Вы оставили меня тварям III

Первый внедорожник выскочил слева, подрезая нас к обочине. Стрелок высунул дуло пистолета через окно. Пуля выбила остатки стекла в водительской двери, осыпав меня осколками и стекловатной пылью. Аня закричала, прижимаясь к приборной панели. Десятилетняя девчонка с глазами старого волка, который уже понял: здесь не спасут, здесь будут убивать.

— Держись! — я перехватил руль за нижний край, чтобы обод не вывернул руку, когда ударят снова. Хотя знал, что она держится сама. Крепче меня. Аня прижала ладонь к замку ремня, проверила, не отстегнулся ли от рывка, и вернула её к ранке.

Шина лопнула с хлопком, похожим на выстрел из танковой пушки. Грузовик занесло. Металл заскрежетал, цепляясь днищем за асфальт, искры брызнули в темноту вечерней магистрали. Я повернул руль против заноса, упираясь левой ладонью в обод. «Сцепка» тянула вес ниже, удерживая фургон от опрокидывания. Быстрее он от этого не ехал. Мы стали мишенью. Неуклюжей, медленной, огромной мишенью. Я увидел правый внедорожник вплотную к Аниной стороне и понял: сейчас либо их отодвинуть, либо они доберутся до неё через окно.

Второй внедорожник поравнялся с правым бортом. Из его окна высунулся крупный боец в тактической броне. Он не стрелял. Просто смотрел на меня, оценивая шансы. И улыбался. Я уже хотел отвернуться к дороге — не дам ему видеть, как тяжело мне держать руль. Вместо этого посмотрел прямо на него. Пусть улыбается. Сам подъехал достаточно близко.

— Хватит возиться, — я выставил левый локоть ниже, зажал обод между ладонью и коленом на миг, чтобы перехватить. Язык заплетался от перегрузки нервной системы. — Пора менять правила.

Я ударил по тормозам ногой, повернул руль к внедорожнику справа и удержал вес фургона новым навыком. Передняя часть просела, но не пробила асфальт. Шины продолжали скользить, и я направлял этот снос туда, где был чужой капот, не Анина дверь. Сцепка не рулила за меня. Она давала достаточно опоры, чтобы я довернул.

Грузовик шарахнулся в сторону, тараня второй внедорожник.

Звук был отвратительным. Смятый металл, хруст пластика, визг срывающейся резины. Бронированный джип перевернулся, кувыркаясь по асфальту, как игрушечная машинка, которую толкнул ребенок. Я услышал крик того здоровяка, но он оборвался раньше, чем машина завершила свой путь.

Я не смотрел, сколько он перевернулся. Держал правый борт грузовика выше, пока нас тащило по инерции. В щели окна Аня зажмурилась. Ремень был застёгнут. Я впервые за весь поворот сумел вдохнуть.

Тишина длилась секунду. Потом снова заработал мотор грузовика, кашляя и плюясь черным дымом. Кабина держалась, но через выбитое лобовое стекло хлестала снежная крупа. Я посмотрел в зеркало. Первый внедорожник остановился за кабиной, в трёх метрах от моей подножки. Из него вышли двое. Один держал автомат. Второй — нож. Они шли к нам медленно, уверенно. Профессионалы. Им не нужен был транспорт, чтобы добить раненого зверя.

— Леша? — голос Ани дрожал, но она не плакала. Она проверяла прочность ремня безопасности. — Ты сломал им ноги?

— Почти, — я отодвинул повисшую дверь ногой, выставил левую стопу на подножку. Аня опять натянула ремень, убедилась, что держит. — За спинкой пока. Ко мне не выходи.

Нужно было выйти. Нужно было закончить это здесь, пока они не подтянули тяжелую технику или снайперов. Пока «Северный Меридиан» или эти частники-коллекторы не поняли, что их жертва кусается слишком сильно.

