.

Но я никогда его не знал, а теперь человек на катафалке ничего от меня не требовал; я был волен не проповедовать Слово. Но теперь мне этого хотелось – в ином смысле. Мне хотелось проповедовать то слово, которое никогда не сумело бы сорваться с моих губ, пока он был жив.

Осенью я не вернулся проходить последний курс. Мне было оставлено небольшое наследство, и пришлось повозиться, чтобы получить его в свое распоряжение, поскольку мне не исполнилось еще восемнадцати. Но я справился.