Я спрыгнул на мокрый асфальт. Колени подогнулись, когда я почувствовал вибрацию от шагов идущих ко мне врагов. Сцепку с машиной я отпустил, иначе она тянула бы мою ладонь обратно к рулю. Своего веса и усталости хватало без неё. Повисшая водительская дверь закрывала меня от прямого выстрела. Я присел за ней, нашёл ботинком подножку. Из-за неё он должен будет обойти. Вот тогда я двинусь.

Стрелок поднял автомат.

— Стоять! — крикнул он. Голос хриплый, сорванный.

Я не стоял. Я двинулся.

Путь до них составлял три метра. Три метра жизни. Я упёрся левой ладонью в край подножки, удержал Хваткой. Подтянул ногу. Стрелок шагнул в сторону, чтобы увидеть меня из-за вывернутой дверцы. Боль в предплечье прострелила до локтя, но я не отпустил опору раньше толчка. Глеб помог выдохнуть и двинуться, не сбившись на панический вдох. Не удар по асфальту. Одна опора и один рывок.

Стрелок нажал на спуск. Очередь ушла выше, в край кабины: я уже толкнулся от подножки и пригнулся под его ствол. Я оказался прямо перед ним. Его глаза расширились. Он ожидал увидеть мишень, а увидел лицо маньяка, который решил убить его голыми руками. Левой я схватил цевьё, отвёл дуло от Аниной стороны и навалился всем весом.

Я прижал автомат к краю подножки своим коленом, освободил левую ладонь и схватил его за горло. «Хватка» сомкнулась. Не душил. Сжимал. Как пресс. Он попытался выдернуть приклад мне в живот, но оружие застряло под нашими телами. Мы упали вместе. Я сверху. Он подо мной. Правая рука осталась под перевязью — после падения я едва не заорал, но глотнул крик, не разжимая пальцев.

Удар головой в нос. Хруст хрящей. Кровь брызнула на мое лицо, теплая, соленая, живая. Стрелок задергался, выплевывая зубы. Я не отпускал горло. Чувствовал, как под моими пальцами ломается трахея. Это было мерзко. Это было эффективно.

Я убивал этого человека, как собаку, валяясь в грязи и крови. Он видел Аню за моей спиной и всё равно стрелял. Я не отпускал горло, пока он не перестал рваться к автомату. Это была моя рука, мой выбор, не требование Наследника. Дуло осталось в грязи. До девочки он больше не доберётся.

Второй боец, тот, с ножом, замер в двух метрах. Он не атаковал. Он смотрел на меня с интересом. Крупный, лысый, с татуировкой паука на шее. Командир группы? Или просто мясник?

— Хорошая техника, — сказал он спокойно, перекладывая нож из руки в руку. — Кубраков учит своих учеников драться в грязи?

— Я сам себе ученик, — просипел я, поднимаясь. Горло саднило, моё дыхание свистело от боли, а стрелок ещё дёргался у подножки. Я поднялся, упираясь коленом в его автомат, и отодвинул оружие под колесо.

Командир усмехнулся. Шагнул вперед.

— Тогда ты плохой учитель. Ты оставил свидетеля.

Он указал на кабину грузовика. Там сидела Аня. Смотрела. Видела все.

Он смотрел мимо меня, в кабину. Я не успел скрыть от Ани того, что она уже видела. Но между ножом и ею ещё мог встать. Я сделал шаг влево, закрывая пассажирскую сторону. Не уходить за его плечо. Не выпускать окно из виду.

Командир атаковал. Нож летел точно в глаз. Я отклонился, потянул край повисшей дверцы левой и подставил металл под удар. Нож скользнул, высекая искру. Я бросил дверцу, перехватил его запястье Хваткой, вдавил в стойку кабины. Новый навык держал вес двери, пока я уже держал другую руку. Только два предмета. Не всё сразу. Острие не повернулось к Ане.

Командир удивился. Его реакция сбояла на долю секунды. Этого хватило.

Я выкрутил его кисть. Нож выпал под колесо. Я отпустил запястье, толкнул его грудью и схватил левой за бедро. Дверца всё ещё давила ему на бок, удерживаемая Сцепкой. Я дёрнул вниз, подсёк опорную ногу. Командир рухнул. Пятка скользнула по луже, и он грохнулся спиной об асфальт. Я отпустил дверь. Пусть падает на него, а не тянет мою кисть.

Но он был готов к этому. В падении он выхватил из-за пояса гранату. Выдернул чеку.

— Давай, герой! — заорал он.

Время остановилось. Глеб говорил: «Убей». Хмурый кричал: «Защищай». Я слышал оба голоса, накладывающиеся друг на друга, создавая какофонию боли.

Граната лежала между нами. Секунды считывались в миге вечности. Я не мог оторвать от неё глаз. Такая маленькая; ноги сами готовились отшагнуть, словно это поможет. Я остановил себя у подножки. Отступлю я — открытой останется кабина.

Я не мог убежать. Аня была рядом. Граната могла задеть кабину.

Я увидел рычаг на асфальте: он уже отскочил от гранаты. Теперь времени не было. Я пригнулся у водительской подножки. Только кузов между ребёнком и осколками. Граната лежала внизу. Тело стрелка рядом. Хмурый подсказал, за что держать; новое эхо — как заставить тяжесть не отступать под моей рукой.

Я схватил ворот умирающего стрелка левой рукой, подтянул его на гранату. Сцепил тяжёлое тело с асфальтом, чтобы не скатилось. Командир потянулся убрать его, и я ударил пяткой в грудную клетку. Уперся другой ногой в подножку, удерживая свой толчок. Это был не удар. Это был таран. Он отвалился от меня, а я нырнул за вывернутую дверь, прижал голову к колесу.

Грохот.

Осколки врезались в тело стрелка. Оно приняло часть, остальное застучало в низ кабины и подножку. Взрыв толкнул меня в колесо, в левое плечо впился осколок, кровь залила рукав. Голова гудела, мир качался. Я поднял левый локоть — двигается. Рана жгла, но рука ещё слушалась. Правую я не вынимал из перевязи.

Командир был жив. Он лежал, кашляя кровью, но его руки дрожали. Он достал пистолет.

— Сука, — прохрипел он.

Я встал. На ногах держался с трудом. Синие пятна на руках пульсировали, распространяясь выше локтей. Побочный эффект перегрузки.

Он нажал на курок. Щелчок. Осечка — или магазин перекосило от удара. Я не собирался ждать, пока он разберётся.

Я подошел ближе. Он смотрел на меня снизу вверх. В глазах не было страха. Была ненависть. И расчет. Он понимал, что проиграл.

— Ты заплатишь, — он дёрнул затвор, приподнял ствол ко мне. — Морозов...

Глава 4

Я ударил его ногой в челюсть. Раз. Два. Три раза. До хруста костей. До тишины.

Я добил его, глядя на руку с пистолетом. Она перестала двигаться только после третьего удара. До этого он всё ещё пытался поднять ствол. Я не собирался проверять, сколько раз ему понадобится дёрнуть затвор, чтобы выстрелить в девочку. Я ногой отшвырнул пистолет под колесо и встал между ним и дверью. Ствол ещё секунду назад смотрел туда, где сидела Аня. Больше не будет.

Я стоял над ним, тяжело дыша, глядя на свои окровавленные руки. Внутри ничего не екнуло. Ни совести, ни вины. Только пустота. И чувство удовлетворения от выполненной задачи. Я ждал, что меня сейчас вывернет, как вывернуло бы раньше от одного хруста под ногой. Не вывернуло. Носком я ещё раз отодвинул оружие, хотя оно уже лежало под колесом, и только тогда понял, что ищу себе дело, лишь бы не смотреть на его лицо.

— Леша? — голос Ани дрожал. Она открыла дверь кабины.

Я обернулся. Она смотрела на труп командира. Потом на меня. Ее лицо было каменным. Детским лицом, застывшим в маске взрослого равнодушия.

— Он мертв? — она держалась обеими руками за дверную ручку, наклонилась вперёд, чтобы увидеть меня. До тела не дошла.

— Да, — я поднялся на подножку, закрывая ей мёртвого человека собой.

— Хорошо. Папа говорил, что плохие люди должны быть мертвыми.

Этот ответ ударил сильнее любой пули. Хотелось сказать: не говори так. Будто ей, а не мне нужно было сейчас объяснять, что здесь произошло. Я прикусил губу. Я уже повернулся к рулю и снова обернулся. Аня смотрела вниз, на погибшего, потом на меня. Что мне ей ответить? Спорить с её отцом, чьи последние слова всё ещё жили у меня в голове? Я заслонил ей дорогу рукой.

— Смотри на меня. Мы ещё едем.

Она перевела глаза на мою ладонь и отступила к сиденью. Я дал ей время пристегнуться. Два вдоха — столько мог дать, прежде чем снова тронуть машину.

Издалека послышался звук двигателя. Ещё один грузовик наемников прибыл на место аварии. Тот, который ударил нас сзади, оставался с разбитым мотором. Фары осветили дорогу, слепя глаза.

Я сел обратно в свою машину. Кабина была грязной, в крови и пыли. Аня забралась внутрь, пристегнулась молча.

— Едем, — сказал я.

Я снова свёл пусковые контакты через тряпку, завёл двигатель. Грузовик заурчал, жалобно и мощно одновременно. Я развернулся на дороге, волоча лопнувшую шину на ободе, блокируя проезд второму грузовику, который пытался объехать завалы.

Водитель второго грузовика затормозил. Вышел наружу. Маленький, нервный человек в очках. Командир? Нет, исполнитель.

— Что вы натворили?! — заорал он, размахивая руками. — Это контракт! Легальный контракт!

Легальный. Долг водителя. Коллекторская служба. Все сходилось.

— Где долг? — спросил я, открывая дверцу.

— В документах! В бардачке! Он должен был заплатить! — водитель попятился к своей кабине. Выдернул оттуда лист, протянул мне, будто это могло остановить руку, которую он видел в крови.

Я взял этот документ. Прочёл имя водителя, номер договора и строку, в которой пытались поставить дочь рядом с имуществом. Достал телефон, снял страницу левой, прижав её локтем к дверце. Проверил, читается ли номер. Потом порвал лист пополам. Обе половины сложил и сунул в карман. Ему хотелось, чтобы я признал бумажку. Я признавал человека в кабине.

— Долга нет, — я поднял руку между ним и Аней. — Есть груз.

— Это копия! Договор действует! — он тыкал в мой карман, но ближе не подходил.

— Не с неё, — я закрыл ему вид на девочку плечом. — Деньги ищи у тех, кто тебя сюда послал. За ней ещё раз полезешь — не останется и этой копии.

Договор не исчез. Чужие счета тоже. Зато он убрал руку и шагнул с моей дороги. Сейчас мне нужно было именно это.

Я вернулся в кабину. Аня смотрела на меня.

— Почему ты не убил его? — Аня перехватила ремень, чтобы пропустить меня к рулю. Пальцы не отпускали ткань, она всё ещё смотрела на человека за окном.

— Потому что он не боец. Он мусор, — я выбрался на своё место, поставил ладонь на рычаг. — Стоит и бумажкой машет. Пусть машет подальше от тебя.

Я дал газ. Грузовик рванул вперед, навстречу свету фар встречного транспорта. Нужно было уйти с места преступления. Нужно было найти безопасную зону. Но прежде всего — нужно было понять, куда ехать.

Парковка торгового центра маячила впереди, как остров спасения среди океана опасности. Я свернул туда, чувствуя, как синие пятна на руках начинают зудеть, превращая кожу в жесткую, чужую поверхность. Цена силы росла. И счетчик времени тикал.

---

Цена веса

Я поставил грузовик за мусорными контейнерами, отпустил рычаг и снял новую силу с машины. Грузовик хрипел, как астматик с пробитым легким. Из-под капота сочилась желтоватая жижа, смешиваясь с кровью и дизельным топливом на асфальте. Я сидел за рулем, вцепившись в него побелевшими пальцами, но они уже не слушались. Не от усталости. От холода. Синие пятна, расползшиеся по предплечьям после того, как я превратил машину в таран, теперь пульсировали где-то под кожей, отдавая тупой, ноющей болью в костяшки. Казалось, будто мои руки медленно замораживают изнутри, заменяя плоть чем-то тяжелым, инертным, чужим.

— Ты живой? — Аня наклонилась к моей щеке, словно хотела проверить дыхание и боялась поднести руку. Голос прозвучал слишком громко в тишине кабины.

Я повернул голову. Девочка, лет десяти, сидела на пассажирском сиденье, обхватив колени руками. На её лбу красовалась ссадина, а грязные волосы прилипли к щекам. Она смотрела на меня не с благодарностью спасенной, а с тем настороженным холодом, который бывает у детей, выросших там, где взрослые режут друг друга ради кошельков.

— Живой, — соврал я про то, как себя чувствую. Поднял левый большой палец, показал ей — слушается. Голос сорвался в хрип. Горло саднило от дыма и криков.

Я попытался разжать челюсти, чтобы проверить, целы ли зубы. Целы. Но правая рука... Правая рука стала чужой. Пальцы сводило судорогой. Я посмотрел на свои ладони. Под ногтями почернели кровь и грязь, вены вздулись синими линиями на фоне бледной плоти. Это было побочное действие «Сцепки» — так мне казалось: после каждого усилия пальцы холодели сильнее. Водитель умер, передав мне своё эхо, и теперь это наследие требовало платы телом. Я не знал, сколько ещё смогу держать руль. Сжимал ладонь, разжимал, ловил хотя бы это движение. Сначала перевязать Аню. Потом достать рацию. Не пытаться удержать всё сразу.

— Нужно выйти, — я перетянул пакет аптечки из кармана на панель, чтобы она увидела. Больше говорил себе, чем ей. — Ногу тебе перевяжем.

Девочка не пошевелилась. Она только крепче прижала колени к груди.

Я толкнул повисшую дверь. Нижняя петля скрипнула, требуя усилия, которого у меня почти не осталось. Выбрался наружу, опираясь на бортик кузова. Воздух здесь, на задней парковке торгового центра у заброшенного склада, пах гарью и сырой землей. Дождь моросил мелкой пылью, оседая на стекле кабины.

Мои руки дрожали. Я забрал с панели пакет аптечки, вытащил две салфетки и бинт, сел на бордюр. Аня осталась наверху, посмотрела на лужу под подножкой. Я подставил левое предплечье, чтобы не хваталась за окровавленные пальцы, помог спуститься. Она шагнула на бордюр, села рядом. Не ревела. Только придерживала голень и смотрела, что я буду делать.

— Пятку сюда, — я показал на своё колено. Она поставила. Я осторожно отлепил её рукав от пореза. Кровь опять выступила, но не струёй. Прижал чистую салфетку, подождал, пока Аня перестанет дёргать носком.

Зубами я удерживал край бинта, пока левой обматывал голень. Правой мог лишь прижать ткань к колену, не подняв локтя. Аня держала свободный конец, сама протянула мне, когда понадобился. Боль ударила в левое плечо, заставив скривиться. Синие пятна оставались на кистях. Каждый удар сердца отдавал гулом в ушах, будто внутри меня работал дизельный генератор.

Я прижал другую салфетку к рассечённому левому плечу, прихватил поверх ткань куртки широкой полосой бинта. Дёргать осколок на парковке не стал. Пусть остаётся, только бы кровь не шла по рукаву. Аня держала пакет на коленях, пока я убирал остаток. Теперь перевязи было две, а рабочих рук по-прежнему полторы. От этого даже захотелось смеяться. Не вышло.

— Кто ты? — она передвинула аптечку с коленей ко мне, поглядывая на перевязь. — Кроме Лёши.

Я обернулся. Лицо было перекошено от боли, но я заставил себя говорить ровно. Техника дыхания Глеба, которую я пытался имитировать, давала лишь иллюзию спокойствия. Сердце билось в режиме турбо, готовое разорвать грудную клетку.

— Я убил тех, кто хотел тебя забрать, — я убрал пустую салфетку, чтобы она не трогала кровь. Аня смотрела на салфетку в моих пальцах. Я скомкал её, убрал в пустой пакет. Про людей, которых оставил на дороге, ничего утешительного добавить не мог.

Она не заплакала. Она засмеялась. Тихо, злобно, как старуха. Смеялась и теребила край бинта на ноге. Я придержал её запястье, чтобы не сорвала.

— Они не хотели меня забрать. Они пришли списывать долг, — она повернула тонкую кисть под моей ладонью, посмотрела на след красного рукава. — Так сказали. Они всегда так говорят.

Я замер, держа край бинта.

— Какой долг? — я отпустил её запястье, положил ладонь на бордюр между нами. Не подгонять. Пусть договорит сама.

— Папин. Он должен был коллекторам. Много. И когда он не смог заплатить деньгами... — она пожала плечами, показывая тонкие запястья. Пальцы прятались в рукавах, но она вытащила их, будто мне нужно было увидеть, что кроме неё ничего нет. — ...у них остался только товар. Я. Товар стоит дешевле денег.

Слова упали в голову как кирпичи. Я смотрел на её запястья и никак не мог вернуться к лицу. Она показывала их, как показывают пустые карманы. Всё, что осталось для расчёта. Все эти наемники, эта охота, этот бой... Нет, не всё сходилось. Трое из седана шли за мной ещё до КамАЗа. Водителя с дочерью ловили другие — те, у кабины, с бумагой. На дороге наши две беды сцепились крепче, чем шина с настилом. Это могла быть обычная криминальная разборка. Мелкая, грязная, бытовая. Но мне её уже не обойти. Я принял его эхо. Значит, принял его последнюю просьбу. Не счёт коллектора. Дочь, которую он не отдал им живым и теперь не отдаст мной.

Правило Наследника работало безотказно: берешь силу — берешь волю мертвого. А воля этого водителя требовала одного: довезти дочь до безопасности. В его памяти мелькало школьное крыльцо, тёплое окно возле вахты. Я не мог узнать по чужой картинке, кто там ждёт. Придётся спросить. Не въезжать на дымящем КамАЗе туда, где за девочкой могут стоять те же люди.

Я вытянул рацию из-за пояса, положил на бордюр. Корпус треснул, когда я падал у подножки, но динамик хрипел. Статический шум прерывался голосами.

Я потянулся к рации, чувствуя, как синие линии на руках горят огнем. Пальцы не слушались, я схватил рацию левой рукой, прижав ее к уху.

— Сектор четыре чист. Объект подтвержден, — сухой, безэмоциональный мужской голос пробился сквозь помехи. — Груз не вышел на связь. Повторите статус.

Кровь отхлынула от лица. «Объект подтвержден». Они знали. Или говорили сейчас о другом человеке. Я слушал, надеясь вытащить имя, адрес, хоть что-нибудь. Эта засада могла быть частью чего-то большего, чем просто выбивание долга. Если кто-то проверял, насколько сильно новое эхо влияет на носителя, я только что дал прекрасный ответ. Но по двум словам нельзя было назначить заказчика. Я придвинул рацию, дождался следующего запроса.

— Полина? — прошептал я, доставая из кармана телефон Ратмана. Экран был разбит, сеть ловила еле-еле, один полосатый сегмент связи. Я набрал номер, сохраненный в контактах как «Шадрова». Гудки тянулись бесконечно. Затем щелчок. Тишина. Индикатор сети пропал. Глушат? Или аппарат после всех ударов сдался? Я ещё раз поднял телефон, попробовал на открытом воздухе. Не пошло. Убрал в карман, достал Димин кнопочный. На нём тоже мигало: «Поиск сети».

Я вернул внимание к рации. Диспетчер продолжал ждать ответа.

Если я молчу, они придут сюда. Если я скажу правду — тоже придут. Единственный шанс — соврать так убедительно, чтобы они потеряли след.

Я положил большой палец на кнопку микрофона и не сразу нажал. Сначала выдохнул; получился жалкий сип. Ещё раз. Глеб помог удержать ритм, но слова всё равно придётся произносить мне. Я представил, как диспетчер услышит этот сип и начнёт переспрашивать. Нет, ему нужен раздражённый человек с плохой связью, не загнанный мальчишка. Я включил микрофон на следующем выдохе. Боль в руках никуда не делась; зато голос больше не подскакивал на каждом ударе сердца.

— Здесь сектор семь, — я прижал рацию к воротнику, чтобы ткань съела часть голоса, искажая его кашлем. — Груз поврежден. Машина в канализационном коллекторе. Нет сигнала. Повторите запрос.

Тишина на другом конце длилась вечность. Потом диспетчер ответил, раздраженно:

— Принято. Ожидай инструктаж. Не двигайся.

Он купился. Или сделал вид, что купился. Теперь у меня было несколько минут, прежде чем они поймут, что их водят за нос.

Я опустил рацию и повернулся к девочке. Она сидела неподвижно, наблюдая за мной с выражением, которое я не мог прочитать. Страх? Надежда? Или расчет? Я протянул руку за аптечкой; она отдала, но не отодвинулась. Значит, хотя бы от меня сейчас не бежит.

— Как тебя зовут? — я споткнулся на собственном вопросе: уже слышал. Умирающий говорил только её имя, а я держал в голове дорогу. — Аня ведь?

— Аня, — она поправила бинт поверх носка и подтянула ногу ближе, чтобы я снова не стал за него тянуть.

— Где твоя школа, Аня? — я раскрыл сложенный договор на колене, искал строку с её адресом, но смотрел на неё. — Папа вёз тебя туда?

Она назвала адрес. Старый район, окраина. Туда ехать три часа по вечерним пробкам. Три часа, пока мои руки будут остывать после каждого усилия.

— К кому? — я сложил половины документа, прижал их локтем.

— К маме Лизы, — Аня потянула ворот свитера выше, закрыла подбородок. — Она там работает. У продлёнки. Папе сказала: если опять придут, вези.

Я повторил адрес вслух. Она исправила номер дома, показала два пальца. Не первая школа, вторая. Я повторил уже правильно. Довезти — это не выбросить ребёнка у знакомой вывески. Найти ту женщину. Убедиться, что знает её.

Я подошел к грузовику и начал обыскивать кабину. Бардачок был заперт. Я применил «Железную хватку», но пальцы соскользнули с металла. Сила уходила. Каждое движение требовало невообразимых усилий, словно я тащил на себе бетонную плиту. Я присел на подножку, перевёл дух Глебом. Остаток силы нужен мне не для замка. Панель можно отжать ногой.

Вместо замка я ударил ногой по панели. Пластик треснул, открыв доступ к содержимому. Внутри лежали документы водителя, пачка сигарет и детская игрушка. Брелок в виде плюшевого медведя. Я взял его в руки. Медведь был дешевым, с оторванным ухом. Но когда я перевернул его, то увидел маленький светодиод, мигающий красным.